Дитя, привыкшее играть

      Да, не надо было вчера вспоминать о моей римской одиссее. Хотя в отличие от знаменитого хитреца, я так и осталась нетронутой. Но в этом нет никакой заслуги Родриго. Думаю, что люди, подобные покойной Хуане, могут обвинить меня в предвзятости. Кто я и кто кардинал Борджиа! Какая-то грязная бродяжка вызвала интерес одного из самых всесильных кардиналов Рима. Да ему никто не отказывает! А вообще интересный вопрос! При желании Родриго может заполучить почти любую женщину. Ну почти любую. Для своих лет он выглядит прекрасно. Наделён обаянием и красноречием. Так я думала до того, как он меня украл. Согласитесь, что смешно выискивать в своём похитителе нечто достойное восхищения. Главная жизненная задача сбежать, а не открывать неведомые добродетели в будущем насильнике. Папа может подтвердить мои слова. Но отец Клод никогда не узнает об этом. Характер у него такой, что может сгоряча наломать дров. Архидьякон вообще животных любит. Решит покормить рыб в Тибре испанским мясом. А мне как-то не хочется, чтобы жизнь такого незаурядного человека оборвалась из-за мрази в красной шапочке. Вы думаете, что я шучу. Не-а. Папа относится к категории людей, способных на исключительные поступки. Как добрые, так и злые. Кто кардинал Борджиа, а кто архидьякон Жозасский. То-то и оно. Теперь настроение ещё хуже, чем было до этого. Дорвалась до наливки, что называется. Всё же иногда мне кажется, что мы с Клодом кровные родственники. Как иначе объяснить, что мы предаёмся своим страстям, не зная меры? Хорошо ещё, что Клод не прикасался к плодам виноградной лозы. Я, в общем-то, тоже. Вина не пью, пиво презираю, вот ягодные наливки — иное дело. Даже Хатун заметила моё пристрастие, мало подходящее для тринадцатилетней юницы и обеспокоилась. Пишу, а самой смешно. Слова Хатун и обеспокоилась так же неуместны в одном предложении, как мой папа в объятиях шлюхи. Ну или какой-нибудь иной женщины. Но обо всём по порядку. Я думаю, что Родриго относился к категории мужчин, которым нравится сопротивление до последнего момента. Как ещё объяснить, что такой мужчина похищает понравившихся девушек и нередко берёт их силой. По словам Хуаны, мне ещё повезло. Обычно кардинал не тратит драгоценнго времени на ухаживания. Не знаю, чего во мне было такого необычного? Всё же рискну предположить, что дело не во мне. Просто у Родриго было соответственное настроение. Хотелось поиграть в любовь. А другим девушкам повезло меньше, потому что тогда достойным церковником владела не только похоть, но и жестокость. Что мне до Родриго? Об этом я упомянула, чтобы объяснить, почему мы с Хатун занимались более чем странными вещами. Я гляжусь в венецианское зеркало. При этих, совсем недавних воспоминаниях, мои щёки краснеют, словно у монастырской воспитанницы. А ведь я в свои четырнадцать лет знаю про отношения мужчины и женщины больше, чем папочка в свои тридцать четыре. Тот небось и обнажённых женщин видел только на страницах трактатов, а я… Словом, Хатун оказалась проницательной женщиной. Тогда мы только прибыли во Францию. Купили дом с садом в предместьях Парижа. Мама считала, что они поселятся в этом райском уголке с Филиппом и мы заживём счастливее прежнего. Я пришла в дикий восторг по вполне понятной причине. Как же я любила возиться в земле, ухаживать за растениями. Разве петрушка, лук, морковь, свёкла, чеснок, пастернак, шалфей, шпинат, укроп, огурцы, купленные на рынке, могут сравниться с овощами, которые я сама холила, лелеяла и выращивала? И, конечно, мой любимый девясил и скромные одуванчики, из которых получалось сладкое варенье. Нужно было только собрать триста цветков. Арифметику я знала превосходно. А уж к желтоватым цветочкам питала особую любовь. Но и цветы других расцветок стороной не обходила. Мы с Флораном разбили несколько клумб. Я выкопала в ближайшем лесочке фиалки, которые соседствовали с вестниками ранней весны — крокусами. Ну и конечно, дивные розы безоговорочно царили в нашем саду. На мой взгляд, Клод дал мне удачное второе имя. А вот за первое его никогда не прощу. Жалко, с одной стороны, что у папы нет врагов. Как бы ему понравилось, если бы я его величала именем ненавистного человека? Все сошлись во мнении, что я похожу на сей редкостный цветок. Красивая и опасная. Роза с шипами. Флоран был влюблён в Фьору. Нет, не так. Садовник любил графиню так, как верующий любит Мадонну. Само собой, к этому чувству примешивалась и вполне земная любовь. Я знала, что порой мечтательный юноша спал с Хатун, к которой был по-своему привязан. Хатун в свою очередь тоже не была безумно влюблена в Флорана. Ей нравились занятия любовью, а главное — внимание привлекательного и нежного юноши. Но впервые в жизни Хатун влюбилась совсем недавно. Тут стоит подробнее рассказать об этой девице. Вообще Хатун в довольно молодом возрасте уже вышла замуж, овдовела, пережила насилие, сошлась с Флораном, а после бросила его ради не очень достойного мужчины. Они с мамой были ровесницами, подругами и наперсницами. Но мне казалось, что татарка является моей ровесницей. Это в лучшем случае. Она любила детей, котят, молоко, а главным образом — внимание к собственной персоне, за которое платила сторицей. Я пишу о сей девице в прошедшем времени, но надеюсь, что красивая и недалёкая пташка найдётся. О её смерти ещё невыносимее думать, чем о моей собственной. Ибо в последнее время мне и жить-то не хочется. Порой Хатун казалась мне надоедливой, навязчивой, развратной, но она сумела меня избавить от некоторых страхов. Даже вспомнить забавно. Бесцеремонная татарка подошла ко мне и прямо в лоб вопросила. — Ты напиваешься, как ландскнехт, из-за того римского кардинала? Тут я не выдержала и грязно выругалась. — Какого… ты ко мне… При… Я знаю, чем ты занимаешься с Флораном. Эта распутница даже не смутилась, только кокетливо повела круглым, как луна, смуглым плечиком. — Когда мужчина тебя хочет — это величайшее счастье. Ещё лучше, когда желание является обоюдным. Хочешь, я тебе покажу, как это делается? Я задумчиво кивнула. Хочет Господь покарать — первым делом отнимает разум. Остальное само приложится. Я думала, что меня ожидает очередная дерзкая проказа неугомонной Хатун. Мы попеременно жили то в новом доме, то гостили на улице Ломбардцев у семейства Нарди. Отчего-то в последнее время сельская жизнь опостылела Хатун. Матушка была непривычно задумчивой. Леонарда ворчала хлеще старых цыганок, которых я знавала во времена скитаний. Думаю сторожевым псам понятно, почему я хотела в могилу отправиться после такой весёлой жизни. И вот мы с Хатун бредём в свете заходящего солнца, бросающими последние лучики на мостовые Парижа. Всё же хорошо быть свободной. Мне хотелось заплясать, как моя приёмная цыганская мать в былые времена. В Дижоне оборвалась её жизнь, а моё детство закончилось в Риме. Мы уже подошли к мосту Мон-Сен-Мишель. Наверное, Хатун решила показать мне город. Париж в лучах солнца, прощающегося с землёй. Я любила рассветы и закаты не меньше, чем золотистые соцветия. Золото. Солнце. Янтарные глаза папы. Жизнь, похожая на работу золотошвейки. Дивно, как хорошо ловкая брюнетка ориентируется в почти незнакомом городе. Я с неудовольствием заметила, что мы подошли к самому неприглядному домику, расположенном на мосту, застроенном домами. Нечто подобное я видела и в Лондоне. Никудышная лачуга среди добротных и приличных зданий смотрелась, будто сорная трава рядом с розами и лилиями. Хатун что есть силы постучала в дверь. Раздался скрипучий голос. Судя по всему, его обладательница могла пожаловаться на отсутствие передних зубов. — Кто там? Хатун громко ответила, изрыгая ужасные богохульства. — Клянусь телом господним! Головой господней! Чревом господним! Эх, папы на неё нет. Дверь мгновенно распахнулась. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Теперь старая карга предстала перед моими очами. Её облик не обманул моих ожиданий. Как есть древняя ведьма из цыганских легенд. Убранство этого домика было ещё прекраснее хозяйки. В свинарнике и то намного чище. Копоть на потолке, паутина на стенах, грязь намертво сроднившаяся с полом, как вьюн с вишнёвым деревом, мебель, больше пригодная для растопки камина, чем для сидения или лежания. Хотя камин развалился, словно трухлявое дерево. Хатун не без брезгливости попыталась положить новенькую монету в морщинистую, будто яблоневый ствол, ладонь старухи. Стоит ли говорить, что руки этой милейшей особы были ненамного чище её обиталища. Бабулька попробовала монету на зуб, а после титуловала Хатун благородной дамой и проводила в лучшую, по её словам, комнату. Не знаю, не знаю. Мы взобрались вверх по лесенке. На канате плясать — и то надёжнее. В лучшей комнате, которая носила имя Святой Марты нас, то есть Хатун уже дожидался настоящий красавец. Я уже видывала этот образчик доблести, верности и безукоризненной прелести. Казалось, что сей величественный, сверкающий и сияющий очарованием кавалер по ошибке оказался в грязном вертепе. Здесь среди паутины и грязи его красота сияла ещё контрастней и притягательнее, чем в покоях знатных дам. Если благоуханная и пышная роза произрастает в окружении белоснежных лилий либо кудрявых гиацинтов, виденных мною в одной восточной стране, то никто особо не восторгается её неземной красой. Но стоит царице цветов оказаться за оградой сада, как люди готовы передраться за обладание дивным цветком. Солнце светит для всех. Только богачи не замечают его благодати. Ласковое, жёлтое, как девясил, светило может уделить внимание и служанке. Такой как Хатун. Одуванчик тянется к солнцу не меньше, чем капризная лилия. Фьора хоть и горевала по Филиппу, но усиленно занималась устройством моей судьбы. Я должна была общаться с девушками моего круга. Так я стала вхожа в дом Гонделорье, расположенный аккурат напротив собора Парижской Богоматери. Каждый раз, когда я видела фигуру приёмного отца на Северной башне, то моё глупое сердце начинало биться с быстротой поспевшего яблока, падающего с родимой ветви. Порой красивый офицер, который являлся женихом дочери хозяйки дома, игриво подмигивал мне. О, такие люди любой знак расположения воспринимают на свой счёт. Неужели этот вальяжный аристократ и является новым любовником Хатун? Похоже на то. Я думала, что Феб, так звали это живое воплощение мужской, почти животной красоты и тщеславия, смутится или перепугается моего вида и вскочит с дряхлого сундука, на котором расположился его стройный зад. Какое там! Самодовольный шевалье только подкручивал светлые усы. Этот жест разрушил волшебство. Красавец преобразился в мерзкого таракана. Не люблю усатых мужчин. Наконец-то принц, обратившийся в мерзкое насекомое, подал свой пьяный голос. — Я жду тебя уже четверть часа. Но твой сюрприз, кошечка, не лишён оригинальности. Я должен… — Нет-нет, мой Феб, это не то… Думаю, что эта фраза вызвала бы сильное недовольство Флёр-де-Лис, так звали невесту офицера. Уж, она-то имела полное право звать жениха СВОИМ Фебом. Интересно и другое. Хатун зовёт любовника по имени, а он титулует её кошечкой. Мне с тоской вспомнились не наши многочисленные котята, а рыжий забавник Плавт. И папа. Интересно, как бы он отреагировал, если бы увидел свою дочь в этом почти борделе? — Феб! Она просто посмотрит! Эта девочка мужчин боится! Поэтому всё должно быть идеально. — Рога Дьявола, — искренне возмутился Феб. — А когда было по-другому? Никто ещё не жаловался. Все женщины умирают от горя, когда я лишаю их вот этого… Шевалье с поразительной быстротой ибавил себя от одежды. Скажу как на исповеди. Ха-ха. На исповеди я как раз лгу. Так вот, скажу со всей правдивостью. Это показалось мне таким же прекрасным, как и его обладатель. Никакого сравнения с волосатым, как обезьяна Родриго. Да и размеры были более скромными. Человеческими. А орган кардинала больше напоминал член быка, который готовится оплодотворить корову. Как есть Минотавр. Я как заворожённая глазела на прекрасное мужское тело. Вот каким должен быть бог любви. Я заулыбалась. Даже Хатун поразила моя реакция. Только этой дурынде невдомёк, что так бы я могла любоваться на статую античного героя. По форме член Феба напоминал такие скульптуры, но по размеру значительно превосходил. Но меня это не пугало. Эх, был бы он свободным, имел ум и душу, как мой отец. Но я не из тех дурёх, которые влюбляются за красоту или «это». Хотя никого красивее я не увижу. Дальше развратный жених Флёр-де-Лис принялся ласкать ладное тело Хатун. Так опытный музыкант играет на лютне. И в этом деле офицер оказался хорош. Хотя тут они немного не совпадали. Феб любил подолгу ласкать женщин. Его «дружочек», как он ласково величал главную, самую важную и любимую часть тела, приходил в боевую готовность постепенно. А Хатун почти сразу была готова к любодейству. Но вот их прекрасные тела соединились. Я смотрела на странное взаимодействие. Стоны, крики, вздохи, всхлипы, телодвижения. Ничего интересного. Но по крайней мере я знаю, что есть красивые мужчины. И некоторые женщины получают удовольствие. Это зрелище меня скорее успокоило, чем взволновало. Феб смотрел на меня с торжеством. Дескать, ты не знаешь, от чего отказываешься. Мне стало противно. Как могла Хатун променять Флорана на это животное. Великолепное, замечу животное. Я безразлично подумала, что кровать не выдержит телодвижений влюблённой пары. Как же это скучно. Убраться, что ли? И тут внизу послышался какой-то шум. Будто молодую яблоню рубили острым топором. Крик хозяйки, который быстро затих. Звук падения тела. Скрип шагов по лестнице, прерываемый сладострастными вскриками Хатун. «Как животные», — подумала я. И в эту минуту раздался стук и знакомый до боли голос: — Жоаннес, открывай. Я знаю, что ты тут.