Дитя, привыкшее играть

Я металась по комнатушке, как неразумное животное при пожаре. Больше всего меня бесило, что любовнички абсолютно ничего не замечали, поглощённые этим скотством. Клод, очевидно, горел желанием пообщаться с беспутным братцем, поэтому принялся стучаться лезвием топора в дверь, ведущую в нашу комнату. Долго ли выдержат полусгнившие доски? Ответ напрашивался самый неутешительный. Дверь падёт под ударами архидьякона быстрее, чем капитан доставит удовольствие Хатун. Для меня позор хуже смерти. Потому я шагнула к окну. Прыгнула в прохладную воду и полную неизвестность. Я умею плавать. Не зря же мы жили рядом с озером. Этому искусству меня обучил граф де Селонже. Как же я цеплялась за его смуглую шею, похожую на мраморную колонну в первое время. Мне казалось, что тёмная вода несёт в себе погибель. Но от судьбы не уйдёшь. Вода была холодной, грязной и мутной. Как и моя жизнь. Первое время я только барахталась, как щенок, которого жестокие ребята бросили на глубину. Но после я поплыла. Интересно, заметила ли влюблённая парочка моё отсутствие? И тут же я оборвала себя? Нашла о чём думать? А Жеан-то каков! Выходит, что воспитание папы совсем не помогает. Следующая мысль неожиданно развеселила меня. Если каморка Святой Марты — лучшая комната в этом хлеву, то каковы же тогда остальные? А Жеан всё равно туда ходит. И это парень, мечтающий о графском титуле, ну или о замке Бревай, как минумум. Да в конюшне мадам Мадлен намного чище, чем здесь. А свиньи гораздо чистоплотнее женщины, по имени Фалурдель. Мокрая, грязная и разозлённая на весь мир я вернулась в дом Нарди. Добрый Флоран осторожно меня впустил, укоризненно, покачав головой. Всё было ясно и без слов. Мокрую одежду я сожгла в камине. Не хотелось даже, чтобы остались воспоминания об этой чёртовой ночи. Но вот теперь я вспоминаю обо всём, вскрываю свои нарывы и ковыряю затянувшиеся раны. Тогда мне было необходимо забвение. Теперь же я ворошу каждое воспоминание, как лесную траву в поисках сладкой земляники. Маленькие алые ягодки любят прятаться в зелени густой травы. Так и казалось бы незначительные на первый взгляд мелочи до поры до времени хранятся в нашей голове. Но порой разгадка кроется в самом незначительном. Это словно ключик, случайно оброненный в саду и погребённый под многочисленными упавшими с деревьев листьями. Тогда я заснула, едва моя голова коснулась подушки. А когда я проснулась, то солнце уже стояло высоко. Словно не веря своему счастью, я огдедела комнату. Позолота стен, чисто подметённые полы, окна, которые выходят не на реку, а в сад, а главное никаких лохмотьев паутины. И я почувствовала себя счастливой. Чтобы ощутить всю полноту и прелесть жизни, нужно преодолеть страшную опасность. Мы воспринимаем как должное летнюю жару, ветви, клонящиеся к земле под тяжестью плодов, пышность роз, белизну лилий, маковые поля, золотисто-лиловые ирисы, гроздья винограда, целебные травы. Но самые красивые и желанные растения — подснежники и первоцветы. Первый дар весны смертным. Я никогда не любила лилии. Возможно, в этом была вина папы. Сказанная им фраза про дочь надменной вдовы намертво врезалась в мою память. Я ощущала, что являюсь полевым цветочком, который неведомым волшебством принял форму чудесной розы. Я не имела права находиться в цветнике. Моё место в лесу. Потому порой я любила пропадать в лесах. Я не боялась диких зверей. Самые страшные хищники бродят среди нас. Однажды на опушке смешанного леса мне попался куст шиповника, усеянный ярко-розовыми цветами. Казалось, что в этом растении воплотилась моя душа. В душе я так и осталась язычницей, хоть и с младенчества ношу на груди крест. После всего что со мной случилось, не хочется верить даже в Рай. На что мне Эдемский сад, если вместе со мной будут соседствовать такие люди как наместник Святого Петра, его тёзка Гренгуар и Родриго Борджиа. О чём это я? Будто лгунья, мстительница, не умеющая прощать врагов, достойна райских кущей? В геенну огненную я тоже не верую. Ибо в противном случае Сикст Четвёртый был бы не наместником Бога, а самого Дьявола. Родриго Борджиа и Джулианно делла Ровере оказались достойными слугами антихриста. Как может служитель Бога одобрить убийство в храме? Мама поведала мне о том, что случилось с ней во Флоренции несколько лет назад. Выходит, что Игнасио Ортега, настоятельница монастыря, Маддалена и некоторые монахини более достойны адского пламени, чем иные приговорённые. Как же меня бесила безнаказанность донны Пацци! Ещё более невыносимой казалась мысль, что белокурая демоница всякий раз ускользала из тисков земного правосудия. По иронии судьбы фраза, которую бросил фанатичный испанец в адрес Фьоры полностью характеризовала Иерониму. Колдуны всегда стремятся казаться лучшими христианами. Поэтому я не верю, что в ином мире злодеи получат воздаяние. Кто наказал безбожников? Только Лоренцо Медичи, мстящий за убитого брата. Правитель не подставил вторую щёку заговорщикам. Праведники в наш век не живут. А если и живут, то не добиваются высших церковных должностей. Как мой папа. Я упросила Флорана выкопать и пересадить шиповник. Теперь розовый куст цветёт в замковом саду Селонже. Если, конечно, война пощадила владения графа Филиппа. А завтра я не буду вести записи. Я пойду в лес за ландышами. Сплету венок из лилий долин, сияющих безыскусной прелестью и белизной. Красивый цветок перерождается в ядовитые ягоды. На одном стебле висит несколько красных бусин, которые могут убить человека с больным сердцем, ребёнка или животное. После того как служанка Бьянка одела меня, я спустилась в сад. Сия лукавая и смешливая девица была какой-то очень дальней родственницей семейства Нарди. Проживала темноглазая красавица в Модене. Но там её уступчивость сделалась притчей во языцех. Леонарда любит говаривать, что мужчины, добившиеся расположения понравившейся девицы мелют языками похлеще иных кумушек. Как не похвастаться победой? А ведь пылкая итальянка всего на два-три года младше меня. Сначала барон, потом офицеры, затем пьяные солдаты и паромщики. Банальная история. Местный священник под диктовку матери Бьянки написал слёзное письмо Агнелле Нарди, умоляя приютить беспутницу. Сама добрая женщина не владела даже зачатками грамотности как большинство простолюдинов. А вот я получила неплохое образование. Знаю латынь, древнегреческий, разбираюсь в литературе, замечательно( если говорить без ложной скромности) вышиваю и рисую, умею играть на лютню, пою и танцую. Но по-другому не могло и быть в нашей семье. А вот Жеан, судя по всему, получает постельное образование в объятиях таких же женщин как Бьянка. Сердце госпожи Нарди дрогнуло. Она приняла блудницу под свою крышу до первого случая. Пока хорошенькая и развесёлая служанка держала себя в чести. Чего не скажешь о Хатун. В некоторых краях празднуют середину лета. В тот день как раз наступила середина осени. Да, неудачное время выбрала я для купания в водах Сены. Вечером мои зубы выбивали дробь. А теперь лучи весеннего солнца отражались в лужах. Очевидно, вчерашней ночью дождь, естественный для октября, пролился на землю. Ветер не стал ещё разбойником, слепящим прохожих и доводящим до слёз нежных горожанок. Нет, пока он дарил людям, уставшим от летнего зноя, желанную прохладу. А вот листья кружились в хороводе как бургундки, принарядившиеся в честь праздника сбора виноградного урожая. В мою ладошку упало спелое и румяное, как щёчки Бьянки, яблоко. Только теперь я поняла, насколько проголодалась. Моментально мои крепкие белые зубы впились в сладостную мякоть плода. Зимние сорта яблок мне были намного милее летних. Тут я услышала горестные всхлипывания. Я увидела тонкую фигурку Хатун, обнимающую вишнёвое дерево. Казалось, что с плачем из татарки выходит сама жизнь. Я потрясла смуглянку по спине. Никакой реакции. Тогда я подкинула вверх надкусанное яблочко, которое приземлилось аккурат на темноволосую голову плакальщицы. Только это привело горюющую красавицу в себя. — А! Это ты. — А кого ты ждала увидеть? Прекрасного капитана с восхитительным членом? — усмехнулась я. — Вольно тебе, Розамунда, насмехаться над чужим горем. — И снова рыдания прервали её речь. Хатун билась головой о ствол дерева. Я всерьёз опасалась за рассудок татарки. Она ревела до икоты. Милое золотисто-смуглое личико покраснело, маленький носик распух. Тут я хлопнула себя ладонью по лбу. Даже этот жест был общим у нас с папой. Как я могла позабыть о травах? И почему я сама их не пью, а балуюсь вишнёвыми, малиновыми, грушевыми и еживичными наливками? Всё больше пользы. Но ответ я знала. Я не хочу лечиться. Я неосознанно хочу умереть. Все пьяницы — самоубийцы, употребляющие медленнодействующий яд. У меня никогда не хватит решимости прервать муку, называемую жизнью. Как и у папы. На кухне витал аромат баснословно дорогих специй. Травы, подвешенные к потолку, тоже окутывали помещение неповторимым, терпким запахом. Я тихонько чихнула, зажав нос. Быстро вскипятила воду, кинув мяту, ромашку, мелиссу, душицу и даже латук. Сиё растение могло и сон нагнать нагнать, если знать, как его заваривать. Когда круглые пузыри несколько видоизменили водную поверхность, а пар пошёл вверх, то я погасила огонь. Отвар был подслащён мёдом и забелён молоком — любимым напитком Хатун. Страждущая девица с благодарностью приняла подношение. Мы вернулись в дом, и принялись трапезничать. Я никогда не читаю молитву перед едой. Зачем? Меня не побьёт град и не поразит молния. Я так и ответила возмущённой Леонарде. — Уж, если ваш Бог смотрит сквозь пальцы на злодеяния князей церкви, то простит мне такой незначительный грех. Помни своё место. Ты воспитательница Фьоры, но не моя. Это было грубо, зло и несправедливо. Кто я такая? Подобранная с улицы девчонка, возомнившая себя графиней? Какой гонор у босоножки, — скажут многие. Леонарда промолчала, только вздёрнула подбородок( самый дурацкий жест) и холодно удалилась, не проглотив ни крошки. Вольному воля. Сейчас я с большим аппетитом ела сыр, хлеб, паштеты... И тут появились кошки. Кто ещё так лаком до паштетов? Раздаётся громкое мяуканье. Коты встают на задние лапы. Я без задней мысли промолвила, кормя моего любимца Вишенку. — Ну как такому не дать? Хатун восприняла эту фразу на свой счёт и поняла в меру собственной испорченности. — Даже ты понимаешь. Как можно не любить моего Феба? А он меня бросил после вчерашнего позора. Мои глаза изумлённо расширились. — О чём ты? Небо заволокли тяжёлые свинцовые тучи, грозящие пролиться дождём. В октябре погода так переменчива. А на раскосых глазах Хатун показались слёзы раньше, чем туча пролила хрустальные струи на землю. — Я ничего не понимаю. Когда мы... Ну словом после того как... — Короче. — Ну мы пришли в себя, а дверь уже того... Моё терпение было готово треснуть по швам. Я и не подумала, чем могло обернуться подобное бесстыдство для Хатун. Каждый сам за себя. Но теперь я испугалась. За папу. — Представляешь, пока мы... Я прервала её. — Понятно чем вы занимались. Что случилось-то? — Там стоял какой-то монах. Он смотрел на Феба так, как будто был готов убить его. А потом расхохотался. Так жутко. Я подумала, что за мною смерть пришла. Феб стал ругаться самым грязным образом. А потом... Оказалось, что он женат. Ну почти женат. Ведь обручение приравнивается к браку. Были такие случаи... — О случаях поговорим попозже, решила я. — Что было дальше. — А ничего. В ответ на мои упрёки Феб сказал, что он позанимался благотворительностью и хватит. Как будто я нищенка. Он сказал, что не простит мне своего позора, словно это я привела этого проклятого монаха. Дело тут далеко не в позоре. Феб не стеснялся ласкать Хатун на моих глазах. Просто папа слишком хорошо знает семью де Гонделорье и может просветить мадам Алоизу, что её зять ведёт достаточно вольный образ жизни. Тут и помолвка расстроится. Похоже, что папа нашёл лучше, чем искал. Теперь он может свести с Фебом давние счёты. После капитан отвёл душу, напившись и избив старуху Фалурдель. Та пыталась усовестить военного, даже пригрозила, что больше его не пустит на порог. Но мужчина только засмеялся. — В Оттенком коллеже я видел твою халупу. Я женюсь и посылаю всех женщин к чёрту. А язычниц в первую очередь. — Я крещёная, — робко возразила татарка. — Моё христианское имя Доктровея. Это раз. А во-вторых, скажи, что есть в твоей невесте, чего нет во мне? Как по мне, более дурацкого вопроса нельзя и придумать. Хатун ещё глупее, чем может показаться на первый взгляд. Её избаловали не меньше, чем Фьору. Вот она и возомнила себя равной аристократам. Я хотя бы де-юре являюсь дочерью графа. А кто такая Хатун? Рабыня, пусть даже и бывшая. В первый миг капитан даже опешил от подобного нахальства. А затем подробно объяснил, чем лучше Флёр-де-Лис безродной и распутной татарки. Дескать, и красива, и воспитанна, и умна, и прекрасно вышивает, и добродетельна, и благонравна, и происхождения благородного, и что не менее существовенно богата. Думаю, что с этого стоило начать. Если его невеста является сборищем всевозможных совершенств, то зачем ему вообще была Хатун? А зачем Родриго я и иные? Ведь он тоже говорил о своей постоянной любовнице с неподдельным восхищением. Кардинал любил и признавал только детей Ваноццы. Фактически она была невенчанной женой церковника. Отчего Фьора, всем сердцем любя Филиппа, шантажом заставляла папу нарушить обет? Очевидно, для многих людей существуют отговорки. Я люблю свою жену, любовницу, а это так, ничего серьёзного. Для Хатун таким несерьёзным вариантом был Флоран. Но на своё несчастье татарка влюбилась в офицера, для которого была просто способом справить свою мужскую потребность. Я никогда не умела утешать словами людей, к которым была равнодушна. Вот папа и Фьора — иное дело. Больше я никого не люблю. В том числе и Хатун. Меня поражали люди, которые говорят приличествующие случая банальные слова утешения. При этом их сердце молчаливее трески. Хатун, Филипп, Леонада, семья Нарди, Бьянка, прочие — это всего лишь люди, обитающие под одной крышей со мною. Домочадцы. Да и как можно подбодрить Хатун? Будто от моих слов любовник вернётся к ней. Я молчала, только успокаивающе сжала тонкую руку новоявленной Дидоны, покинутой распутным Энеем. Только Хатун и в голову не пришло бы пронзить свою спелую грудь кинжалом из-за предательства любовника. Или бы пришло? Куда она всё-таки подевалась? Татарка даже и не заикнулась по поводу моего исчезновения в ту ночь. Эмоции захлестнули девушку настолько, что потопили и без того куцые остатки разума. А вот Феб стал меня немного побаиваться после той октябрьской ночи. Я всегда была достаточно чувствительной к нюансам, чтобы разглядеть отвращение и страх благородного шевалье. Чего он опасался? Разоблачения или счёл меня ведьмой, улетевшей из вертепа на крыльях, ибо метлы в лачуге Фалурдель отродясь не было. В поведении Алоизы, Флёр-де-Лис и некоторых приятельниц высокородной девицы я не заметила перемены. Значит, капитан не проболтался, — несколько наивно подумала я тогда. Не в его интересах было рассказывать будущей жене и её чопорной матери о своих похождениях. Вскоре мне стало не до надменной Алоизы, горделивой Флёр-де-Лис и хорошо сложенного капитана. Заболела Бьянка. Вначале девушка не вставала с постели, а на следующий день выяснилось, что она умирает. Рыдающая Хатун призналась, что дала ей некий состав, дабы избавить от... плода любви и неосторожности. Не придумали ещё такого средства, которое способно гарантированно избавить от вспухшего непрошенным птенчиком чрева. Но избавиться от ребёнка? Я бы не смогла решиться на такое. Это опасно прежде всего для матери. Но какой выбор был у несчастной Бьянки? Агнелла Нарди, эта добрейшая душа, винила себя в трагедии с дальней родственницей, которую успела полюбить. Да и как её было не любить? Ведь Бьянка была такая расторопная, услужливая, ласковая, могла развеселить любого. Во всём виноваты мужчины, — несколько категорично решила я в тот вечер. Родриго, Феб и неведомый любовник Бланки. А страдают только брошенные, похищенные и обесчещенные женщины. По круглым щёчкам Агнеллы катились крупные слёзы. — Если бы я не была столь категорична с бедной девочкой... Леонарда утешила её в присущей ей грубоватой манере. — По-вашему, было бы лучше, если бы вы сразу дозволили бы этой бесстыднице распутничать ввволю. Она знала, на что шла. Просто у неё не хватило смелости признаться в своём грехе. — Тогда бы мы воспитали ребёнка, как своего, — вздохнула Агнелла. Лишь одно обстоятельство омрачало счастье сей великодушной особы. За много лет она так и не смогла забеременеть. Обидно, что Бог, если допустить, что он существует, посылает детей тем женщинам, которые не желают подобного дара небес. А другие, которые молятся, ездят в паломничества, мечтают о ребёнке, остаются бесплодными. Очередная жизненная несправедливость. Леонарда не любила тратить времени на лишние разговоры. Поэтому, бросив эту фразу, достойная женщина удалилась. В лице Бьянки не было ни кровинки, Хатун рыдала так сильно, что можно подумать — достойная татарка в один день потеряла всю родню. Как Пьер Гренгуар. Но не думаю, что бессердечный поэт как-то оплакивал утрату убитых родителей. Он повествовал об этом сухо и буднично. Отца повесили, а мать зарезали. Таким же тоном он мог говорить о блюдах, которые подадут на обед. Мама закуталась в халат, подбитый беличьим мехом, но всё равно дрожала, как от холода, пробирающего до косточек. Бьянка жалобно стонала и требовала священника. Несмотря на развратный образ жизни, беспутница до конца оставалась доброй католичкой. Леонарда поспела вовремя. Я даже и не удивилась, узнав папу на пороге комнаты. Вместе с ним пришёл и Жеан. Наш старый знакомец с трудом передвигал тонкие ноги и нёс неимоверную околесицу. Он был пьян, как последний забулдыга. Напрасны были их молитвы. Папа не сумел исправить строптивца. Затем Жеан принялся восхищаться окружающей обстановкой. Особое внимание школяра привлекло целое сосновое полено, горевшее в камине. — Живут же люди, пусть я буду брюхат, как Папа. Интересно, что даже через несколько лет юноша всё так же подражал приятелю. Это любовь. Действительно, что-то такое было в Фебе, раз люди готовы умереть за вояку? Архидьякон одарил меня задумчивым и сумрачным взором, затем с ненавистью посмотрел на маму, дал затрещину говорливому Жеану, и тут же крикнул. — Пошли все вон отсюда. Здесь не сельская ярмарка. Время тянулось мучительно долго. Каждая минута длилась дольше иного дня. Лицо священника ничего не выражало, когда он вышел от умирающей. — Ваша служанка отравлена, — без обиняков сказал архидьякон. Только тут я с удивлением отметила новую седую прядь. В нашу прошлую встречу её не было. Но я не решилась расспросить папу о её происхождении. Не до того было. Хатун покачнулась. — Я... Не хотела... Я хотела помочь... Я думала что... Потом пришлось приводить в чувство татарку. Оказалось, что этот флакон дал маме Деметриос ещё там во Флоренции. Леонарда выразительно постучала сухим пальцем сначала по голове, а затем по поверхности стола. — Для какой цели дал некий Деметрилс графине средство, способное вызвать выкидыш? Подождите! Где-то я слышал сиё античное имя. Деметриос... Посвящённый Деметре. Ну конечно. Тот самый мститель, грек, колдун, к которому Рози пригрозила уйти, чтобы добиться своей цели. Папа обладал слишком замечательной памятью. Безжалостный священник продолжал. — Чем же вы так насолили гтравителю, что он захотел от вас избавиться? У вас, графиня, талант наживать врагов. Фьора уже не дрожала. Она не верила своим ушам. — Это не может быть правдой. Византийский врач меня спас от смерти. — Вы отказались стать орудием отмщения, не так ли? — Да. Но... — Но прошло столько лет. Разве я вам не говорил, чтобы вы стали верной женой? — Я считала Филиппа мёртвым и... — Сколько времени вы горевали по супругу? Думаю, что не больше года. Я был дураком, когда предположил, что такая потаскушка как вы способна подать добрый пример ребёнку. Мамины нервы окончательно сдали. Она замахнулась на архидьякона. Тот с лёгкостью перехватил тонкое женское запястье и с нечеловеческой силой сжал его. Красивое лицо исказилось от боли. — Не советую это делать. Такого бы обращения я не потерпел бы от самого короля. Я просто назвал вещи своими именами. Свинья везде грязи найдёт. Не так ли, Рози. — Я не могу с вами согласиться. — Ну ещё бы. Но сейчас речь не об этом. При каких обстоятельствах Деметриос дал вам яд. Меня не интересуют ваши любовные похождения. Мне нужны факты. — Он знал, что я встречаюсь с мужчиной. Вся Флоренция знала. — А вы, графиня, ничего не боитесь. Мало было просто лечь под мужчину. Надо чтобы весь город узнал о вашем позоре. Что дальше? — Потом я узнала о том, что Филипп жив и тогда Деметриос сказал мне, что муж может убить меня вместе с ребёнком. — Сомневаюсь. Дальше. — Он дал мне это средство и при этом сказал, что я некоторое время буду чувствовать себя так плохо, будто умираю, а потом ребёнка не будет. — Бьянка призналась мне, что забеременела, — подала голос Хатун. — А Фьора мне поведала об этом средстве. И тогда я решила, что могу помочь девушке, попавшей в беду. — Ты лжёшь, — порывисто воскликнул Клод. — Давай ещё раз попробуй сказать правду. Или её выбьет из тебя палач. — Да что вы такое говорите, — возмутилась Фьора. — Отдать мою лучшую подругу на пытку. Да на каком основании? — Она отравила свою соперницу. — Какую соперницу? — воскликнула мама. — Бьянку. Они обе, впрочем, не только они, — тут Клод одарил меня подозрительным взглядом, — были любовницами одного аристократа. — Его имя я не буду называть. Тайна исповеди. Я уже поняла о чём, вернее о ком папа ведёт речь, но ответила ему преувеличенно невинным взглядом. Раздавался храп Жеана. Пьянчуга быстро заснул прямо на полу. Но сейчас нам было не до него. Решалась судьба Хатун. Наконец татарка нехотя произнесла. — Я только сегодня узнала обо всём. Мы с Фебом расстались неделю назад. И виноваты в этом только вы. Больше всех поражена была Леонарда. — Я ожидала что-то подобное от Деметриоса. Он мне никогда не нравился. Но ты, Хатун, как у тебя хватило бесстыдства на подобное? — Какова госпожа — такова и служанка, зло бросил священник. — Я так боялась за Фьору. Деметриос дал ей целую склянку, но сказал, что нескольких капель будет достаточно для того чтобы... Но это средство ужасало меня. И тогда я решила испытать его на Бьянке. Я подумала, что её будет не так жалко. А без Фьоры я не смогу жить. — Вы достойное приобретение для этой семейки. Хотя понять вас можно. Я согласен замять это дело, но с одним условием. — Всё, что угодно, — пвлко воскликнула Хатун, — Вы не пожалеете. — Мне нужен яд, — отчеканил Клод, одарив уступчивую девицу укоризненным взглядом. Хатун исполнила его желание, но в глазах татарки промелькнуло разочарование. Флорана ей, что ли мало. Или некоторых женщин возбуждает опасность и непредсказуемость? Мама смотрела на флакон взглядом умирающего от жажды путника, набредшего на солёное озеро. В глазах Клода отразилось торжество. Он казался подобным Люциферу. Прижимал к себе склянку, как мать — ребёнка или Жеан — бутылку. Даже не попрощался со мной и оставил родного брата лежать на полу. Хатун не казалась напуганной. — А что это за мужчина? Второй раз его вижу. И оба раза умудрился удивить. Мне кажется, что я ему нравлюсь. Леонарда не выдержала. — Тебе бы о спасении души подумать. Натворила дел. Так ещё и о беспутстве думает. Хорошо, что синьор Франческо не дожил до этого дня. При этих словах из груди Фьоры вырвался сдавленный стон. Мы по очереди дежурили в комнате Бьянки. Я держала её холодеющую руку, но умерла она ближе к утру, когда рядом была Ангелла. Перед смертью она твердила имя неверного возлюбленного. Мама плакала и о Бьянке, и о себе. После похорон легкомысленной служанки в нашем доме стало так пусто. Тогда-то Фьора и призналась, что ждёт ребёнка. Граф де Селонже, понятное дело, не имел ко второй беременности супруги никакого отношения. Все пришли в ужас. Кроме Хатун. Татарка даже обрадовалась. — Ура! У нас будет маленький. Я буду его нянчить. — Тебе мало малыша Филиппа, — тон Леонарды не предвещал ничего хорошего. — Так ему почти два годика. Он уже большой. А новый ребёнок всегда лучше старого. — Всем известно, что проказой можно заразиться от больного. Но что глупость передаётся через постель, слышу в первый раз. Леонарда была не слишком высокого мнения об умственных способностях капитана. Старая дева продолжала более мирно. — Надо подыскать ребёнку приёмную семью. Тут я решилась на страшное. — Зачем приёмную? Этот ребёнок для всех будет считаться моим. Я обмот живот тряпками, а мама будет затворницей на время беременности. Не думаю, что граф де Селонже захочет разделаться со мной. А после семья воссоединится. — Где это видано, чтобы благородная девица навлекла на себя такой позор? — процедила Леонарда. — А что насчёт Лауры Пацци, которую умертвили слуги покойного Джакопо? Да, и Корнелия Донати, состоящая в несчастливом браке, но отбившая жениха у Иеронимы? А сама Иеронима. Не брезговала даже лакеями. — Иеронима и Корнелия были замужними женщинами, а это большая разница. Лаура Пацци — неудачный пример. Сия девица равно как и Бьянка заплатила непомерную цену за грех. — Клод назвал меня Розамундой. Всем известна история Розамунды Клиффорд. Она повторится и в наши дни. Только современной Алиеноре не потребуется клубок и лабиринт, чтобы узнать правду о неверном супруге. Я сама расскажу Алоизе и Флёр-де-Лис всю «правду». Я ославлю на весь Париж не только себя, но и капитана Феба. Посмотрим, кому поверят. Моя решимость произвела на Фьору не меньшее впечатление, чем доводы Леонарды. Я открыла мою шкатулку с драгоценностями, чтобы достать перстень Пьера де Бревая. Кольца не было. Наверное, я потеряла его в лачуге старухи. Вот Фалурдель-то обрадовалась. Ладно, пусть подавится этим украшением. Желания общаться с этой малоприятной особой у меня не было. После этого я выкинула из головы эту деталь. На следующий день состоялось самое успешное представление в моей жизни. Куда Гренгуару и Мишелю Жиборну до меня? На представлении мистерии ни один зритель не лишился чувств и не вышел из себя. А я могу похвастаться этим. Если бы я не была приёмной дочерью графа, то могла бы развлекать толпу.