Дитя, привыкшее играть

      Сегодня мне ничего не хочется делать. Говорят, что в последние годы своей жизни нечто подобное было с герцогом Бургундии, Карлом Смелым. Меланхолия. Полнейшее нежелание жить. Разочарование в людях. Я чувствую себя, как Иисус Христос, позволивший себя распять ради неблагодарного человечества. Только я-то пожертвовала собой ради одной-единственной женщины. И не жалею об этом. Для всех Фьора Бельтрами, графиня де Селонже, является моей мачехой. Но я всегда считала эту великодушную и красивую женщину своей матерью. А вот к графу Филиппу у меня никогда не было дочерних чувств. Я не могла не уважать и не почитать сего достойного рыцаря, верного и любящего мужа, кавалера ордена Золотого руна, но люди подобные мне, любят только однажды. А свою дочернюю любовь я уже вручила вместе с сердцем другому человеку. Ради любви я отказалась от него. Ведь кто выдержит мой характер? Кто не придёт в самое настоящее неистовство от моих диких выходок? Граф де Селонже слишком мало проводил времени с семьёй, чтобы всерьёз обеспокоиться. Хотя он был слеплён из другой глины, чем отец Клод. Одно дело убивать на войне, а другое — против своей воли быть инквизитором. Приговаривать к смерти заведомо невинных людей. Для некоторых каноников — это так же естественно, как и дышать, есть, справлять естественную надобность. А мой приёмный отец другой. Пусть он редко говорит об этом, но уж я-то умею понять, что кроется за всеми его недомолвками. Клод и сам со временем признал, что не надо было ему принимать сан, но сделанного не воротишь. Но речь сейчас не о нём. Я взяла бумагу, перо и чернила, чтобы облегчить груз, который лежит на моей душе. Я лгу в лицо самым близким людям, вру даже на исповеди, вожу за нос целый город. И это не является преувеличением. Школяры так не лакомы до бонского вина, как парижане — до очередной сплетни. Как же заманчиво перемыть косточки своему ближнему. Каково главное правило христианства? Возлюби ближнего, как самого себя. Ну а теперь скажите, многоуважаемые сплетницы, вам понравится, если вы сами станете предметом пересудов? Хотя никто в нашем прекрасном мире не безгрешен. И я в первую очередь. Пришлось сделать сплетни, клевету и всеобщее осуждение своим оружием. Замуж я теперь точно не выйду. Хотя я и не стремлюсь к этому. Вы сочтёте меня полной дурой, оторванной от реальности, и будете по-своему правы. Для девушки есть три пути. Жена, монахиня или куртизанка. Вряд ли хоть один монастырь примет меня после подобного развязного поведения. Даже если папа подключит все свои связи, то ко мне в стенах святой обители будут относиться ненамного лучше, чем к прокажённой. Именно этого я боюсь больше всего на свете. Реакции приёмного отца. Что он сделает? Определённо могу сказать одно. Ничего хорошего. Надежды на выгодное замужество и того меньше. Кто женится на распутнице, родившей внебрачного ребёнка? Да и если женится, то в первую брачную ночь мужа будет ожидать большой сюрприз. Есть, конечно, выход. Отдаться первому встречному. Но после римских злоключений, я испытываю неподдельное отвращение к этой стороне брака. Тысячу раз был прав отец Клод, когда говорил о преимуществе монашества для женщин. Но теперь и эта дорога для меня закрыта. Я не люблю винить других людей в своих бедах. Если у меня есть враги, то горе побеждённым. Само собой, что из этого правила полно исключений. Я не могу мстить одному могущественному церковнику, хотя очень хочется. Но вот разделаться с одним долговязым и тощим приспособленцем в моих силах. Но стихотворцем, предавшим меня, займёмся много позже. Пока это не та птица, на которую стоит расставить силки. Хватит предаваться меланхолии и лишним словоизлияниям. Я составляю план на новый 1480 год. 1. Не допустить встреч с семейством Фролло. Единственное исключение Плавт. Но это маловероятно, потому что домашний любимец Клода и Квазимодо не разгуливает по парижским улочкам. 2. Найти Хатун. 3. Найти Филиппа. 4. Отомстить за Хатун. 5. Заниматься садоводством. Это самый приятный и осуществимый пункт плана. 6. Воспитывать маленькую Марию Бланшефлор. А вот этот пункт надо прояснить поподробнее. Мне четырнадцать лет, и я считаюсь матерью прелестной девочки, тогда как родства между нами не более, чем между мной и графом де Селонже. Или Клодом и Квазимодо. Начну издалека. Четыре года назад я сделала подарок Фьоре на день рождения. Привела ей Филиппа. До дня рождения графини оставался почти месяц. Но в данном случае, чем раньше, тем лучше. Год прошёл относительно спокойно. В 1477 году я потеряла двух первых врагов. Гектор де Грамберж и Карл Смелый. Живи да радуйся. Каким ярким и красивым казалось пламя костра, в котором горел клеветник моей матери. Я не стала смеяться. Это было бы невежливо по отношению к приёмному отцу. Архидьякон так старался, устроил для меня развлечение похлеще коронационных торжеств. А я ещё буду насмехаться! Но несколько фиалок, засушенных роз и луковиц крокусов всё же отправились в костёр. Это был подарок к моему одиннадцатому дню рождения. За время моего отсутствия графская чета де Селонже умудрилась разругаться вдрызг. Из-за чего, спросите вы? А из-за чего вообще люди ссорятся? В основном из-за ерунды. Мы с мамой являлись родственными душами. Такие люди не могут долго сидеть на одном месте. Мигом зачахнут от тоски. Я хотя бы ради развлечения могла мотаться в Париж к приёмному отцу, рыжему пушистому коту и двум таким разным братьям. А вот мама по вполне понятным причинам была лишена и этой радости. Вот от безделья и начинала выяснять отношения с Филиппом. Не на того налетела. Добрая и разумная мадам Леонарда беззаветно любила графиню Фьору, но относилась к воспитаннице весьма трезво, чего не скажешь о спесивой мадам де Гонделорье. Но об этой малоприятной особе речь зайдёт позже. Как-то седеющая бургундка грустно заметила: — Фьора считает, что солнце, звёзды и луна светят для неё одной. Тогда я непонимающе взглянула на Леонарду. Как такое может быть? Теперь я понимаю, что Франческо Бельтрами оказал медвежью услугу дочери, избаловав её. После смерти герцога Фьора решила, что Филипп вернётся к ней. Но мама знала, что выходит замуж за рыцаря. А для таких людей война является образом жизни. После гибели сюзерена граф де Селонже поспешил предложить свой прославленный меч осиротевшей Марии Бургундской. Фьора пригрозила уехать в замок Бревай, а потом добиться расторжения брака у Папы Римского. С тем же успехом архидьякон или Кристоф могли бы заявиться к Сиксту, прося избавить их от сана. Накаркала. Филипп отправился на войну, а мы коротали ещё более унылые дни в замке Бревай. Фьора готовилась стать матерью, а я моталась в Париж. Услышав о размолвке супругов де Селонже, архидьякон ехидно бросил: — В этом нет ничего удивительного. Иного трудно ожидать от избалованного и порочного создания. Да, простить человека можно, но забыть зло и питать тёплые чувства к былой мучительнице невозможно. Судьба зачастую бывает несправедливой. Господь Бог с какой-то радости решил, что послал Фьоре, а заодно и мне мало испытаний. До нас дошла весть о казни графа де Селонже. Известие оказалось ложным. Кто бы мог предположить, что король Людовик обладает весьма своеобразным чувством юмора. Остановить казнь мятежного феодала в самый последний момент. Согласитесь, что это довольно изощрённое моральное издевательство. В тот же день Фьора родила моего маленького братика, Филиппа, названного в честь отца. Из-за смерти супруга мама погрузилась в меланхолию. Да ещё и эти дурацкие шуточки Пьера де Бревай про отца Клода. — Придётся снова похищать святого отца. Ничего, он детей любит. Воспитает и этого ребёнка. Да ещё и новых сотворит. Теперь-то он не откажет скорбящей вдове. Бабушка Мадлен говорила, что старика веселит исключительно чужое несчастье. Зато тётя Маргарита была так счастлива, качая на своих коленях малыша Филиппа. Казалось, что жизнь вернулась к ней. Дальнейшие события напоминали ночной кошмар, которые в последнее время слишком часто посещают меня. Нас с Фьорой похитили и доставили в Рим. Сбылась мечта неразумной женщины. После этого меланхолию Фьоры как рукой сняло. В Риме я познакомилась с очень примечательными людьми. Но про это не хочется вспоминать. Иначе я снова не смогу заснуть. А во Флоренции Фьора стала признанной фавориткой правителя республики, Лоренцо Медичи. Я не осуждаю маму. После неописанных мною событий я пристрастилась к ягодным наливкам, а вдовствующая (как мы тогда думали) графиня утешилась в объятиях одного из самых могущественных людей в Италии. Какой женщине не лестно быть королевой? Это являлось приятным разнообразием после графа де Селонже, для которого война была на первом, да и на втором, если задуматься, месте. Лоренцо любил, боготворил маму, окружил её роскошью. Не так-то плохо нам жилось во Флоренции. И тут выяснилось, что граф де Селонже живее всех живых. Так мы снова очутились во Франции. И вместе с нами была одна из лучших подруг Фьоры. Звали это легкомысленное создание Хатун. Если бы я говорила правду на исповеди, то сказала бы, что меня эта перемена не обрадовала. Скажу больше. Я бы предпочла, чтобы с нами поехала хорошенькая и остроумная Кьяра Альбицци. Я не могла не восхищаться этой блистательной, верной и правдивой девушкой. Меня даже удивляло, что синьорина Альбицци так и не вышла замуж. Если бы я была мужчиной, то незамедлительно сделала бы ей предложение. Но если бы я была мужчиной, то не попала бы в определённую ситуацию. А Хатун… Эх, Хатун, Хатун. Нет, надо отдать ей справедливость. Она была неплохой девушкой, бесхитростной, доброй, ласковой, но приторной, как малиновое варенье. Это с моей точки зрения. Мы с ней познакомились ещё в Риме. Тогда я по вполне понятным причинам жалела эту дурёху. Ладно, тайны в сторону. Дело в том, что в вечном городе меня при содействии Иеронимы Пацци и ещё одного человека прямо из монастыря похитил кардинал Борджиа. И если от милейшей родственницы Фьоры я могла всего ожидать, то предательство Пьера Гренгуара больновато резануло меня. С этого дня тщеславный, трусливый и честолюбивый поэт подписал себе смертный приговор. Мотивы негодяев были различными. Иеронима хотела побольнее ударить Фьору, Пьер обладал храбростью зайца и конфликтностью миротворца, ну а старого козла потянуло на совсем молоденьких девочек. Только вновь не на ту напали. Родриго без обиняков объявил, что из его дома я не выйду девственницей. Когда я пригрозила самоубийством (это была даже не угроза, а обещание. Конечно, я люблю жизнь, но не до такой степени), то старый сатир, а он был старше меня на тридцать пять лет, сменил тактику. Начал ухаживать за мной как куртуазный придворный. Всю жизнь мечтала о таком возлюбленном. Книги, музыка, душевные разговоры, уговоры… и совершенно невыносимая дуэнья. Как по мне, Хуана Борджиа была сумасшедшей. Но о покойниках или хорошо, или ничего, кроме правды. А про сумасшествие всего лишь мои домыслы. Небезосновательные, замечу, домыслы. Что я только не услышала в свой адрес? А с каким придыханием эта старая курица говорила о престарелом развратнике. Он Бог любви. На это я заметила, что Боги не стареют. Тут словно плотину прорвало. Только вместо воды был неиссякаемый словесный поток оскорблённой в лучших чувствах клуши. Каждое слово по поводу Родриго, произнесённое без должного пиетета, Хуана воспринимала как тяжелейшее оскорбление. Вместо того, чтобы расположить меня к стареющему мужчине, слова ненормальной испанки внушили мне настоящий ужас. Родриго не в первый раз похищал девиц из монастыря. Хуана держала самых строптивых, пока… Ну вы понимаете, о чём я. А потом был тот ужасный вечер, когда это чудовище, раздевшись догола, забралось в бассейн, где я купалась. При виде огромного детородного органа я испустила такой крик, что, наверное, несостоявшийся насильник заработал лёгкую степень глухоты. А потом меня вывернуло. Прямо на него. Родриго со злостью поглядел на меня, и тут же уехал. У его кузины и по совместительству моей дуэньи хватило наглости устроить мне сцену. Да-да. У сообщницы насильника и похитителя невинных девиц не нашлось сострадания к почти ребёнку, зато бедным оказался Родриго. Дескать, я жестокая и злобная девица, которая довела невинного церковника до ручки. Что мне стоило быть с ним поласковее? Да, папе ещё повезло с Фьорой. Представляю его реакцию, если бы голая графиня прыгнула к нему в постель. Бедный папа! Бедная Фьора. Они будут долго плакать, когда я выброшусь из окна. Хотя почему умирать должна я? Я рассеянно слушала словоизлияния бессердечной женщины. Она едва ли не облизывалась при мысли о том, как Родриго насильно лишит меня девственности. Очевидно, ей эта унизительная сцена представлялась как что-то горячее и до ужаса пикатненькое. Это были последние слова негодяйки. Я со всей дури приложила её статуэткой по голове и била, пока не прошло помутнение рассудка. Когда я пришла в себя, то Хуана Борджиа уже не дышала. Потом я хладнокровно вынесла особо ценные вещи и сбежала из своего узилища. Ух, как же растревожили меня страшные воспоминания. Пойду хлебну немного смородиновой наливки. Она успокоит мои расстроенные нервы. А после продолжу свою своеобразную исповедь. Бумаге я доверяю больше, чем попам. На это у меня есть все основания.