Broken Toys

             

В порнографии мальчика привлекал не секс. Его привлекало совсем другое. Уверенность в себе. Мужество. Полное отсутствие стыда. Предельная честность. Способность вот так вот, без всяких дурацких комплексов, выставить себя напоказ и открыто сказать всему миру: Да, именно этим я и занимаюсь в часы досуга. Позирую перед камерой, когда обезьяна сует мне каштаны в задницу.

И мне плевать, как я выгляжу. Или что вы думаете по этому поводу. Не нравится — не смотрите.

Давая себя поиметь — он тем самым имел целый мир.

Чак Паланик, «Удушье».

                                На кончиках пальцев ухоженных рук была холодная вода. На мгновение Томас подставил пальцы под воду, льющуюся с блестящего крана. Сначала пальцы, потом ладонь. Зачерпнув немного, побрызгал ею на лицо.               Честно? Вода не ощущалась  холодной, она даже не ощущалась водой: стекая по коже, походила на пепел, которым уж точно было не отмыться — жестокая шутка воображения, вот только даже понимая, что это выверт фантазии, менее мерзко от этого не становилось.                  Том набрал в ладони еще немного условно холодной воды, обрызгивая ею лицо: повторил это снова, и снова, и снова, и наконец его кожа начала чувствовать. Холод воды на лице, ощущение капель, стекающих по щекам и на кончик подбородка… чувствительность медленно возвращалась к Тому, а вместе с ней и относительная бодрость. Его зрение начало приобретать четкость, хотя до этого он видел только вспышки и мерцания огней клубного зала, через который проходил почти сразу после самозабвенного траха в одной из уединённых комнат, предназначенных для клиентов, у кого не было особого времени возиться с подбором места.              Том ухватился за раковину и поднял голову. Из зеркала на него смотрел промокший парень, которого настолько часто сравнивали с куклой, что он сам себя чувствовал таковой… куклой, захлестываемой волной раздражения. Томас и пил как сумасшедший, болтал и бредил, смеялся и трахался, но в итоге ощущал лишь чертову пустоту. Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «раздражение». Внутри были лишь пустота и раздражение на эту самую пустоту. Да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Том не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Томми?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Том пытался заполнить пустоту хоть чем-то, но в итоге ту же дырку в заднице заполнить было проще, чем ту чёрную дыру, что разрасталась внутри, поглощая все без остатка, оставаясь при этом до омерзения пустой.              Пятна от воды на рубашке, насквозь пропитанной холодной водой, расползались по груди. Не было ничего более неприятного, чем мокрый воротник на шее. Том грубо откинул назад длинную прядь волос, которая намокла и прилипла сгибом локона ко лбу.                    — Может, уже свалить?.. — спросил у своего отражения, что осталось трагически безучастно к прозвучавшему вопросу.               А что? Его все равно вызвали сверхурочно. То, за что заплатили, уже исполнилось. Оставаться и дальше смысла не было.                    

***

                          Нью-Йорк напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.               Ночь на город опускалась медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше. В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрически рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках улиц уже появились сумеречные тени, клубившиеся в ожидании момента, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно поменяет свой цвет, станет черным. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ. На улицах появлялось все больше народу, не смотря на то, что парило даже больше, чем днем, такое ощущение, что скоро должна была начаться гроза, воздух был душный, нестерпимо влажный, как перед дождем. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен.              Именно эта преддождевая невыносимая духота и встретила Тома, стоило ему выйти из клуба Чарльза, Чарльза-мать-его-Андерхилла, своего доморощенного сутенера, который вызвал на «внеурочную смену» в его заслуженный выходной.              У входа торчать дальше не стал — не хватало ему ещё встретить кого-то знакомого, навроде официанта-отличника Джима или ещё кого. Поэтому Том завернул за угол. После достал  портсигар из внутреннего кармана пиджака, распахнутого поверх черной шёлковой рубашки, что была застегнута до середины. Взял одну сигарету, тут же зажимая фильтр зубами. Щелчок зажигалки. И… Вдох. Первая его затяжка особенная. Глубокая. Жадная. Мутная. Как не в себя. Сизый дым с ощутимым виноградным привкусом, проникающий в легкие, казался почти живым существом… он напополам с никотином легко проскользнул в глотку, пищевод, легкие. Томас прикрыл глаза, с каким-то садистским удовольствием задерживая его внутри, выдыхая лишь через пару мгновений.              Внутри все горело, потряхивало. Хотелось трахаться — смешно, учитывая род деятельности Тома, но как есть. Это желание распирало изнутри, чесалось под кожей, толкалось локтями, прямо как в каком-нибудь пубертате. Обещая хотя бы на время отвлечь от той пустоты, что зияла внутри, словно одна дырка была связана с другой напрямую каналом, прямо как какой-нибудь «Шёлковый путь».              …раздражает.              Новенькие клиенты в клубе сегодня были какие-то унылые — ни один не зацепил, чтобы согласиться хотя бы «по-быстрому» и «по-двойному тарифу», который далеко не каждый потянет, учитывая минимальную ставку, ведь Томас из «элитных». Да и… секс с клиентами все ещё останется работой, а хотелось-то для души.              С сигаретой в зубах Том достал телефон, прищурился и начал листать контакты. Там, конечно, была пара-тройка неплохих экземпляров, с кем уже спал — те, что оставили приятное послевкусие — но, листая список туда-сюда, он только больше кис. Не тянет. Все не те, не то и не так.              Томас в сексе был жутким любителем новизны, особенно когда настроение паршивое. Ему срочно хотелось попробовать что-то «другое». Проблема в том, что подходящего «другого» сегодня не было. Кажется, он стал слишком капризным. В первый свой раз было как-то не до капризов. И вроде Том был сыном крупного бизнесмена, ударившегося в политику и ставшего мэром, а значит, имел все возможности и основания капризничать и провести свой «первый раз» по-королевски. Но… ничего такого. Все случилось с каким-то левым парнем на вечеринке, когда все уже отключились от выпитого. По правде говоря, Томас даже не знал, как его зовут, просто не спросил. У него в голове тогда было пусто, если не считать одной единственной мысли: «Я сейчас потрахаюсь с парнем, неважно как, неважно насколько он омерзителен, сегодня у меня будет секс.». Тот раз так и не стал полноценным сексом в буквальном его понимании: никто никуда ничего не вставил, хотя вариант с отсосом был, но то ли Тому было откровенно стремно совать свой член в рот парня, на чьих зубах отчётливо он видел налёт и застрявший кусочек копчёной колбасы, то ли самому в рот не хотелось ничего брать... в итоге, они просто подрочили друг другу. Быстро. Неуклюже. Грязно. А как иначе-то? Ни опыта, ни техники, ни обстановки с атмосферой… или что там обязательно для первой дрочки? Томас до сих пор помнил эту какофонию запахов: пиво, крабовые чипсы, отголоски мочи, а после отчетливый запах спермы. Сейчас мерзко, ведь уже было с чем сравнивать, да и «ручную работу» у него как-то и не заказывают. Но тогда Том чувствовал себя кем-то вроде покорителя Эвереста, оставалось лишь помолотить кулаками себя в грудь и заорать дурным голосом что-то типа: «Я это сделал!». А когда эйфория сошла на нет, Томас ещё долго блевал в туалете: то ли из-за того, что реально много выпил, то ли во всем виноват чужой лобковый волос на его ладони. Это потом уже все завертелось и закрутилось, но началось именно так. Такое не считается первым разом, расскажи Тому это все кто-то другой, он бы только поржал, назвав все детским садом, но «своё» ближе к телу, как говорится, и это он считал первым разом. Так воспринималось лучше, ведь первый член, что в нём побывал, принадлежал не какому-то там парню и даже не клиенту, а начальству, что взял своего новенького «на халяву» — все равно что машину обкатать. Смешно. Настолько, что тошно.              Но с другой стороны… сложилось бы все иначе? Как там у других? Первый раз часто с партнёром и чувствами, ну, или с купленным мальчиком в подходящей обстановке с ароматическими свечами и смазкой — дешевая романтика растиражированная фильмами, подцепленная оттуда как вирус. Вся эта мишура никак с Томом не сочеталась, если подумать, слишком простая, слишком часто её видел, лживая и пустая. С ним вообще одновременно все сочеталось и ничего не сочеталось. Он сам по себе… сочетаемо не сочетаемый — пограничная полярность, невписывающаяся в какую-либо логику, где каким-то неизвестным мирозданию образом удерживается свой непонятный баланс. Ну, это можно описать примерно так: «Так бесит, что от этого даже член стоит.» — вот по такому принципу жить как-то проще, чем как в какой-нибудь мелодраме.              Том запрокинул голову, смотря прямо в монохромное небо.              На улице хуже, чем в парилке. Сгустившиеся на небе тучи лишь обещали дождь, даже грозу, но никак не могли разродиться. Если бы пошёл ливень, стало бы легче, хотя бы ощущение грязи на теле перестало быть таким отчётливым.                    

«Дверь за ним захлопнулась практически сразу, выдавая нетерпение клиента. А сам Томас в один миг оказался отрезан от мигающего неоном главного зала.

            

Комната пахла вином, скисшим молоком и чем-то до невозможности приторным — и ведь знал, что ещё десять минут назад в помещении пахло чистотой, вот только каждый клиент приносил что-то своё, и этот не стал исключением. Тому не нравился такой набор запахов, но вряд ли это волновало хоть кого-то, даже его самого, ведь тот же запах винограда тоже не переносил, но при этом сделал его своей фишкой, позволив следовать за собой неотступным шлейфом.

      

У клиента есть имя. Его не может не быть. Но Том его не запоминает, даже не спрашивает — даже если бы вдруг захотел и попытался сохранить где-то на подкорке, не вышло бы, для него это не более, чем непонятный и беспощадный в своей бессмысленности набор букв, словно на другом языке… далеком от внятного человеческого, на каком-нибудь марсианском. В памяти изначально лишь время, место и несколько непримечательным деталей, чтобы встреча к финалу не оказалась разочаровывающей. Нет, не для Томаса. Для клиента.

            

Клиент же тем временем распинался на тему того, как тяжело было заполучить для себя Тома хотя бы на час: экспрессивно, с чувством, очень убедительно… почти как на каком-нибудь совете директоров. Звучал он хвастливо, с нескрываемой гордостью, словно «засунуть свой член в дырку конкретного человека» станет идеальным дополнением к списку его достижений, если вдруг решится писать автобиографию. Хотя… дело не в этом, точнее, не только в этом. Его монолог прямо сейчас адресован именно Тому, а не какому-то абстрактному слушателю — «слушателю» вряд ли было интересно, кому этот старик решил вдруг присунуть — все для того, чтобы Валентин понял свою значимость, осознал, как для него расстарались. Смешно. Томас четко понимал свою значимость, что сводилась до тугой задницы, а ещё, говорят, он крышесносно отсасывал — без иллюзий… он охуенен ровно настолько, насколько нужно, чтобы этот старик ради часа с ним спустил солидную сумму. Оды были ни к чему. Томас с самого своего детства был умным мальчиком, способным, старательным, а главное — схватывал на лету без дополнительного разжевывания.  

            

Томаса тошнит. Он буквально чувствует, как горло коротит синхронно с пищеводом. Но вместо того, чтобы поддаться внезапному порыву, он умудряется поддерживать разговор, разум и язык сейчас живут явно отдельно от него. Красноречия хватает, чтобы клиент расплылся в польщенной улыбке, пока масляный взгляд пачкает несмываемым жиром кожу, даже те её участки, которые пока скрыты одеждой. И вроде Валентин нормально относится к своей работе, со своей излюбленной полярностью, но иногда попадаются сложные клиенты, прямо как этот — пришлось даже выпить специальные таблетки, чтобы отработать без нежелательных казусов.

            

Если поставить происходящее на перемотку, то следующий кадр — Том лежит абсолютно обнаженный на простыне. С этого ракурса живот клиента кажется ещё больше, чем он есть. Особенно четко перед глазами волоски на животе вместе с растяжками, от чего картинка лучше не становится.

            

Клиент горазд на обещания. Рассыпает их, как конфетти. Там и про то, что он расстарался сегодня, что Том эту ночь не забудет, даже разбавляет все микро-историями о том, как любил «погулять» в молодости, в той самой молодости, которая была будто бы столетия назад — каждое его слово буквально шелестит пустотой. Живот колыхается, как желе, видимо, выступая «на подтанцовке». А пустая упаковка от аналога виагры на тумбе, что рядом с кроватью лишь удачная декорация — оставалось надеяться, что он не выпил их все разом… все же есть нечто забавное в том, что они понадобились им обоим, чтобы потрахаться.

      

Смотря на него, Томас чувствует возбуждение. Собственный член заинтересованно поднимается. Кожу покалывает от нехватки прикосновений. Пульс учащается.

            

Унизительно. Мерзко. Остатками разума Том понимает, что не должен испытывать возбуждение, смотря на то, что должно вызывать лишь тошноту. Но таблетки уже действовали. Для тела имело значение, что у «этого» был член, все остальное не так уж и важно. Именно поэтому Том приглашающе раздвигает ноги, открывая себя перед сущим незнакомцем: уже наловчился, почти привык, ну, или убедил себя в этом — благо, у этого клиента не было специфических предпочтений.

            

Все проходило по избитому сценарию.

            

Том даже начал про себя считать, предполагая, что когда дойдёт до десяти, клиент уже начнёт проталкивать в него свой член, вероятно, будет даже пыхтеть от натуги. И вроде Том растянул себя перед появлением здесь, но… «пыхтеть» у большинства клиентов, как часть обязательной программы.  

            

…четырнадцать.

                        

…пятнадцать.

                  

…шестнадцать.

            

Ничего не происходит.

            

Слух улавливает тиканье часов. Валентин помнит, что они тут были: круглые, белые, без цифр, но с черными прямыми короткими линиями, своеобразными метками, которые позволяют определить, который сейчас час. Томас сосредотачивается на самом тиканье — этот звук своей регулярностью подкрепляет тот отсчёт, который вёл Том, а ещё будто бы напоминает, что от часа оставалось гораздо меньше времени, чем тогда, когда он только прошёл в эту комнату.

            

А клиент тем временем подходит к кровати, забирается на неё, та жалобно скрипит под его весом, матрас проминается под тяжестью, пока мужчина расхваливает Тома на все лады и в очередной раз напоминает, как же Томасу повезло, словно тот мог забыть, что ему говорили минут пять назад… или десять?

            

…пятьдесят семь.

                  

…пятьдесят восемь.

                  

…пятьдесят девять.»

                    Повезло, да? Если верить клиенту, то Томас своей удачей разорил бы Лас-Вегас. Вот только прямо сейчас победителем он чувствовал себя слабо, точнее, не ощущал вовсе. Из чувств… сосущая пустота, раздражение и желание потрахаться, причём, потрахаться так, чтобы… как там говорят обычно сентиментальные романтики? …до звёзд перед глазами, хотя Том бы от себя ещё добавил «до сорваных связок», «до саднящей задницы» и «до дрожащих ног»… и даже этого казалось мало. Томас не знал, чего конкретно ждал или хотел, просто знал, что того, что было, мало, чертовски недостаточно.               Томас так долго смотрел в небо, что заболел затылок, а вместе с ним и шея. Оно казалось прямо сейчас ему невероятно тяжёлым, прибивающим к земле, давящим на плечи.              Ещё одна затяжка — сигарета на этот короткий миг загорелась ярче, а потом продолжила тлеть.              А пальцы свободной от сигареты руки уже скользнули по экрану, открывая нужное приложение, чтобы вызвать такси. Не то, что у него вдруг появился план, скорее уж, просто идея, и то… не слишком надёжная…                    

***

                                Томас почти лежал на заднем, обтянутым кожей, сидении чёрного седана прямиком из таксопарка и плавился от уличного жара — как назло, здешний кондиционер был сломан. За рулём был молодой, совсем ещё зелёный таксист и, как водится, нью-йоркский американец, который ни разу не нью-йоркский американец, а если и нью-йоркский американец, то в кавычках. Колонки надрывались классической музыкой, а если конкретнее, то это был «Шторм» Вивальди — Том сам попросил увеличить громкость, хотя старый классический рок ему нравился больше.               Было даже интересно, сколько на свете людей, которые слушая музыкальную композицию, узнают в ней именно «Шторм» Вивальди? Ответ здесь, пожалуй, колебался между «очень мало» и «почти нисколько» — только Том почему-то оказался исключением.              Музыкальная композиция «Шторм» входит в цикл «Времена года» итальянского композитора Антонио Вивальди, а если точнее, то это часть скрипичного концерта «Лето». Сам цикл представляет собой первые четыре из двенадцати концертов, входящих в опус «Спор гармонии с изобретением». Все части цикла написаны в классической итальянской трёхчастной концертной форме, в которой быстрые первая и последняя части обрамляют медленную центральную. «Времена года» — одно из наиболее известных произведений как Вивальди, так и в целом музыки барокко. К концу двадцатого века было выпущено более двухсот грамзаписей цикла, одна из которых установила мировой рекорд по продажам в области академической музыки. Конкретно, «Шторм» — заключительная часть, классическая сцена грозы в инструментальном изложении. Выразительные средства в данном случае совпадают с используемыми в операх и продолжали широко использоваться в эпоху романтической музыки в девятнадцатом веке — в том числе и Бетховеном. В частности, нисходящая по тетрахорду мелодия в минорной тональности — общий приём у многих композиторов в темах, выражающих страдание (в других «Временах года», созданных Гайдном в 1801-ом году, аналогичный нисходящий тетрахорд в соль миноре создаёт угрожающий образ другого времени года — зимы). В бурной, но чётко структурированной мелодии звучат и грозовые раскаты из второй части, и изображающие вспышки молний пассажи-гаммы из первой. Восходящие и нисходящие гаммы и арпеджио символизируют хлещущие со всех сторон потоки воды. Пока эти пассажи исполняются альтами и басами (а в виртуозной партии солиста звучат отчаянные, испуганные интонации), ритмическая функция передаётся группам скрипок, у которых звучит мелодия, ритмически напоминающая тему «разных ветров» из первой части. Структурирующая роль этой партии на фоне кажущегося хаоса в басах обнаруживается при внимательном прослушивании. Концерт завершается грозным унисоном всех инструментов оркестра. Все это всплыло в голове само собой — что ни говори, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в любой момент. А учитывая уровень образования Томаса, было даже неудивительно, что он все это знал и запомнил — как уже говорилось, был талантливым мальчиком в своё время и быстро все схватывал. Да что там… он даже умел играть на двух музыкальных инструментах, просто эти детали обычно не волновали его клиентов и не имели какого-то особого значения: вряд ли сегодняшний клиент попросил бы его сыграть несколько партий на скрипке вместо того, чтобы лечь и подставить задницу.              В ушах все отдавался «Шторм». Открытые окна, впускающие вихри сквозняка, что приятно ерошат волосы на макушке — там за ними мелькает шумная и живая Москва на перемотке, но Том её не видит из своего положения, лишь потолок салона, что расчерчивается городскими огнями и тенями, а ещё видит футбольный мяч на шнурке, прямо под зеркалом заднего вида… тот задорно качается почти в такт музыке, и это странным образом даже не раздражает.              Но Томас все равно шумно вздыхает.                    — Мы уже скоро? — спросил у таксиста.               Конечно, тот не расслышал. Точнее, голос услышал, но вопроса, видимо, не разобрал, раз музыка стала тише.                                       — Вы что-то сказали?                Том поморщился от этого. Повторять не хотелось. Честно признаться, открывать рот и ворочать языком было даже как-то лениво.              Он прикрыл глаза и надавил двумя пальцами на их внутренние углы так, что чернота век подсветилась отзвуками городских огней, прямо как потолок машины. Получилось прямо как в детском калейдоскопе, но не так ярко, слишком искусственно и поверхностно.                     — Мы уже скоро приедем? — все-таки повторил Том, насильно выталкивая вопрос букву за буквой изо рта, а тот будто бы цеплялся за язык, зубы, внутреннюю сторону щёк, губы, лишь бы не показываться снаружи.              — Думаю, минут через десять, — ответил таксист. — Я постараюсь побыстрее. Если срезать на повороте, то…               Томас его уже не слушал.              До места хотелось бы добраться, как можно скорее — казалось, там он сможет хоть немного расслабиться, хотя и был в том клубе лишь раз и то проездом с начальством, но даже так… это лучше, чем там, где работал.              Жалко, что в жизни нельзя так, как с дисками или видеокассетам. Захотел продлить момент — поставил на паузу. Захотел исправить что-то или пережить снова — отмотал назад. Лично Валентин бы сейчас перемотал поездку. Вот только… Время невозможно поторопить или замедлить, хотя порою хотелось сделать это до ломоты в костях, им нельзя управлять. Стрелки не бежали и не останавливались, они всегда будут двигаться в своём ритме, а если подгонять их, тормозить или вовсе уничтожить, то это будет касаться, к сожалению, только этих стрелок, и не более — факт, проверенный при помощи своего собственного будильника ещё в школьные годы. Даже жаль, что порою люди это самое время слишком недооценивали. Древние греки боготворили Зевса, в Скандинавии главнее всех был Один, но никто даже и не подумал поставить во главе какого-нибудь часовщика. Создавай Том свой пантеон, он бы сделал главным богом именно того, кто имел бы власть над временем, а не того, кто превращает воду в вино — подобное было бы хотя бы практично. В детстве наслышался про Библию, которая обычно в книжных стоит на полке с другими бестселлерами, где-то между «Сумерками» и «Гарри Поттером», и даже читал… чтиво это ему, к слову сказать, на таком фоне, «Сумерки» казались более читабельными. Собственно, превращение воды в вино тоже за достижения не считал, были напитки получше, а что до хождения по воде… так это в той же России может каждый второй после определённой дозы дозаправки, если не каждый первый.                     — …потом ещё через проулок и… — оказывается, таксист все ещё говорил, что-то вдохновенно объяснял, словно ему не вопрос задали, а запросили лекцию.                   — Сделай громче, — перебил его на полуслове Том, как раз композиция сменилась: «Шторм» Вивальди уступил свое место Гольдберг-вариации Баха «BWV 988 — Aria Da Capo». Что сказать… Это больше подходило и к случаю, и к погоде за окном, и к настроению.               Он смутно догадывался, что если не остановить его сейчас, болтать тот будет всю оставшуюся дорогу. И вроде Томас и сам обычно не прочь поболтать обо всем и ни о чем, подразнить, сцепиться языками пока собеседник не обрежется. Но сегодня настроение было ни к черту, а пустота под рёбрами разрасталась все больше, чувствовалась острее. Может, перед дождем? Смешно. Осталось только, как какой-нибудь там сопливой школьнице застыть у окна, дожидаясь дождя, ведь по легенде в нём можно спрятать слёзы — не то, чтобы верил в это, но слышал про нечто подобное где-то точно.              Тошно. И Томас даже не знал, от чего конкретно. Но предполагал, что от всего и сразу.                     — А? Что?                    — Музыку, говорю, громче сделай, — Том прикрыл глаза.              — Хорошо-хорошо! Сейчас все сделаю!               Футбольные мячики на зеркале заднего вида все ещё подпрыгивали, через раз попадая в такт — Том видел их из-за ширмы своих по-девчачьи длинных ресниц…              

БАХ!

              Сильный толчок. Настолько сильный, что Томас практически слетает с сидение. Скрежет металла. Визг тормозов. А потом гром взрыва рядом, что оглушает, с силой ударяя по барабанным перепонкам.        Осознание не поспевает за происходящим. Как будто происходит с задержкой. Даже факт, что потолок машины теперь внизу, закрепляется в голове с опозданием.        Какие бы усилия Томас ни прилагал, чтобы вздохнуть, в него попадало смехотворно мизерное количество воздуха. Причем, ему казалось, что тот поступает не через нос или рот, а через крохотное отверстие в груди — невесть откуда там взявшееся. Бедра настолько онемели, что он даже не мог им пошевелить. Набухшие вены на висках пульсировали. Стоило закрыть глаза, как Том начинал впадать в панику, словно его с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот. Неприятные мурашки, как тараканы, разбегались по телу, распространяя жару и холод в совершенно разных плоскостях.        Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить.        Томас был в перевёрнутой машине и мелко подрагивал, смутно понимает, что изогнут под неправильным углом, что не чувствует ног. Место за грудиной буквально горело, разъедающим плоть, огнём. Он будто лежал в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца.        Удушающая слабость плотно окутывала плоть. Зловоние бессилия для него всегда было чем-то недопустимым. Оно затягивало, уничтожало… прямо как сейчас, когда сознание было не в силах оставаться ясным.        Том понимал, что умирает.        За этот короткий миг странной невесомости и собственного бессилия, Том успевает пожалеть, что решил поехать куда-то ещё, а не отправился куда-то ещё, что откликнулся на вызов начальства и приехал к клиенту, что вообще уже который год жил так, как жил — чертовых сожалений было так много, что они забили глотку, лёгкие. Но есть ли смысл во всех этих сожалениях, если они разбиваются вдребезги из-за нестерпимой боли? Казалось, только в этих сожалениях и был смысл в такой момент. Вот только сочащаяся своей отчаянной неотвратимостью действительность была ярче, острее.                     — Ещё… ещё слишком… рано… я так… так много… не… не успел… — звучит тихо, хрипло, надтреснуто, пока на языке вкус металла. — …черт.               Кровь?..              Все обрывается резко. Сменяется чернотой, перешедшей сразу на смену вспышки слепящего света, которая лишает дыхания, засасывает с чудовищной силой в леденящий душу и тело водоворот…       

______________________________________________

      

      

Не устаю удивляться, как самый обычный день в мгновение ока перестаёт быть обычным, оставаясь при этом таковым.

Джоди Пиколт, «Хрупкая душа».

      

             Сегодня был самый обычный день. Он вообще мало чем отличался от предыдущих, как на первый взгляд — такой же выходной, как и многие до него, со всей своей обычностью, предсказуемостью и рутиной, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка».                    Для одной из больниц в Нью-Йорке это тоже был самый обычный день. Врачи, медсестры, интерны сновали туда-сюда, носились, как муравьи или идеально запрограммированные роботы, словно «Терминатор» сняли по реальным событиям, и сейчас это была та неправильная вариация, где «Т-800» так и не смог предотвратить восстание машин. В общем, все было, как прежде. И даже то, что двери реанимации распахнулись, впуская нового пациента, не стало необычным событием. Парень на каталке, что пребывал без сознания, оказался лишь частью рутины, не более.                           — Произошла аварии! Личность пострадавшего неизвестна! Он без сознания! — объявил один из работников скорой помощи, везя на каталке того самого бессознательного пациента. — Мы наложили фиксатор, повязку и поставили две капельницы. Но у него диафизарный закрытый перелом лучевой кости левой руки, поврежден шейный отдел, ушибы разной степени тяжести, повреждения внутренних органов, сотрясение, возможен перелом позвоночника, ибо нижние конечности не реагирует на стимуляцию, — продолжил он.                          — Обезболивающее вкололи? — принял пациента один из интернов, что проходил практику и дежурил сегодня в реанимации.                          — Морфин. Пять миллиграммов, — отчитался работник скорой. — Мы запускали его сердце дважды. Справились, да. Но долго он не протянет.                          — Мы попытаемся его стабилизировать, — сказал интерн, а после обернулся к медсестре, стоящей неподалёку. — Пусть подготовят первую операционную, — несмотря на острую ситуацию, в голосе интерна даже на мгновение не промелькнула паника, тот оставался на удивление спокойным. — И вызовите хирурга Смитсона.                          — А он возьмётся? Случай безнадёжный.                          — Мы должны хотя бы попытаться, — отозвался интерн. — Пока неизвестно, насколько опасны его внутренние повреждения и пройдёт ли успешно операция. Вдруг он в рубашке родился?               Но… надежды не оправдались.                          

Неизвестный, прибывший в больницу, скончался, не приходя в сознание в 13:50 дня. Не было ни родственников, ни друзей, что оплакали бы его безмолвный уход. Он так и остался неизвестным, пополнив собой статистику безымянной и совершенно обезличенной цифрой.