Till the ice melt...

Перед самой главой, я сделала для вас описание внешности главной героини для лучшего понимания. Художник из меня как из коровы балерина, так что нарисовать то, что я представляю, к сожалению не могу, но попробую описать всё поточнее. Если это для вас необязательно, то можете просто перейти к сюжету. Приятного прочтения! Девушка среднего роста, худощавого телосложения (эктоморф, если более замудрёно). Лицо ромбовидной формы, заострённый подбородок, узкий лоб и высокие скулы, нос прямой. Из-за прямоугольных очков глаза кажутся больше, но всё равно достаточно узкие, с мешковидной складкой на нижнем веке (именно мешки под глазами, не синяки!). Цвет глаз серо-голубой, при тёплом освещении кажется просто серым. У неё чёрные выщипанные брови домиком, и губы с опущенными уголками. Кожа бледная, с лёгким зеленоватым отливом (в игре у всех странный цвет кожи, для справки цвет кожи гг можно сравнить с одной из сестёр близняшек, которая не депрессивная или с челом в бандане). Волосы чёрные и прямые, собраны в неряшливый хвост, из-за чего торчат по сторонам. Длина в хвосте чуть ниже плеч, если распустить то где-то до талии. ( если что, держу в курсе — автор рапунцель с гривой до жепы, поэтому у меня имеются проблемы с восприятием длины волос). Лоб открыт, но есть короткие пряди из-за отросшей челки, которые лежат по бокам, чаще заправлены за уши. Сами уши проколоты, но серёжек нет (ибо на её работе нельзя носить украшения, металл и бижутерию). Есть одно серебряное кольцо, которое обычно лежит где-нибудь в сумке, а вне рабочее время она всегда носит его на безымянном пальце. Ногти квадратной формы, короткие, без маникюра. Фаланги пальцев маленькие и на тыльной стороне ладоней видны синеватые вены. По всей длине правого предплечья до кисти проходит чёрный след от ожога после столкновения с Солнцем. Носит стандартную белую рубашку, верхняя пуговица расстёгнута, чтобы воротник был ослаблен. Чаще всего одежда смотрится на ней мешковато, поэтому рубашка заправлена под чёрную юбку-карандаш, длиной чуть выше колен. На ногах тонкие колготки телесного цвета, в данный момент сильно порваны и имеют множество затяжек. Через прорези видны царапины и синяки, на правой лодыжке есть крупная ссадина, уже покрывшаяся коркой. У неё чёрные туфли мэри джейн, кожаные (в некоторых местах стёртые), каблук примерно 7 см. Это стандартная форма, которую носит большинство её коллег. В свободное время предпочитает стиль минимализм и смарт-кэжуал, имеет отдельную любовь к кардиганам. В целом её вид оставляет впечатление о ней, как о спокойном, лояльном человеке, слегка уставшем за счёт особенностей лица. Характер по большей части соответствует внешности: она серьёзна по отношению к своей работе, но никогда не может быть достаточно строгой и хладнокровной. Имеет привычку иногда задавать нетактичные вопросы в целях исследований, может становиться чрезмерно воодушевлённой, когда узнаёт что-то новое и уходить из реальности. Обладает сильной эмпатией, что мешает ей иногда мыслить рационально. Может понимать чувства других людей и быть хорошим слушателем, но совершенно не понимает собственных эмоций. Надеюсь, не сильно вас утомила описанием. Теперь возвращаемся назад к сюжету, благодарю вас за внимание.

***

Ночной ветер устало качал почерневшие ветви деревьев, что обгорели на Солнце почти до угля. Тихо поскрипывала приоткрытая входная дверь и из-за неё на крыльцо ложилась длинная полоска тёплого света лампы, плавно растаяв и уступив место холодному лунному свечению, заливавшему улицу. Она действительно стояла там на крыльце, облокотившись о ветхие белые перила и глядя в звёздное небо. Вдова, как и прежде, была такой неподвижной и молчаливой, что казалась похожей на статую. Она была до того поглощена в водоворот собственных мыслей и переживаний, что поначалу даже не обратила внимания на скромную фигуру позади себя. Учёная нашла её довольно быстро, всё-таки, вариантов куда пойти, здесь было не так уж много. Но как только увидела эту девушку, то сердце сжалось, а слова улетели вдаль по воздуху к Луне. Она не знала, что сказать, и совсем не хотела заставлять Вдову возвращаться в дом. Понимала, почему та решила так внезапно уйти. И всё же, снаружи было опасно, как днём так и ночью. И стоять тут вечно, молчаливо надеясь, что рано или поздно она сама решит войти в дом, тоже не вариант. Учёная старалась ступать как можно тихо, и оказавшись рядом, одними губами прошептала: — Как ты? И всё же, не была готова вновь столкнуться с этим бледным осунувшимся лицом со следами засохших слёз и огромными чёрными кругами вокруг глаз, опустевших и безжизненных, словно из них со слезами ушла вся душа. От одного её взгляда хотелось провалиться под землю, а тоска завывала внутри в унисон с ветром. — Оставь меня в покое... — прозвучал ответ, вполне ожидаемый, и до того вымученный, словно каждое слово давалось ей с трудом. Учёная сделала глубокий вдох. Хотелось бы ей выполнить эту просьбу, но она отлично понимала, что так нельзя. — Поверь... — вновь начала она, нервно заламывая руки, — я совсем не хочу докучать тебе или заставлять тебя выговориться. Но уйти и оставить тебя одну на улице посреди ночи я не могу. — Серьёзно? — Вдова обернулась на неё с явным раздражением во взгляде, — Тц...Почему же? Какая тебе разница, где я и что со мной? Я — чужой человек для тебя. Ну вот и в чём она не права? Они ведь в самом деле чужие друг другу люди. Большинство жильцов не даром предпочитали соблюдать по отношению к этой девушке нейтралитет. Что ей с их соболезнований? К тому же, у всех здесь и своих проблем немало. Но Учёная по натуре была эмпатом, и не видела необходимости быть кем-то близким для человека, чтобы хотеть помочь. — И что с того? Мы с тобой обе люди. Это нормально переживать за кого-то просто из человечности...Тем более, не я одна так думаю. Твой сосед вон тоже, обыскался тебя уже. Последнее Вдову явно удивило. Она вскинула брови, глядя слегка недоверчиво, словно ожидала, что это окажется просто неудачной попыткой пошутить. Но по серьёзному взгляду собеседницы было очевидно, что она не шутит. — Этот...Наркоман? — с ноткой сомнения переспросила Вдова. Понятное дело, о таких людях как он, все будут отзываться пренебрежительно. Но вспоминая о том, с каким искренним беспокойством в глазах мужик бегал по дому, Учёную такое пренебрежение в его адрес даже слегка кольнуло в сердце лёгкой обидой. — Тем не менее, он не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. — деловито заметила одна, и после недолгой паузы с уверенностью добавила, — И никто бы не хотел. Возможно, звучало слишком натянуто, но Вдова не стала с ней спорить. Коротко кивнула, буквально повиснув ослабшими руками на деревянных перилах, что когда-то были белыми и новенькими, а нынче краска облупилась, а дерево уже начало загнивать. И всё же они держались из последних сил. Прямо как люди в эти нелёгкие времена. — Понятно... — наконец, с трудом выдавила из себя Вдова, — Если дело в этом, то не беспокойся. Я никуда отсюда не сбегу...Мне некуда больше идти... Казалось бы, на этом можно было и закончить. Раз уж она не стала отходить далеко от крыльца, и у неё нет на уме ничего такого, то можно просто уйти. Как придёт в себя — сама вернётся. Но поздно. Учёная поняла, что уже не может просто так позволить себе пойти заниматься своими делами. Но и бросаться тривиальными словами поддержки в стиле вырезок из журналов для мотивации и цели в жизни, тоже совсем не хотелось. Тогда она задала единственный честный вопрос, который вертелся в её голове: — А зачем ты вообще ушла? Молчание. Что ж, она хотя бы попыталась. Немного подождав, девушка уже решила, что и вправду будет лучше просто уйти. Но внезапно ей ответили, правда совсем не о том, о чём она спрашивала. — У тебя найдутся сигареты? — неожиданно прозвучало от Вдовы. Просьба явно далась ей нелегко, и она сразу же отвернулась, избегая удивлённого взгляда Учёной. Последняя никак не ожидала услышать такую просьбу. К счастью, в кармане её халата завалялась полупустая пачка Винстона. Она как раз собиралась бросить, потому последний месяц и не притрагивалась к ним. Но видно не судьба. Иногда закурить так и хотелось. И сейчас, когда она протянула девушке сигарету и проследила за тем, как та чиркнула зажигалкой, сделала долгую затяжку и затем протяжно выдохнула в небо сизый дым, рука сама собой потянулось за второй, но уже для себя. За то время, что она не курила, Учёная уже слегка отвыкла от этого ощущения, а потому от первой затяжки невольно закашлялась, и не сразу расслышала тихий голос сбоку от себя, произнесший всего одно слово: — Тошно... — едва едва пробилось сквозь кашель, и особа в очках нахмурилась, пытаясь расслышать, что она сказала. — Что? Учёная едва успела переспросить, как вдруг Вдова сама продолжила разговор. Хотя говорила она скорее самой себе, нежели собеседнице. — Где бы я не находилось, мне всегда и везде тошно... — призналась она, — Поэтому я и вышла на улицу...Думала, что может на воздухе под Луной, мне станет легче. Рука с дымящейся сигаретой вновь потянулась к губам, и очередная порция дыма разлетелась по воздуху, исчезая где-то под тёмным небом. — Стало? Вновь недолгое молчание, и Вдова пожала плечами, поняв, что ей нечего ответить на этот вопрос. — Не знаю...Правда, не знаю, что тебе сказать...Мне кажется, будто я уже совсем ничего не могу чувствовать...Я уже даже счёт времени совсем потеряла... В её голосе впервые появилось что-то такое...живое? Как будто бы упрёк самой себе за то, что довела себя до такого жалкого состояния, что теперь не в силах даже понять, что чувствует. При мысли об этом Учёной стало больно. Если она ещё и винит себя во всём, то это значит, что медленно, но верно эта девушка идёт ко дну, и скоро совсем растворится в собственном горе, пока не исчезнет с лица Земли. — Знаю, это не моё дело, но всё же... — вынув сигарету изо рта, Учёная нервно облизнула пересохшие губы, опасаясь говорить такие смелые вещи, что сейчас вертелись у неё на языке, готовясь в любой момент быть услышанными, — Зря ты так себя изводишь. Я не могу сказать, что верю в то, что где-то есть рай, откуда наши близкие нас видят, но думаю, они бы не хотели видеть, как мы страдаем из-за их смерти. Если ты загубишь свою жизнь от горя, ты этим не сделаешь лучше ни себе, ни...ему... Она не решилась сказать напрямую о чужом муже, человеке, которого знать не знала и в глаза не видела, но всё было и так более, чем понятно. Вдова ничуть не оскорбилась этим, лишь горький смешок слетел с её губ. — А думаешь, я не понимаю? Легко сказать, что надо жить дальше, я знаю, что надо. И знаю, что он бы хотел, чтобы я жила дальше...Знаю, но просто...не могу. Она прервалась, её рука с сигаретой, задрожала, и даже несмотря на то, что она спешно отвернулась, Учёная успела заметить свежие блестящие капли слёз, что против воли девушки собирались в уголках её глаз. Зря она это сказала, всё-таки. Но речь тут шла уже не о простом сочувствии, и Учёная решила, что раз уж она завела такой разговор, стоит пойти до конца. — Прости...Действительно, легко рассуждать о таких вещах, когда сам не проходил через это на личном опыте. Просто я...скажем так, я знаю, о чём говорю. Особа в очках резко замолчала, процедив эти слова сквозь стиснутые зубы. Пришлось вспомнить то, о чём вспоминать совсем не хотелось. Но оно того стоило, однозначно. Ведь Вдова неожиданно резко подняла голову, глядя собеседнице прямо в глаза. Она уже не пыталась скрыть слёзы, что текли по щекам, и сорванным, слегка дрожащим голосом уточнила, дабы убедиться, что правильно поняла смысл последних слов: — У тебя к-кто-то умер? Учёная сжала руки в кулаки до того, что костяшки пальцев побледнели. Глаза неприятно жгло, но она твёрдо решила, что всеми силами должна сдержать рвущиеся наружу слёзы. Она не заплачет при ней. Просто не посмеет себе это позволить. Она должна была быть сильной. — Папа... — наконец сорвалось с уст девушки в очках, и она сделала ещё одну затяжку, устремляя взгляд к небу, позволяя ветру сдуть маленькие капельки слёз, образовавшиеся в уголках глаз, — Был военным врачом, погиб, спасая человека от огня...И знаешь...Я уверена, что даже в свои последние минуты, он думал обо мне. Я знаю, что это так...И когда я об этом думала, то всегда понимала, что я должна идти дальше...Чтобы было кому хранить о нём память, чтобы его существование не закончилось на этом, и остался кто-то, кто продолжит его дело. Я не говорю, что если у меня было так, то и у тебя получится...Просто подумала...Может, тебе это чем-то поможет. Она хорошо помнила свои счастливые 15, как раз когда отца не стало, и она, тогда ещё маленькая наивная дурочка, бегающая с друзьями после школы за гаражи, чтобы втайне от взрослых перекинуться партейку в подкидного дурка, впервые в своей жизни узнала, что такое горе. Когда ей сухо сказали, что её отец скончался, не доехав до больницы. Так спокойно, будто бы это обычная новость. Тогда она поняла, насколько мало для общества значит человеческая жизнь. Хотелось сдаться, просто наглотаться таблеток или прыгнуть из окна. Бросить учёбу и спиться. Но одна мысль в те годы не дала этого сделать: если бы папа это увидел, он бы не простил ей такого. Всегда будучи сильным, суровым человеком, он бы никогда не простил ни одному человеку трусости и слабости. Даже собственной дочери. Тогда-то и родилась та самая девушка, твёрдо решившая, что её роль в этом мире заключается в том, чтобы жить и помогать людям любым способом. И сейчас, когда не было ни научного центра, ни исследований, словом ничего, что могло бы обеспечить её работой, она пыталась помочь хоть так, простыми искренними словами. И это оказалось не таким уж и бесполезным. Вдова слушала её рассказ внимательно, мысленно проводя параллели с самой собой. Она понимала, что девушка рассказывает всё это ей не потому, что хочет сочувствия, а потому, что таким образом пытается дать понять, что она не одинока в этом мире, и что действительно способна её понять. И когда особа в очках наконец замолчала, делая затяжки одну за другой, чтобы прийти в себя, трясущаяся бледная рука неожиданно легла ей на плечо. — Спасибо... — Она подняла глаза и увидела, что Вдова смотрела на неё неожиданно спокойно, даже в некотором умиротворении. Её лицо впервые расслабилось, вечно нахмуренный лоб разгладился, а веки были чуть прикрыты от усталости, — Что пытаешься помочь. Но мне нечего тебе ответить, извини...Возможно, где-то глубоко в душе мне бы хотелось верить, что однажды я смогу смириться...но сейчас точно нет. Сейчас я не готова даже принять...что...его больше нет со мной...Я не готова жить дальше, понимаешь? Нужные слова нашлись сами собой, неожиданно для самой Учёной, у которой в голове совсем не осталось мыслей, и она даже понять не успела, как с губ слетела давно известная ей фраза: — "Человек рождается жить, а не готовиться к жизни." — она хмыкнула, удивляясь тому, как вообще вспомнила про этот роман, прочитанный ею ещё в школьные годы по наставлению отца. Но затем с грустью осознала, что продолжение этой цитаты вылетело из головы, — Дальше не помню, хах... Горький смешок сорвался с губ. Вот он, склероз, подкрался в двадцать лет с хвостиком! И неожиданно Вдова подхватила её смешок, словно эта цитата стала тем самым единственно правильным кусочком паззла, которого не хватало для завершения картины. — Это из...Пастернака что-ли? — уточнила она на всякий случай, и Учёная тут же кивнула, — У нас с мужем дома лежали его книги на полке в шкафу...Так и не дошли руки дочитать их все... Какое, однако, удивительное совпадение. Учёная ведь могла вспомнить слова любого другого писателя, или музыканта, и что ещё более ожидаемо — любого из известных ей деятелей науки, лауреатов нобелевской премии. Но вспомнила именно эти слова, именного этого человека. Кажется, воспоминания об этих книгах отозвались чем-то очень приятным в сердце Вдовы, пускай они и лежали всё время на полке нетронутыми. — Знаешь... — преодолев неожиданно накативший зов ностальгии, тихо сказала Вдова, —Кажется я начинаю понимать, что ты имела ввиду, говоря о человечности...Хоть я тебя совсем не знаю, но ты, похоже, хороший человек...Но даже так, я всё равно больше не верю в людей...И хочешь знать, почему? Моего мужа убили совсем не "гости"...Это сделали люди. А точнее говоря, КЧС...Удивлена? По мере того, как она говорила, её голос неожиданно стал ниже, грубее, словно шипение кобры. И стоило ей сказать о КЧС, как её лицо буквально перекосило от злобы, а Учёная почувствовала холод где-то внизу живота. Стоит ли ей сказать правду? Сознаться во всём как есть, и вероятно, потерять ту единственную тоненькую нить понимания, что образовалась между ними в эту ночь. Она затушила сигарету, шумно выдыхая и выбросила в траву. Сердце билось как бешенное, а к горлу подкатил комок. — Если честно...совсем нет. Ничего другого я от этих ублюдков и не ожидала. — с опущенной головой выдавила из себя она, с каждым сказанным словом всё больше понимая, что соврать сейчас ей просто совесть не позволит, будь она неладна. — Ты так говоришь, словно... Вдова была не в силах договорить своё предположения, словно сама не желала в это верить. Но тон повествования Учёной наводил на вполне очевидные подозрения. И не желая больше выносить это напряжение, та подняла глаза, дабы встретиться со страхом лицом к лицу и мрачно кивнула. — Да. Ты всё правильно поняла. Раньше я сотрудничала с КЧС... — выпалила она почти на одном дыхании, чтобы как можно быстрее с этим покончить, и уже тише добавила, — Пока не сбежала. Ожидаемо, её слова произвели сильнейший эффект. В полном шоке от услышанного Вдова даже отступила на пару шагов назад. В её взгляде смешался коктейль из недоумения, гнева и разочарования, заставляя собеседницу буквально плавиться от нарастающего чувства вины. С плохо скрываемым презрением, Вдова холодно спросила: — И что же они тебе пообещали взамен на то, чтобы продать им совесть? Деньги? Славу? Слышать это было в некоторой мере обидно. Неужели, она серьёзно думает так плохо об Учёной? Будто та согласилась покровительствовать смертям невинных ради материального блага! Как низко! Если бы эти слова слетели с губ любого другого обитателя дома, то никакое желание избегать конфликтов и находить компромисс, не остановило бы Учёную от того, чтобы кинуться в драку с таким нахалом. Но Вдова говорила это не со зла, сейчас её движет боль и горе. И Учёная это понимала, а потому не посмела сказать ни единого плохого слова в её адрес, ответив как было на самом деле: — Помощь людям... — разве что лёгкие нотки раздражения промелькнули в голосе, — Я наизусть знаю их этот протокол, в котором значилось, что организация несёт исключительно исследовательскую функцию и применение силовых методов разрешено только в случае прямой опасности. Я исследовала данные, полученные путём контакта с людьми, попавшими в карантинную зону. И я своими глазами видела, как людям там предоставляют все необходимые условия и заботятся об их здоровье. Пока в один день не узнала, что всё это было просто ширмой, дешёвым представлением для таких дураков как я, которые искренне верили, что помогают спасать жизни, а на деле все наши труды пошли на их безжалостные садистские опыты...Ты, конечно, в праве меня ненавидеть за то, что я работала на этих людей, но я хочу чтобы ты знала, что я никогда в жизни не согласилась бы помогать издеваться над людьми ради славы и денег. Выплеснув всё, что было в голове в тот момент, Учёная гордо выпрямилась, поправляя смятый воротник халата после спавшего на нём кота. Судя по выражению лица Вдовы, в её сердце сейчас шла борьба с собственной обидой и жаждой мести за единственный рациональный вывод, к которому может прийти человек после услышанного: перед ней жертва, такая же, как и она сама. Обманутый человек, который не желал никому зла, а в итоге стал слепым оружием в руках преступников. — И что получается...когда ты узнала правду, ты и сбежала от них? Пауза длилась так долго, что даже тихий голос Вдовы показался оглушающим в вечерней тишине, когда она осторожно задала этот вопрос. Учёная усмехнулась, вспоминая, как нелегко ей дался побег, а сейчас она говорила об этом так легко, словно такое с ней каждый день случается. — А заодно подожгла свой кабинет, где хранились почти все мои исследования... — без тени хвастовства дополнила она, — Не хочу, чтобы они и дальше пользовались моей работой... Вдова, хоть и колебалась, но явно не могла заставить себя ненавидеть эту девушку за связь с людьми, что отняли у неё самое дорогое. Ведь в тот день, когда они пришли за её мужем, она и сама поверила, что всё будет хорошо, и скоро он вернётся с карантина даже здоровее прежнего... Вот дура! Если бы она только знала... Похоже, что обе девушки думали так о себе, вспоминая тот момент, когда совершили эту роковую ошибку, доверившись людям в жёлтых костюмах. — Что ж...Похоже, что даже в этой цитадели безумия есть нормальные люди... — наконец, Вдова сдалась, смягчившись окончательно, и даже начала сожалеть о том, как невольно съязвила в адрес собеседницы, — Извини за то, что я сказала ранее...Ты и правда не одна из них...Ты не такая. — Хочется верить... — печально кивнула Учёная, понимая, что эти слова не избавят её от чувства вины. А её поддержка так же не поможет Вдове принять смерть мужа и жить дальше по щелчку пальца. И всё же, они обе сегодня услышали то, что должны были. То, чего им так не хватало. — Но я рассказала тебе всё это только потому, что считаю, что ты достойна знать правду. Об этой информации никто в доме, кроме Хозяина, не знает. Так что если можно...Я бы хотела оставить это втайне. Сигареты давно были докурены, сил не осталось совсем, а слёзы...Даже слёзы давно исчезли, словно ветром унесло. Больше нечего было сказать, и Вдова решительно кивнула в ответ на эту просьбу. — Можешь быть уверена, я не скажу ни слова... — она с трудом оторвалась от перил, служивших единственной опорой и развернулась ко входной двери, — Ладно...Думаю, и правда пора возвращаться. А возвращаться после такого откровенного диалога назад в эти тусклые ветхие стены ощущалось как-то неправильно, совсем совсем неправильно. Душа казалась вывернутой наизнанку, и всё привычное не ощущалась прежним. Даже воздух словно стал более невесомым. Темнота казалась непривычно мягкой, а в ушах так и стоял шум свежего ветра. Учёная проводила Вдову до двери ванной в смиренном молчании, и судя по тому, что оттуда играла музыка и сквозь щели между дверью и косяком пробивались мерцающие полоски света, сменяющегося всеми цветами радуги, Наркоман за время её отсутствия зря времени не терял и решил устроить там дискотеку с Зависимым на пару. Но недолго музыка играла. Учёная глянула на стоящую перед дверью девушку обеспокоенно, готовая в любой момент предложить ей место в гостиной, если здесь некомфортно. Но та лишь махнула рукой, показывая, что это излишне. И уже идя по коридору Учёная обнаружила для себя, что в ванной наступила тишина и облегчённо выдохнула. Всё-таки, не такой плохой сосед Вдове достался, раз тут же сворачивает любую тусовку из уважения к её горю. Но теперь, когда музыка затихла, коридор наполнил уже другой звук, который раньше оставался незаметен на фоне современных битов. Голос. Тихий женский голос ласково напевал мелодию. Учёная остановилась прямо посреди коридора, прислушиваясь. Похоже, голос доносился с кухни. Время было ещё не сильно позднее, даже дежурство ещё не объявляли, так что тишина не являлась обязательным требованием. И всё же было интересно узнать, кто так красиво поёт? И песня казалась...знакомой. Дверь в кухню отворилась от невесомого толчка, и заглянув внутрь девушка увидела двух девочек, одна из которых сидела на стуле в позе лотоса, а вторая, что постарше — на полу, и мирно дремал на её коленях вечно расслабленный Рыжик. А пела им, как оказалось, Гадалка. Стояла у заколоченного окна и тихо напевала. Но заметив боковым зрением чью-то тень в дверном проёме, смолкла. — Заходи, дорогуша, не стесняйся. Увидев Учёную, она дружелюбно улыбнулась, показывая на свободный стул. Девушка в очках неуверенно, но всё же приняла предложение. Обратив внимание на Маленькую Девочку, обнаружила, что та уже почти что засыпала от чарующего голоса дамы в зелёном платье. — Ты поёшь им колыбельную? — с удивлением спросила Учёная, хотя всё вроде и так было предельно ясно. — Всё верно, а что тут такого? Тебе разве в детстве мама их не пела? — её рука легла на макушку девочки в жёлтом платьице, нежно ероша её густые тёмные волосы. Малышка сонно разлепила глаза, и улыбка сама собой расцвела на её румяном личике. Ну да, как такой прелести не спеть. — У меня был только папа, а он петь не умел. — пожала плечами Учёная без капли грусти в голоси. Напротив, ей стало смешно, когда она попыталась представить себе военного, поющим колыбельную. — Прости, дорогая, я не знала. — сочувствующе покачала головой Гадалка, явно чувствуя вину за то, что задела чувствительную тему. Но собеседница только беззаботно махнула рукой, говоря, что переживать не о чем, и на лице женщины вновь начала расцветать всё та же нежная улыбка. — Тётя-я, — от разговора их отвлёкла Подросток, сидевшая на полу, обхватив колени руками. Её голос звучал устало, почти как растянутый зевок, — а вы ещё споёте? Мне понравилось... Последнюю фразу она сказала уже ни на кого не глядя из-за нарастающего чувства неловкости. Но Гадалка пошла у неё на поводу сразу же, обещая выполнить просьбу сиюминутно. — Конечно, моя милая, — затем вновь обернулась на Учёную, — можешь остаться и послушать с нами, если хочешь. Та не нашлась, что ответить, лишь в полной прострации кивнула, словно завороженная глядя на женщину, которая вновь запела. И голос у неё был поистине ангельский. Наверное, именно так должен звучать голос заботливой любящей матери, которая поёт своим детям.

Луч солнца золотого

Туч скрыла пелена.

И между нами снова

Вдруг выросла стена.

От этого голоса сознание улетало в голубые дали и терялось где-то в пушистых облаках. Хотелось закрыть глаза и исчезнуть, раствориться в этом сладостном звучании.

Ночь пройдет, наступит утро ясное,

Знаю, счастье нас с тобой ждет.

Ночь пройдет, пройдет пора ненастная,

Солнце взойдет!

Солнце взойдет!

Интересно, кто-нибудь ещё слышал эту божественную трель? Потому что если нет, то они явно многое упускают. Учёная не помнила, когда в последний раз чувствовала себя так спокойно, и даже твёрдая спинка деревянного стула вдруг стала казаться мягкой периной.

Петь птицы перестали,

Свет звезд коснулся крыш.

В час грусти и печали

Ты голос мой услышь.

Под пение Гадалки в ночи приходило осознание, что все проблемы и заботы на самом деле такая незначительная ерунда, пока они живы, пока они вместе и способны наслаждаться такими простыми вещами, как шумные беседы за завтраком или же наоборот тихие душевные разговоры в уединении на прохладной террасе — в общем-то, всё не так уж и плохо. — У тебя великолепный голос... — Учёная прошептала одними губами, с трудом заставив себя приоткрыть глаза, чтобы не уснуть совсем. А дети-то уже вовсю сопели, смотря счастливые сны. — Спасибо...Мне приятно это слышать, дорогая. — ответили ей уже шёпотом, чтобы не потревожить девочек, — По правде говоря я давно не пела, сама удивлена, что голос ещё остался...Но если захочешь, я спою тебе в любой момент, только попроси. Учёная ничего не говорила, только расслабленно улыбалась, глядя на женщину. Та немного перевела дыхание, запоздало вспоминая, что в песне остался один не спетый куплет. И девушка в очках вновь закрыла глаза, понимая, что ещё один миг наслаждения, пусть и короткий, у неё есть, когда вновь услышала этот чарующий голос.

Ночь пройдет, наступит утро ясное,

Знаю, счастье нас с тобой ждет.

Ночь пройдет, пройдет пора ненастная,

Солнце взойдет!

Солнце взойдет!