Бамбук

Я сижу и смотрю в чужое

небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды

Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда

Обернулся и не смог разглядеть следы

— Виктор Цой, «Пачка сигарет»

Ваньинь устало смотрел на ученические одежды, словно те были виноваты во всех его неудачах. Впрочем, отчасти так и было. Краем уха он уловил разговор, что после сегодняшней испытательной тренировки учеников должны были распределить по пикам. Ваньинь с кривившимся лицом натянул на себя светлые одежды. Ноги будто налились свинцом, каждая клетка тела противилась самой идее снова стать учеником. Он уже свое отучил еще в прошлой жизни. К великому несчастью или его удаче, Ваньинь прибыл за день до испытательной тренировки на пике Цанцюн. Всё оказалось предельно просто, по крайней мере, на словах: подняться по тысяче ступеней лестницы, а затем вырыть яму в земле простое задание, которое усложнялось из-за наложенных на участок заклинаний. Всё, чтобы проверить силу, терпение и духовную концентрацию. Вздохнув, через силу он заставил себя прийти к началу лестницы. Сказать, что он был недоволен — мало сказано. Ему пришлось пройтись вниз по той же лестнице, по которой ученикам следует подняться. Он уже проклинал того мужика, именуемого Главой школы. Зачем он вообще решил послушать Шэнь Цзю? Наверное, его разум затуманился и он согласился. Иначе у него нет оправданий, которыми бы он мог обелить свой тупизм. Нефритовые глаза на лицe с красивыми чертами , словно выточенными из самого камня умелыми руками мастера, смотрели на детей, которые собрались внизу. Зеленые новички вглядывались в пронзающие небо ступени. Казалось этим ступенькам нет конца, но Цзян мог их успокоить, сказав, что они не бесконечны, да не стал. Кто-то подбадривал себя, кто-то от нервов переминался с ноги на ногу. Ваньинь же стоял в стороне, насупившись, будто ему предлагают постирать чужое грязное белье. В самом деле, он бы предпочел именно стирать, а не проходить отбор. — Чёрт бы побрал всё это, — прошептал он себе под нос, натягивая рукава светлой формы. Подъём не вызвал у него никаких сложностей. Он двигался без остановок, с тем же выражением лица, с каким монахи, быть может, читали скучные мантры. Пока остальные сбивались с дыхания на середине, Ваньинь почти достиг вершины. Цзян Чэн с жалостью смотрел на бедных детей, которые еле-еле переступали ступени под беспощадным солнцем. Однако и среди них находились те, кто выделялся. — Я тебя догоню! — донёсся из-за спины звучный голос. Юнец с аккуратно собранным в хвост волосом изо всех сил старался сократить дистанцию между собой и Ваньинем, тяжело дыша и бормоча под нос обещания обогнать его. Ваньинь фыркнул, недобро усмехнулся и без лишних слов ускорился. Бросил через плечо колкий, почти насмешливый взгляд, словно бросал вызов не только юнцу, но и самому этому миру. Ей богу, ему уже за шестьдесят лет, но он ведет себя хуже мелких детей. После подъёма им дали короткий перерыв перед второй частью испытания. Ученики, обессиленные и запыхавшиеся, расселись у края лестницы, кто-то с трудом вытирая пот, кто-то вовсе лёжа на камнях. Ваньинь стоял в стороне, с видом человека, которому всё происходящее глубоко надоело. Он как раз смахивал пыль с рукава, когда рядом, не спрашивая, остановился тот самый юнец. — Ты ускорился только потому, что я тебя почти догнал, — сказал он спокойно, без тени улыбки с нахмуренными бровями. Ваньинь лениво приподнял бровь, мельком взглянув на него. — Неужели? — насмешливо спросил Цзян. Лю Цингэ прищурился. — В следующий раз ты будешь смотреть мне в спину. Ваньинь изогнул губы в усмешке и чуть ли не прошипел. — Сначала научись не пыхтеть, как задыхающийся кабан, — посмотрел в глаза юноши он. — А потом уже бросай вызовы. Мгновение и у юнца дёрнулась бровь. Он, казалось, ещё секунду и что-то скажет, но сдержался. На миг между ними повисло молчание плотное, как натянутый лук. Ни один из них не собирался уступать. Их глаза встретились. Сталь на сталь, лёд на лёд. Потом Лю Цингэ резко развернулся и ушёл, будто каждое слово было зарубкой, которую он не забудет. Ваньинь проводил его взглядом. Что-то в этом парне было… слишком знакомым. Слишком раздражающим. Слишком похожим на него самого в юности.

***

Когда началась вторая часть, рытьё ямы в зачарованной земле, многие впали в отчаяние. Земля была упрямая, будто камень, а духовная энергия вязкой, будто патока. Новички пытались вложить в дело силу, но забывали про технику. Один за другим они обессилено опускались на колени, не в силах даже вонзить лопату на глубину ладони. Ваньинь выругался снова, теперь чуть громче, но всё ещё себе под нос. Взял инструмент и начал копать. Вся суть второго этапа заключалась в умении ощутить духовную энергию не только в себе, но и в окружающем мире. Некоторые ученики наблюдали за ним с восхищением, другие с завистью. А большинство просто не знало, что и думать: перед ними стоял новичок с вечно хмурым лицом, который ругается сквозь зубы, будто его сюда сослали за какие-то грехи. При этом выглядя как небожитель..? Да разве так можно? Разве это законно? Будь Тяньлань тут он бы непременно сказал бы — да. Он бы построил ему храм и заставил бы всех этих детишек молиться его А-Иню день и ночь без перерыва. К вселенской удаче, его тут не было, поэтому Цзян был спокоен как скала. Смятение усилилось, когда внимание переключилось на другого участника, юного господина из поместья Лю. Тот, казалось, кипел изнутри: мышцы напряжены, движения резкие, лицо мрачное до потемнения в глазах. Он копал с удвоенной яростью, словно хотел не яму вырыть, а пробить себе дорогу сквозь землю и обиду одновременно. Каждый его удар лопатой был чуть громче, чем нужно, чуть сильнее, чем следовало. Заколдованная почва сопротивлялась ещё яростнее и это лишь подливало масла в огонь. Энергия вокруг него бушевала, ци по меридианам текла рвано и быстро, совершенно без контроля. Ваньинь только фыркнул, скользнув по нему взглядом. Ни злости, ни презрения просто лёгкое, почти ленивое безразличие. Слишком уж знакома ему была эта вспышка гордости, попытка доказать что-то тому, кому, на деле, плевать. Возродись или вернись в прошлую жизнь, когда он был ребенком, то он бы послал своего отца далеко и надолго. Встреться он сейчас с своей маленькой версией, он бы точно нарядил и накрасил бы себя в шута, потому что мелкий он это чистое олицетворение верного щенка, виляющего хвостом при виде хозяина, в его случае это были родители. Он отвернулся вернувшись к своему участку. Работал молча, сдержанно, размеренно. Копал быстро и ровно с гордым и непроницаемым лицом, будто он вернулся во времена, когда он был Главой Цзян, а не проходил экзамен на Цанцюн. Вскоре перед ним уже лежала аккуратная, глубоко вырытая яма. Ваньинь уже закончил работу и лениво отряхивал руки от земли, когда к нему подошёл незнакомый ученик в одеждах одного из пиков - строгий крой, светло-зеленая ткань, на поясе висел меч в ножнах. Он остановился чуть поодаль, с видом человека, которому поручили важное, но неприятное дело. — Эй, ученик, — громко начал старший ученик. Цзян Чэн лишь устало вздохнул, посмотрел на него и кивнул. — Тебя выбрал лорд пика Цинцзин, Кун Юймин. На это Ваньинь медленно моргнул и снова кивнул. Спрашивается, что дальше ему делать? Они продолжили неловко обмениваться взглядами. — Ну и? — наконец спросил Ваньинь. — Тебе, как новому ученику, следует лично подать чай шицзуню. Позже он даст тебе наставления, и ты будешь учиться вместе с остальными младшими. Цзян Чэн снова кивнул. Мысленно он уже задался вопросом: где, черт возьми, у этого ребенка манеры? Нынешняя молодежь совсем охренела. Вот был бы тут тот самый горный козлик из Гусу, он бы всех отпинал по заднице так, что сидеть бы никто не мог недели три, не меньше. Цзян почувствовал приступ ностальгии и тоски по родному миру, но быстро подавил их на корню. Нет уж. Он вовсе не скучает по своей работе с гордым титулом «Главный раб Юньмэна». Подумаешь, немного потусит с малолетками. Подумаешь, какие-то жалкие несколько лет. Действительно, подумаешь… Сам виноват, что согласился. Сам и расхлёбывай, Ваньинь. По дороге к учителю ему в руки пихнули поднос с горячей водой и ароматными листьями чая. Ваньинь горько вздохнул и принялся вытаскивать из глубин мозга крупицы знаний о заварке чая. Сам Ваньинь никогда не заморачивался над заваркой чая, потому что были слуги, которые наливали ему или ученики. Но и не сказать, что он не умел подавать чай. Он умеет просто не хочет. Чувствительный к запахам нос Ваньиня уловил аромат ненавистного чая. Как бы странно не звучало, но Цзян Чэн ненавидел зелёный чай, которые пили абсолютно все. Он любил терпкий чёрный вместо зелёного. Кто-то из учителей ему говорил, что чёрный чай удел простых смертных, а почтенные господа, дескать, пьют только чистый зелёный и «истинно просветлённые» напитки. Честно? Ему было всё равно, кто что пил. Главное ему самому было хорошо с черным чаем. Он шёл с подносом, как с приговором. «Подай чай — и всё наладится»… да-да. Ещё скажите, он будет благодарен за возможность быть учеником. Ему бы только не швырнуть этим чаем в лицо новоявленному шицзуню и сбежать обратно в родной мир. Он дошёл до павильона. Просторное помещение, оформленное со вкусом и строгостью, не терпело лишних деталей: всё на своих местах, как солнце и луна над небом. Стиль напоминал Гусуланьский, такой же спокойный, без показушности и приятный для глаз. Одним словом — услада для глаз и блаженство для души. Дверь была закрыта и Цзян аккуратно постучал ровно три раза, ожидая ответ от шицзуня. — Входите, — раздался спокойный, ровный голос. Ни капли мягкости, но и без нажима. Мелодичный, сдержанный — такой, каким говорят те, кто привык, что их всегда слушают. Ваньинь, как и подобает младшему перед старшим, вошёл молча, не поднимая головы, и склонился в глубоком поклоне. — Этот приветствует великого учёного мужа. Для меня честь находиться в одной комнате с вами. Он сам удивился, как легко и складно прозвучали эти слова. Но пока Ваньинь размышлял, откуда в нём такой актёрский дар, его будущий учитель уже изучал его с той же тщательностью, с какой анатом препарирует редкий экземпляр. Кун Юймин молчал. Его холодный, цепкий взгляд прошёлся по фигуре юноши сверху вниз: от волос до кончиков пальцев, от складки на рукаве до положения ног. Он ничего не говорил. Он читал всё: привычки, позу, едва заметное напряжение в плечах, угол подбородка, даже то, как Ваньинь дышал. Словно пытался найти в нём трещину. Молчание длилось долго. Почти невыносимо. Наконец, Кун Юймин заговорил: — Подними голову. Ваньинь подчинился. И впервые их взгляды встретились. Кун Юймин смотрел прямо, холодно, без тени улыбки. Словно не человек, а остро наточенный меч, вложенный в ножны из безупречного самоконтроля. Ваньинь тоже лыком не шит, он не собирался отводить взгляд. Два нефрита смотрели в холодные глаза учителя с решительностью и волей. — Чай. Одно простое слово и Ваньинь поставил на низкий столик чайный набор: тонкий фарфор, белый с едва заметным серебристым узором. Вода в чайнике ещё сохраняла нужную температуру: всё, как полагается. Он опустился на колени с прямой спиной, слегка наклонил голову в знак почтения, и, даже не поднимая взгляда, начал готовить чай. Он налил воду в чахай, дал ей остыть до нужной температуры, аккуратно промыл чашки, прогрел чайник. Ни капли не пролилось, ни одного лишнего звука. Лёгкий пар поднимался от воды, обвивая руки Ваньиня, точно дым от благовоний. Он высыпал чайные листья, и из-за особого движения запястья они мягко упали на дно чайника — будто слились с фарфором. Когда настой был готов, Ваньинь налил чай в первую чашку — не спеша, ровной струёй. Подал её двумя руками, слегка склонившись, но не низко, в точной степени почтения, какую ожидал бы человек вроде Кун Юймина: ни больше, ни меньше. — Шицзунь, — тихо произнёс он. Голос был чист, без лишнего приторства. Кун Юймин взял чашку. Его взгляд вновь задержался на ученике, но теперь в нём промелькнуло нечто иное — одобрение? Или всего лишь констатация факта? — Хорошо, — произнёс он, почти бесцветно. Он сделал глоток. Чай был идеален: не крепкий, не слабый, выдержанный в точной температуре и времени. Настолько правильный, что его невозможно было ни похвалить, ни упрекнуть. — Назови своё имя, ученик. Ученик. Глава пика признал его учеником своего пика. — Этого зовут Шэнь Цзю. — ложь скользила по его языку, словно по льду. Без единой запинки и будто выученные наизусть дежурные фразы. Глава пика не повёл и бровью. — Шэнь Цзю, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. Он смотрел на него долго, выжидающе. — С этого дня ты принадлежишь горе. Забудь прежнее. Как будто у него было что-то прежнее, что можно было бы помнить. Где-то в подкорках сознания настоящий владелец тело завопил возмущенно, что у него есть свои ценные воспоминания. Ваньинь благоразумно промолчал, хотя хотелось оторвать язык одному человеку, точнее духу. — Ты будешь жить в восточном дворе. Подъем до рассвета, медитация — перед первым светом. Занятия седьмого уровня. Питание — общее, если не докажешь, что достоин большего. Голос его был ровным, без угроз. Шэнь Цзю кивнул. Он знал — здесь не просят дважды, да и не глухой Ваньинь. — Я повторять не стану, — добавил старший, будто в ответ на его молчалие. — И не придётся, — коротко и дерзко ответил он. Глава пика не стал его останавливать, когда он поклонился и направился прочь. Шаги были тихими. Спина — прямой. И только где-то внутри, в глубине груди, отозвался холод. Ваньинь кожей чувствовал взгляд шицзуня, холодный и смотряший сквозь него, будто Кун Юймин уже знал, что из себя представляет он. Глава пика снова налил себе чаю. Пар поднимался медленно, как воспоминание. Он не смотрел в чашу — только в окно, за которым медленно стлался туман. — Шэнь Цзю, — повторил он вполголоса. Язык не споткнулся. Ни в голосе, ни в теле — ни одной дрожи. Как будто он произносил это имя тысячу раз… Этот мальчик… нет, не мальчик. Он ходит, говорит, дышит — как тот, кто уже однажды всё потерял. У него движения человека, которого учили не показывать боль. И он слишком быстро принял подчинение, слишком правильно поклонился, слишком точно выбрал тон. Выученная покорность. Как одежда, надетая поверх чего-то сломленного. Глава пика не стал задавать вопросов. Те, кто по-настоящему опасен, редко признаются с первого раза. Он прищурился. Чай остыл. Он не сделал ни глотка. Что ж, интересные нынче детки пошли.. Кун Юймин проследит за Шэнь Цзю.

***

Восточный двор встретил Цзян Чэна тишиной. Сквозь тонкую паутину утреннего тумана проглядывали крыши спящих павильонов. Каменные дорожки были выметены, вода в бамбуковых трубах — неподвижна. Всё было слишком правильным, слишком чистым. Он прошёл вдоль пруда, отбрасывая на воду неотчетливую тень. Её тут же разбили круги, от капли, упавшей с карниза. Он не обернулся. Уже у входа в отведённую ему комнату он услышал голос: — Новый? Раздался лёгкий смешок — не злобный, но с оттенком скуки. — А ты молчаливый, да? Шэнь Цзю поднял глаза. Перед ним стояли трое — одинаково одетые в ученические одежды пика, перевитыми серебром. Один был пониже, с прыщами на лбу, другой — чересчур уверенный, с приподнятой бровью. Третий не говорил, но смотрел с прищуром так смотрят, когда прикидывают цену новой вещи. Он не отвечал. — Глухой, может? — усмехнулся прыщавый. — Или думает, что особенный. Ваньиню хотелось закатить глаза, а еще дать понять, что его лучше обходить десятой, не то сотой, дорогой. Желательно молча, без взгляда, без звука, как обходят злую собаку, прикованную к цепи. Однако он вовсе не хотел проблем с учениками в первый же день на Цинцзин. Шэнь Цзю смотрел на них спокойно. — Моё имя — Шэнь Цзю, — сказал он наконец, ровно, будто отдавая долг. Тишина на миг затянулась. Потом один из них кивнул, не то в знак признания, не то просто отметив факт. — Восточная комната наша, и ты живешь с нами. Завтра — тренировки на северной террасе. Не опоздай. Мы не любим тех, кто опаздывает. Они ушли, оставив за собой ощущение пробного удара — лёгкого касания, которым проверяют броню. Он вошёл в комнату, которая была разделена ширмами на четыре маленьких комнат, если можно так сказать. Его часть комнаты была пустой и чистой. Вздохнув от раздражения, Цзян Ваньинь аккуратно отодвинул ширму, за которой пряталось небольшое пространство для водных процедур. За весь день он оказалая с ног до головы был покрыт пылью и грязью. Ткань ученических одежд неприятно липла к телу. Он опустился на колени перед умывальником, медленно распуская волосы, и позволил прохладной воде стекать по коже — словно пытаясь смыть с себя не только пыль, но и тяжесть дня, и всё то, что навязчиво тянуло вниз. Мысли ненавязчиво и лениво перетекли к Тяньланю. Ваньинь даже перестал ругать себя, когда вновь начинал вспоминать этого человека. По правде говоря, Ваньиню нравился легкий и простой характер, который в то же время было не так просто сломить. Ему нравилось слушать незамысловатые истории из жизни Тяньланя, нравилось не думать о своем прошлом рядом с этим источником неуемной энергии и веселья. Казалось весь Тяньлань состоит из одних ярких и светлых эмоций и чувств. Цзян Чэн неосознанно тянулся к его теплу, как мотылек на огонь. Пускай он сожжет себя, пускай этот свет может его погубить, но он отчаянно желал тепла. Если Тяньлань подарит ещё хотя бы несколько крупиц внимания, понимания, тепла — Ваньиню этого будет достаточно. Он знает, что будет, если он будет слишком жадным. Он пока не готов отпустить свое солнце. Ваньинь хмыкнул и покачал головой. Когда это он успел так привязаться к Тяньланю? Он не помнил ни точного момента, ни причины. Всё произошло незаметно, будто вода, что накапливается в трещине, а потом в какой-то день вдруг раскалывает камень. Сначала он просто терпел его болтовню. Потом привык. А потом… Потом начал ждать. Ждать, когда тот появится. Ждать, что заговорит первым. Что снова расскажет что-нибудь нелепое, улыбнётся как всегда без повода, слишком тепло. Он же не хотел этого. Никогда не хотел. Не нуждался ни в чьём тепле. Не позволял себе ни к кому тянуться. Но теперь — уже тянулся. Цзян Чэн знал, что поздновато он осознал это. Он будто врос корнями в присутствие Тяньланя, сам того не замечая. И теперь, стоя в пустой комнате с прилипшей к телу одеждой и тяжёлой головой, чувствовал это особенно остро: одиночество без Тяньланя, как холод после горячей ванны. Но он же как-то жил без него? Значит и сейчас может, просто надо подождать, когда Тяньлань вновь появится и будет надоедать ему. Ваньинь не против.

***

Тяньлань скучающе наблюдал, как у его ног корчился низший демон. Тот хрипел, извивался, цеплялся когтями за землю. Лезвие его меча уже утопало в крови, вязкой и тёмной. Она капала с острия в тишину, нарушаемую лишь всхлипами умирающего. Тяньлань лениво улыбнулся так, как улыбаются хищники перед тем, как сомкнуть челюсти. — Шумный, — тихо сказал он, и взмахнул мечом. Голова низшего с глухим стуком покатилась по земле, а тело наконец обмякло. Тяньлань устало обвёл взглядом тронный зал. Каменные плиты были изрисованы кровью густой и чёрной. То тут, то там валялись изуродованные тела демонов, осмелившихся поднять восстание. Они надеялись, что смогут свергнуть его. Его — небесного демона, владыку подземелья, того, кто некогда погасил пламя ада одним лишь вздохом. Он опёрся на рукоять меча, вбив лезвие в землю с хрустом. Жалкие. Букашки. Они забыли, кто подчинил их. Кто позволил им жить, кто подарил им тень своей власти. — Напоминание будет жестоким, — тихо проговорил он, глядя на бесформенные останки. Голос его был спокоен. Без злобы. Просто усталость великого, вынужденного в сотый раз доказывать свою силу. И всё же — в уголках губ затаилась едва заметная усмешка. Небесный демон сел на свой трон и лениво стал смотреть на множество трупов у его ног. Забыли, что значит бояться? Придётся напомнить. Снова. Тяньлань злобно улыбнулся, предвкушая как он заставит остальных крыс вновь встать на колени. Двери тронного зала с гулом распахнулись. На пороге, среди клубов серого дыма и медленно оседающей пыли, стоял Чжучжи-лан. Его одежда была пропитана кровью, но шаги оставались уверенными, почти бесшумными. В его руках — обугленное, окровавленное тело. Взгляд спокойный, как и всегда. Он не сказал ни слова. Просто подошёл и бросил мёртвого демона к подножию трона. Тот рухнул с глухим стуком, будто сама земля отказывалась его принять. — Главнокомандующий, — ровно произнёс Чжучжи-лан. — Тот, кто стоял за восстанием. Остальные сбежали или мертвы. Тяньлань медленно поднялся с трона. Его взгляд скользнул по изломанному телу, будто взвешивая остатки былого достоинства. На лице не дрогнул ни один мускул. — Он знал, чем это закончится, — произнёс он тихо. В голосе не было ни злости, ни сожаления. Только сталь и пепел. — Да, — кивнул Чжучжи-лан. Император демонов подошёл ближе и пнул тело ногой, перевернув лицом вверх. То, что когда-то было гордым командиром, теперь напоминало лишь обугленную куклу. — Ну и жалость, — процедил Тяньлань сквозь зубы и рассмеялся. Смех был хищным, почти безумным, ему и впрямь было весело. Чжучжи-лан вопросительно взглянул на него, не произнося ни слова. Лишь лёгкий наклон головы, едва заметный изгиб бровей и Тяньлань уже читал в этих глазах немой вопрос. С преувеличенной серьёзностью он начал загибать пальцы, будто объясняя очевидное глупцу: — Очень скоро, мой любимый племянничек, — с ленцой начал он, — мы станцуем с предателями их последний, незабвенный танец. С мечом. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Разве это не будоражит твою кровь? Чжучжи-лан не ответил. Но уголок его рта дрогнул — то ли от усмешки, то ли от того, что он знал: да, будоражит. Чжучжи-лан достал из пазухи и развернул короткий свиток с списком. Всего три имени. — Трое, — сухо сказал он. — Главы своих кланов. Действовали слаженно, но не вместе — каждый преследовал свою цель. Он начал перечислять: — Цзин Сюэ из Клана Багровой Нити. Манипулятор, мастер яда и слухов. Восстание поддерживал из тени, руками учеников и наёмных убийц. — Фан Му из Дома Чёрного Пепла. Старый генерал, у него свои люди в армейских кругах, особенно среди командиров южной границы. — Лу Янь из Культа Пепельной Луны. Тихий, но опасный. Поддерживал мятеж руками своих многочисленных детей. Тяньлань лениво провёл пальцем по подлокотнику трона, будто чертил черту каждому. — Значит так. Он не смотрел в список, ему не нужно. Он уже запомнил всё. — Цзин Сюэ. Убей его правую руку — ту, что работает в тени. Без неё он ослепнет. Не трогай самого пусть гниёт в страхе. А хотя… Все же будет лучше прислать его голову и подать на ужин его семье. — Фан Му… — Тяньлань усмехнулся. — Старик любит честь? Пошли ему вызов. Пусть выйдет на дуэль. Сделаем это публично. Он прищурился. — А потом поставим его голову у врат южной границы. — Лу Янь? — напомнил Чжучжи-лан. Тяньлань замолчал на мгновение. Затем в его глазах вспыхнул мрачный блеск. — Его — сжечь. А сыновей отправить в темницу. Пусть даже воздух над тем местом станет нечистым. Чтобы память о нём вызывала отвращение. Он поднялся, небрежно стряхнув кровь с рукава: — Эти трое думали, что у меня притупились клыки. Что я стал мягким, раз перестал убивать каждого второго. Он усмехнулся. — Пусть вспомнят, кого предали. Чжучжи-лан медленно свернул свиток. — Когда начинать? — Уже начали, — бросил Тяньлань и направился к выходу, меч лениво волочился по каменному полу, оставляя за собой тонкую дымящуюся царапину.

***

Ночь выдалась особенно тихой. В особняке Цзин Сюэ всё было, как обычно: охрана дремала, прислуга беззвучно передвигалась, шпионы прятались в тени. Но один человек исчез незаметно, быстро. Его правая рука, личная тень-ассасин, тот, кто решал грязные дела, — был найден без головы, прибитый к двери внутреннего двора. Через день, когда особняк только начал приходить в себя от шока, случилось второе. Глава пропал, так же как и его правая рука. Клан Багровой Нити сходил с ума. К полудню прибыл запечатанный ящик. Жена Цзин Сюэ уже знала, что внутри, но всё равно открыла. Там была голова ее мужа.Чисто отрубленная. Лицо замерло в выражении страха и унижения. На подносе рядом лежала записка, выведенная рукой Тяньланя: “Господин Цзин — к ужину. Приятного аппетита.” Слуги, что успели сбежать из дома, позже рассказывали, что его жена орала до самого вечера.

***

Фан Му стоял посреди арены, держа в руках старый, но верный меч. Он ещё верил, что сможет победить. Толпа собралась, не молчащая, нет. Напротив — возбуждённая, гулкая. Они ждали крови. Кто-то шептал, что сам Тяньлань выйдет. Так и было. Он спустился с высшей трибуны, в чёрном одеянии, не неся ничего, кроме тонкого прямого клинка. Меч сиял мраком, будто отказывался отражать свет. — Генерал, — усмехнулся он. — Я уважаю твою прямоту. Фан Му кивнул. — Я предпочту умереть как воин, а не как трус. — Ты умираешь по моему выбору. — и Тяньлань атаковал первым. Сражение длилось ровно минуту. Фан Му умер с честью. А его голову воткнули на кол рядом с Южной границей, как было обещано.

***

Приказ о выжигании культа был отдан на рассвете. Чжучжи-лан повёл отряд сам. Храм Пепельной Луны пал самым последним, вспыхнул, как сухая трава. Проклятия, выгравированные на стенах, не спасли. Служители гибли без крика, будто их рты были запечатаны страхом. Лу Янь стоял в главном зале. Он не бежал. Не молился. Только смотрел, как огонь приближается. — Даже будучи призраком, я буду проклинать вас, — прошептал он зло. — Будем ждать, — ответил Чжучжи-лан и вонзил меч. Сыновей Лу Яня схватили позже, мокрых от крови и пепла. Их заковали и отправили в глубочайшую темницу — туда, где даже тьма умирает в страхе. Позже путники рассказывали, что над тем местом долго не пели птицы, и трава там так и не выросла.

***

Тяньлань сидел на троне и медленно пил вино. В зале было тихо, слишком тихо, как раз после хорошей бойни. Дорогие шелка стекали по его телу, струились, будто кровь, ставшая тканью. На нём всё сияло: и драгоценные камни, похожие на застывшие капли крови, и тонкие золотые нити, переплетённые, как паутина власти. Он выглядел как бог. Или как дьявол, которому наскучили молитвы. Тяньлань медленно перевёл взгляд вглубь зала — на потемневшие колонны, на пустоту, где ещё недавно стояли советники. Теперь там были только тени. — Покой, — пробормотал он почти с нежностью.— Удивительно редкий гость. Он откинулся назад, позволив шелкам мягко скользить по коже. На губах заиграла полуулыбка, уставшая и надменная. — Всё-таки иногда резня — лучшее средство от головной боли. Чжучжи-лан молча стоял в стороне, как и всегда. А пока Тяньлань был доволен, весь подземный мир мог дышать. Пока. Тяньлань вздохнул, резко погрустнев. Чжучжи возвел глаза к потолку. Он уже знал, что скажет дядя. — А-Инь… — взгляд небесного демона устремился в пустоту. — Уверен с господином Цзян все хорошо, — ответил ему племянник. На что Тяньлань скривился. — Тебе откуда знать? — Сердце так говорит. Ежедневно Тяньлань и Чжучжи-лан могли шутливо поссориться больше двух раз(на деле их перепалки не сосчитать), но все равно никто никого не убивал. Несмотря на жестокость демонов, которая у всех прилежных наследников этой сути есть в крови, Тяньлань искренне любил своего племянника. — Уууу…. Я хочу к немуууу! — капризно хрюкал хныкал повелитель бездны. Генерал лишь пробухтел про несправедливую свою участь и принялся успокаивать своего дядюшку. Где-то на горе Цинцзин некий Цзян Ваньинь смачно чихнул. Видно кто-то его косточки перемывает и махнул рукой, готовясь ко сну...