Бамбук

Цзян Чэн всю ночь не смог уснуть, думая про приближающуюся встречу с Юэ Ци. Его соседи по комнате явно не были тихими ребятами: кто-то храпел, а кто-то всю ночь ворочался и тяжело вздыхал. Он ворочался на жёстком полу, проклиная и судьбу, и особенно громогласного храпуна, который не затыкался ни на секунду. Ваньинь вздохнул и, встав, потянулся вверх, сгибая спину как кот. Позвонки негромко хрустнули, растянувшись в привычной утренней боли. Он замер на секунду, вытянув руки над головой, будто хотел достать потолок, а потом медленно опустил их и чуть покрутил шеей, разминая затёкшие мышцы. Сквозь приоткрытое окно тянуло утренней прохладой. Где-то вдали щебетали птицы, но и они звучали раздражающе, слишком бодро для такого хмурого утра. За полупрозрачной ширмой виднелись спящие товарищи. Ваньинь еле подавил в себе желание облить их водой и отомстить за свою бессонницу. Поборов в себе это ужасное желание, он склонился над водой в тазике. Аккуратно зачерпнув её руками, он быстро стал растирать щеки холодной водой. Шумно выдохнув, расправил плечи и посмотрел на себя в тусклое отражение в воде. Приведя своё лицо в более-менее человеческий вид — а то выглядел он, честно говоря, не очень, — Ваньинь снова взглянул в выровнявшуюся гладь. Худое, бледное, как у мёртвого, лицо отражалось с предательской чёткостью. Мешки под глазами были такими глубокими, что в них, пожалуй, можно было прятать запасные планы на случай провала. Губы обветрились, а щёки запали. — Шикарно выглядишь! — прозвучал едкий голосок его сожителя. Ваньинь не нашел в себе силы хотя бы ответить на его комментарий, а потому промолчал. Из-за ширмы снова донёсся храп. Такой, будто сосед пытался задуть невидимую свечу прямо носом. — Мда… Как этот свин еще не задохнулся во сне? — задал весьма резонный вопрос Шэнь Цзю. Цзян лишь передернул плечами, мол откуда ему знать. Он молча оделся, поправил ремни на поясе, заправил прядь волос за ухо и выпрямился. Волосы были собраны в привычный для него пучок, сегодня он обошелся без своих косичек, которые обычно заплетал каждый день. Было ещё рано, но он не мог больше оставаться в этой душной комнате, пропитанной духом сна и чужой лени. — Шэнь Цзю, — мысленно позвал Цзян Чэн, и тут же получил ответ. — Чего вам надо, о мой господин? — слащаво пропел Шэнь и Цзян Чэн почти видел, как тот делает жеманный поклон, лениво махая веером, которого у него, к счастью, не было. — Перестань, — скривился Цзян Чэн. — Это серьёзно. У меня вопрос: как я должен вести себя с твоим братом? — казалось Ваньинь задавал этот вопрос бесконечно много раз, но не получал четкого ответа ни разу. — Я же сказал, будь собой. Разница между тобой и мной невелика, — беззаботно сказал Цзю. — Ты такой же колючка, как и я. Только вот разница в том, что Ваньинь был жив, а Цзю - нет. Иронично усмехнувшись, он вышел во внутренний двор. Цзян Чэн скрестил руки на груди и шагнул ближе к дереву в центре двора, будто и правда любовался листвой. На самом деле просто не хотел, чтобы кто-то видел его с таким кислым лицом. Шэнь Цзю, почувствовав и поняв, о чем думает Ваньинь, вздохнул насколько это позволял внутренний мир в сознании. — Это мелочи. Настроение у нас всё равно одинаково убойное, — попытался успокоить дух. — Это должно меня успокоить? — Это должно напомнить тебе, что ты не обязан быть мной. И не обязан ему ничего — кроме, может быть, честности. Но её, как ты понимаешь, тоже можно подавать дозировано. Понемногу стало светать, и холодный утренний туман начал рассеиваться, впуская в мир первые мягкие лучи солнца. Птицы на дальнем склоне ещё не распелись как следует, но воздух уже начинал наполняться утренним гулом пробуждающегося Пика. Скоро начнутся общие тренировки. Это было хорошим оправданием, чтобы уйти от лишних разговоров и мыслей. Цзян Ваньинь медленно потянулся, в этот раз основательно, растягивая мышцы рук, спины, плеч. Тело за ночь одеревенело так сильно, что при каждом повороте шеи слышался хруст. Он сцепил пальцы в замок и вытянул руки вперёд, чувствуя, как между лопаток что-то щёлкнуло, будто старая дверь. Потом глубокий вдох, выпад вперёд, смена стойки, перекаты с пятки на носок. Сложно было сказать, от чего он бежал. Все же размяться не помешает, кто знает, что его ждет на этих тренировках. Ваньинь не знал, проснулся ли Юэ Ци от своего обморока, но судя по тому, что тот еще не прискакал на Пик ученых, можно с уверенностью сказать, что он все еще спал глубоким сном. Цзян Чэну Шэнь Цзю удастся встретится с Юэ Ци лишь после утренних тренировок и урока литературы. Он не знал радует ли его эта отсрочка от неизбежного. Скорее, нет, но и приближения не желал. Твердо для себя, решив, плыть по течению, он, не спеша поплелся в сторону столовой. Каменные плиты под ногами были ещё прохладными, воздух свеж, солнце слепило глаза. Живот бурчал с такой обидой, будто за ночь там кто-то поселился и страдал от недокорма. — На голодный желудок думается плохо, — пробормотал он Шэню, — а на сытый вообще ничего не хочется решать. Вот дилемма. Шэнь Цзю, конечно же, не мог удержаться. — Какой ты всё-таки обаятельный с утра, — раздалось у него в голове. — Поешь чего-нибудь. Вдруг станешь добрее и Ци-гэ не сбежит в слезах. Цзян Чэн весело хмыкнул и зашел в общую столовую, где начинались собираться и младшие ученики, и ученики более старшего поколения. Те, кто шёл к еде с выражением лица, будто на охоту, с тарелками наперевес, готовые расталкивать локтями всех, кто мешал добраться до риса и тушёных овощей. В столовой пахло привычно: рисом, паром, кислым соусом и чужими разговорами. Где-то у дальней стены девочки жарко спорили, кто из шисюнов самый красивый, а кто самый самый красивый. — Я слышала, что старший сын из поместья Лю, красив как пион! Недаром говорят, что ему стоило родиться девушкой! — хихикала одна девчушка, одетая как и все ученики. — А я слышала, что он дерётся, как разъярённый тигр! — вставила другая, прищурив глаза. — Говорят, на вчерашних испытаниях показал себя настоящим варваром из Байчжань. — Ха! — фыркнула третья. — Красивый, сильный… А сердце у него каменное. Ни разу ни на кого не посмотрел! Даже на старшую сестру Линь из Сяньшу, а она-то всем нравится! Она была одной из смотрителей на испытаниях. Они прыснули со смеху, наклоняясь друг к другу, как будто делились древним секретом. Воздух всё так же дрожал от пара над кастрюлями, в дальнем углу кто-то чавкал, за соседним столом кто-то ругался, роняя палочки. Цзян Чэн встал в очередь, лениво оглядываясь. — Девочки! — одна из учениц указала пальчиком на Ваньиня, — говорят этот мальчик первее всех закончил все испытания, а за него соперничали Главы трех Пиков: Цинцзин, Байчжань и сам Лорд школы! — Не может быть! — выдохнула та, что хихикала про старшего сына из поместья Лю. — Такой хмурый… точно не красавчик. Наверное, просто ловкий! — Ловкий? Да он, кажется, даже не моргает, когда смотрит! — прошептала другая, исподтишка косясь на Ваньиня. — Вон идёт, будто сейчас всех нас в список провинившихся запишет. — А всё равно красивый, — с упрямством добавила первая. — Такой, как из старинных картин. Прямо небожитель с очень плохим настроением. — Ха, а если небожитель, то может, и не с плохим настроением — просто людей не понимает. — глубокомысленно заявила третья и гордо закинула голову, будто произнесла что-то философское. Ваньинь, проходивший мимо, уловил обрывки шёпота. Он не замедлил шаг, не посмотрел в их сторону. Но палочки в руке сжались чуть крепче, и по губам на миг скользнула еле заметная усмешка. Да, он очень красивый. Настолько, что даже если бы зашёл в столовую в грязной робе и с растрёпанными волосами, всё равно бы кто-нибудь уронил ложку, кто-то дар речи, а кто-то здравый смысл. И неважно, что у него на лице вечно хмурое выражение, будто он оценивает, кому первым выписать замечание. Это только добавляет очков в пользу образа «недоступного и неприступного идеала». Если бы кто-то спросил девочек за соседним столом, кто красивее — дикарь с Байчжаня или вот этот новенький, они бы сначала переглянулись, потом зашептались и выбрали бы его. Потому что у Лю Цингэ хоть и родинка красивая, но у этого… Весь он как будто создан, чтобы разбивать сердца. После плотного завтрака, состоявшего из жидкого супа и тушёных овощей с мясом — на удивление съедобного, хоть и поданного с таким видом, будто это последнее, что осталось в запасах, — все младшие ученики потянулись на полигон. Толпа двигалась как слаженное стадо. Некоторые, словно заговорённые, уже махали руками в воздухе, разминаясь на ходу, другие спорили, у кого духовое ядро за неделю укрепилось сильнее. Цзян Чэн держался чуть позади. Не потому что не хотел участвовать, а потому что не желал оказаться в самой гуще разогретых подростков с переизбытком энергии. Толкотня и бессмысленные крики раздражали. К тому же суп был хоть и жидким, но внутри теперь чувствовался как глыба. — Хорошо, что я уже умер, — мечтательно сказал Шэнь. — Мне не надо бегать круги по утрам, терпеть, как кто-то потеет рядом, и слушать, как Шицзунь орёт на всех сразу. — Ты ещё жив, — напомнил Цзян Чэн. — Так что не радуйся раньше времени. — Такой ты у меня суровый. — протянул Шэнь. Полигон уже гудел, как потревоженный улей: щелчки оружия, выкрики учеников, глухой топот ног и тяжёлое дыхание вперемешку с утренним туманом. Ученики выстраивались в ровные ряды. Цзян Чэн, стоя чуть сбоку, мельком скользил взглядом по лицам, пытаясь хотя бы запомнить лица тех, с которыми ему надо учиться. И тут над полигоном повисла тишина, а головы всех учеников по команде посмотрели на вверх. Он стоял на возвышении, будто вырезанный из бамбука. Ни порыв ветра не тронул его одежд, ни шум толпы не заставил моргнуть. Кун Юймин, Шицзунь и Лорд пика Цинцзин, не нуждался в громком голосе или резких движениях, чтобы его заметили.Когда шум наконец утих окончательно, он заговорил. — Деревянный меч — не игрушка и не замена настоящему клинку. Он требует точности и контроля. — начал он. Его голос звучал не громко, но был слышен каждому. — Не силу вы развиваете, а привычку. Привычку не ломать кости своим товарищам, а приучать тело к верному движению. Он сделал пару шагов по платформе, руки всё так же сцеплены за спиной. — Удар без намерения — пустой. Намерение без формы — бесполезно. Каждое движение — это отражение вашей дисциплины, — произнёс учитель, стоя перед стройными рядами учеников. Голос его был ровным, спокойным, но в нём звучала такая неоспоримая уверенность, что шум ветра утих сам собой. Он сделал короткую паузу, обведя всех взглядом. — Запомните это. После этих слов он медленно продемонстрировал базовую стойку. Плавную, точную, выверенную до кончиков пальцев. Затем выпад, словно разрезающий воздух, и обратное возвращение в исходное положение. — Повторить. Сто раз. Ученики вытянулись, на лицах сосредоточенность и лёгкое напряжение. Некоторые из младших тихо сглотнули. Сто раз это вам не шутка. Но ни один не осмелился возразить. Ряды задвигались. Одни двигались чётко, с пониманием ритма. Другие неловко, запинаясь, спотыкаясь о собственные ноги. По полигону размеренно ходили старшие ученики, с повязками на рукавах, символизирующими их звание. Они смотрели пристально и исправляли безжалостно: — Ноги шире. — Локоть ниже. — Корпус чуть вперед! Кун Юймин, глава пика, наблюдал молча. Он не вмешивался, но каждый его шаг был слышен, по тому, как напрягались плечи учеников, к которым он приближался. Он прошёл мимо Ваньиня, остановился на долю секунды, глядя на его стойку. И ничего не сказал. Лишь лёгкий кивок, почти неуловимый. Это был единственный “похвальный” знак за всё утро. Кун Юймин громко хлопнул в ладоши, подкрепив жест ци, звук раскатился по полигону, будто гром среди ясного неба. Ученики сразу же остановились, синхронно опуская деревянные мечи. Тишина воцарилась мгновенно и все смотрели только на него. — Те, кто уже знаком с мечом, — спокойно начал он, — поднять руки. Десятки рук поднялись в воздух. Кто-то уверенно, кто-то нерешительно, одним плечом вперёд. Кун Юймин медленно провёл взглядом по рядам и начал считать. Его лицо не выдавало эмоций. — Вы, — коротко кивнул он группе. — Три подхода по десять парных обменов. После — одиночная отработка стойки. Те, кому он указал, быстро разошлись по парам, проверяя хват, стойку, готовность. Кун Юймин повернулся к остальным. К тем, кто ещё даже не чувствовал тяжести настоящего меча. Кто не знал, как от него гудят плечи. Кто был здесь впервые. — Остальные. Одиночные отработки с манекенами. По сотне раз. Три подхода. — голос его был не громким, но звук каждого слова врезался в воздух, как удар. Кто-то сглотнул. Кто-то внутренне взвыл. Но никто не осмелился возразить. Манекены уже стояли по краям полигона. Деревянные куклы, со следами тысяч ударов на себе, словно немые свидетели всех ошибок, что совершали ученики до них. Адепты бросились к ним. Полигон вновь наполнился глухим стуком дерева о дерево и тяжёлым, сдержанным дыханием. Цзян Чэн занял место в строю и обхватил ладонью рукоять деревянного меча. Он был лёгким, слишком лёгким. Неестественно сбалансированным, без живого веса стали и духа, которым обладал его родной Саньду. Который благоразумно он спрятал в мешочке Цянькунь, чтобы не отсвечивать лишним добром. Пальцы сжались крепко, но движения он начал сдержанно. Каждый выпад хотел вырваться быстрее, сильнее, чище, как это было раньше, но он знал, что сейчас не время выпендриваться. Он сдерживал силу, не позволяя себе рубить по привычке. Словно танцуя под медленную музыку, нарочно не в своём ритме. Его напарником был молчаливый мальчик с напряжённой спиной, который бил резко и неровно. Ваньинь просто отводил удары, не забывая смотреть по сторонам. Мышечная память рвалась на свободу, но он гасил её. — Расслабь плечи, — бросил Цзян в ответ на очередной топорный замах. — Ты не дерево рубишь. Мальчик моргнул, запнулся в следующем ударе, но кивнул и начал двигаться мягче. Столкновение мечей стало тише, но гораздо точнее. Краем глаза Цзян Чэн видел, как по полигону текли ритмичные ряды: одни отрабатывали удары, другие стойки, третьи уже переводили дыхание у края площадки. Старшие ученики ходили между учениками, поправляя стойки, иногда сдержанно отчитывая. Тренировка подходила к концу. Последние удары учеников стали чуть медленнее. Все знали, что если начать махать мечом в полную силу, то они станут еще более потными чем раньше и не успеют высушиться к урокам, а если поранить напарника, попадёшь под особое внимание Шицзуня. И хуже того, получишь наказание. — Достаточно, — раздался голос одного из старших учеников, следивших за тренировкой младших. — Мечи на место. Привести себя в порядок и на урок. Цзян Чэн, убрав меч, выпрямился, поводил плечами. Тело было разогрето, но не вымотано. И всё же мысль о том, что сейчас придётся переключиться с движения на тишину, вызывала в нём лёгкое раздражение. Он вытер лоб рукавом, поправил пояс и, не торопясь, направился в сторону учебного зала. Солнце поднялось выше, воздух стал теплее, а на дорожках между корпусами уже вовсю сновали ученики. Урок литературы проходил в одном из внутренних павильонов, где всегда было немного душно, а от благовоний слегка щекотало в носу. Цзян Чэн вошёл в зал одним из последних. Место нашлось у дальней стены, ближе к окну. Он сел, выпрямился и с лёгким вздохом опустил взгляд на бамбуковую циновку перед собой. — Тишина, благопристойность и терпение, — пробормотал он в мыслях. — Любимые мои три вещи. — Забыл четвёртое — скука, — тут же отозвался Шэнь. — Тебя забыл спросить, — вымученно ответил Ваньинь. Шэнь Цзю, обидевшись, перестал говорить с ним. Цзян Чэн был просто рад, что он заткнулся, и даже не пытался скрыть облегчения. Он вновь выпрямился, положил руки на колени и перевёл взгляд на переднюю часть зала. Он ожидал увидеть другого учителя, но там стоял Кун Юймин собственной персоной. Насколько он знал, Цанцюн не испытывал никаких проблем с финансами, однако все уроки будет вести один человек или уроки ведут уже ученики самых старых поколений? Это озадачило Ваньиня. — Интересно, ты сделал что-то настолько подозрительное, что он теперь лично следит за тобой? — невинно поинтересовался Шэнь. Он, конечно же, оттаял. — Я думал, ты обиделся, — Ваньинь скосил взгляд на Шицзуня. — Ой, брось! Я не дитя малое, чтобы плакать, что у него отобрали соску. — хмыкнул Шэнь. Цзян Чэн с трудом сдержался, чтобы не вздохнуть вслух. Кун Юймин, между тем, заговорил: — Человек, не умеющий выражать мысль, будет вечно подчиняться тому, кто умеет. А значит — потеряет свободу, поэтому вы будете писать. Некоторые ученики тут же поникли. — Сочинение. Полстраницы. На тему: «Когда истина становится ложью, а ложь — истиной». Голос Кун Юймина не дрогнул. — Время — до конца урока. Начинайте. Тишина в зале стала почти материальной. Ваньинь долго не прикасался к кисти. Он сидел с прямой спиной, глядя в пустой лист. Истина и ложь. Он опустил взгляд и взял кисть. Почерк у него был аккуратный, сдержанный. Рука не дрожала. «Иногда истина — это не то, что было, а то, во что все верят. А ложь — не то, что придумал лжец, а то, что он вынужден скрыть, чтобы выжить.» Он поставил точку, выдохнул и опустил кисть. Лаконично и ясно сказано. У каждого человека своя правда и ложь. Своя картина мира, в которой он живёт, дышит, оправдывает себя, строит завтрашний день. И каждый будет цепляться за эту картину, пока не появится кто-то, кто скажет, что его правда — ложь, а ложь — правда. Но в конечном счёте, только сам человек решает, во что продолжит верить: в своё или чужое. И именно этот выбор — и определяет, кем он станет. Использовать ложь во имя добра… или рубить жесткую правду, не щадя никого? Ваньинь не знал правильного ответа. Возможно, его и не существовало. Люди любят красивые слова. Они их куют, красят, прячут за ними страх, надевают, как маски. Но слова — это лишь инструменты. И каждый использует их по-своему. Можно сказать правду и разрушить чью-то жизнь. Можно солгать и спасти. Можно исказить истину так искусно, что она станет убедительнее самой правды. Ложь, если в неё верят, становится оружием. А правда, если в неё не верят, становится пустым звуком. И в этом всём разница была только одна: с какой целью ты говоришь. Служат ли слова злу или добру? Себе или другим? Ваньинь тихо выдохнул. Может, дело не в словах. А в том, есть ли у тебя мужество за них отвечать. Когда прозвенел гонг, возвещающий конец урока, по залу прошёл облегчённый выдох. Ученики начали складывать кисти и свитки, сдавая свои сочинения. Ваньинь исключением не был и со спокойной душой вышел на улицу. Настал обеденный перерыв. Час Козы был дан для того, чтобы ученики могли привести в порядок тело и дух: можно было помедитировать в бамбуковой роще, потренировать тело и дух на тренировочных павильонах, выполнить полученные поручения, данные старшими, в конце концов, просто поесть и отдохнуть. Иными словами — полная свобода действий в рамках адекватности. Путь до Пика лекарей был не близкий. Добраться до Цяньцао можно было только одним способом — через радужный мост, о котором Ваньинь, честно говоря, не имел ни малейшего представления. Он ожидал… Ну, чего-то простого. Может, деревянный мост, обвешанный цветными ленточками, или каменная арка, выкрашенная в цвета радуги. Что-то вроде “праздничного безумия”, как он это мысленно называл. Но то, что он увидел, было совсем другим от его представления. Мост появился внезапно, едва он вышел на возвышенность. Он не стоял на опорах, не имел ни перил, ни досок. Изогнутая дуга света, тонкая, как лезвие, соединяла один склон с другим, паря над пропастью. Цвета в нём действительно переливались, но не так, как краска или ткань, они будто текли внутри самого моста, мягко переливаясь семью цветами радуги. Внизу виднелись облака, обрывы и редкие деревья, цепляющиеся за скалы. Он застыл у края, не зная, что делать дальше. Ваньинь не ожидал, что мост будет действительно из «радуги». Он шагнул на первую дугу. Под ногой не хрустнуло, не скрипнуло. Но ощущение было странным, как будто ступаешь не по поверхности, а по натянутой струне лука. Он не оглядывался. Не хотел видеть, как высоко уже оказался. И молился, чтобы бедное тело Шэнь Цзю не оказалось в лазарете вместе с Юэ Ци. На том конце моста раскинулся тихий, зелёный мир. Каменные дорожки, белые стены павильонов, звуки капающей воды и слабый аромат лекарственных трав, всё это создавало почти нереальное ощущение покоя. Ветер был мягче, свет казался теплее. Даже птицы здесь пели приглушённо, словно не хотели мешать выздоравливающим. В глубине двора стояло небольшое здание с открытым входом. Внутри тонкие шёлковые занавеси, аккуратно сложенные подушки, кувшины с водой и чай, остывший на подносе. И Юэ Ци сидел у окна, опершись локтём о край кушетки, и медленно пил из чашки. Вид у него был сонный, волосы немного растрёпаны, тонкая повязка надежно забинтована вокруг головы, но глаза ясные. Он глядел в сторону сада, пока не услышал шаги. Медленно повернул голову. — … Сяо-Цзю? Голос был тише обычного, будто после лихорадки или долгого сна. Цзян Чэн остановился у входа, на мгновение задержав взгляд на том, как спокойно и по-домашнему выглядит обстановка. Он не знал, что сказать первым. Внезапно из глаз Юэ покатились горькие слезы, несмотря на больное и слабое тело он встал и начал двигаться к Шэнь Цзю, пошатываясь, будто боясь, что всё исчезнет, если замедлится хоть на миг. Цзян Чэн четырехнулся и быстро преодолел расстояние между ними, аккуратно остановив его и взяв за локоть, он пробурчал: — Ты же не выздорел полностью, а уже рвешься в бой, — покачал головой младший. Огромные руки окольцевали его в тесном объятии, а Юэ Ци бормотал, все еще не веря своим глазам.Тело дрожало, дыхание сбивалось от рыданий, а он всё твердил: — Живой… Мой милый Сяо-Цзю…жив… — от непрошеных слез мир перед глазами Ваньиня стал размывчатым, Цзян Чэну казалось, что он знал этого человека почти всю свою жизнь. Юэ Ци казался слишком родным, и было слишком правильно находиться в его объятиях. Он аккуратно погладил спину все еще плачущего и не стал отстраняться. — Сяо-Цзю… прости меня… прости своего глупого гэгэ… — выдохнул Юэ Ци, зарываясь лбом в его плечо. — Я… я не пришёл за тобой, как обещал… Он всё ещё содрогался в рыданиях, голос то срывался, то почти исчезал. Слова были тихими, почти шёпотом, но в них чувствовалась глубокая боль, застывшая в груди. — Почему? — вопрос слетел с языка прежде, чем Ваньинь успел понять. Все тело Юэ Ци напряглось, а потом резко ослабло. Они оба замолчали, тишина была давящая и неуютная. Только где-то снаружи капала вода — кап… кап… Шэнь Цзю внутри его головы, будучи духом, отчаянно желал услышать правду, но его гэгэ молчал. И его молчание ранило сильнее чем любые оправдания. Хоть он скажет, что ему стало все равно на какого-то раба, что он забыл Шэнь Цзю, он бы принял всё, но только не глухое молчание. “Скажи, что я был ничтожным. Что не стоил усилий. Что ты забыл обо мне. Что я всего лишь был никем для тебя! …” Шэнь Цзю внутри него метался, как зверь в клетке. — Твой жалкий Ци-гэ даже не может полностью принять силу духовного клинка. — сломленным голосом он признался. Он поднял взгляд, в нем был только стыд, давний, горький, из тех, что приживаются в сердце навсегда. — Мой меч… Он не подчинялся мне. Я пытался, но Учитель сказал — пока не смогу владеть клинком, не достоин покидать пик. Юэ отвёл глаза, пальцы сжали сильнее Шэнь Цзю. Цзян Чэн слушал молча. Шэнь Цзю внутри тоже замолк. — Каждый день… — прошептал Юэ. — Каждый день я проклинал себя. Я знал, что ты где-то там ждёшь меня и веришь моему обещанию… Он закрыл глаза. — А я даже не смог уйти. Даже не смог забрать тебя. Даже не смог сдержать обещание, Сяо-Цзю… — он снова дрогнул, плечи сжались. Но теперь не от слёз, а от стыда и вины, которые невозможно смыть. И эта правда была жестокой. Она была маленькой, страшной, мучительной. Именно такой, какой её и хотел слышать Шэнь Цзю. Юэ Ци больше ничего не говорил. Он словно и не ждал прощения. Просто стоял с опущенной головой, пока его собственное дыхание не стало ровнее. Прошло несколько долгих, давящих мгновений. А потом Цзян Чэн тихо выдохнул и сказал: — Если бы ты не рассказал мне правду, я бы никогда не простил тебя. — Юэ Ци резко поднял голову. Его глаза были покрасневшими, щеки влажными от слёз. Он робко смотрел родными для Сяо-Цзю глазами, полными тихой надежды, в его. — Значит ты… — его голос дрожал, но был полон надежды. — Если хочешь, я всю жизнь буду молить о прощении на коленях… Если только ты останешься рядом… Шэнь Цзю фыркнул. — Скажи этому балбесу, что я простил его, стоило мне увидеть его вновь. Даже если сам он этого не заслужил. — Знаешь, Ци-гэ, — Цзян Чэн замолчал, обдумывая слова, а потом тихо и серьезно сказал, — мое сердце простило тебя в тот миг, когда мои глаза увидели тебя. Юэ Ци дышал ровно, спрятав лицо у него на плече. Ваньинь не шевелился, будто боялся спугнуть этот хрупкий покой. Шэнь Цзю в глубине сознания тоже молчал — впервые за долгое время. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем за дверью послышались лёгкие шаги. Потом занавесь мягко отодвинулась. — Шисюн, — в дверях стоял главный ученик пика Цяньцао, Му Цинфан. Его голос был вежливым, но сдержанно-строгим. — Вам пора принять лекарство. Юэ Ци слабо пошевелился, поднял голову и посмотрел в сторону, словно только сейчас осознал, что не они больше не одни. Нехотя он разорвал объятия и Цзян Чэн аккуратно помог ему сесть обратно на кушетку. Юэ Ци сильно хотел спать, но он упорно не хотел отпускать своего брата, потому нещадно кусал щеку зубами, бодря себя. Ваньинь поправил угол одеяла, убедился, что тот не замёрз, и только тогда заговорил: — Я приду завтра Юэ Ци чуть приоткрыл глаза. — Правда? — Ци-гэ выглядел как щенок, выпращивающий ласки у хозяина. — Обещаю, — сказал он просто. — Завтра поговорим, тебе отдохнуть надо. Юэ Ци кивнул, глаза снова закрылись. Он уже почти спал, когда тихо пробормотал: — Жду тебя, Сяо-Цзю… Цзян Чэн позволил редкой улыбке тронуть его губы. Он легонько поклонился целителю. — Спасибо вам, шисюн, что лечите моего непутевого гэгэ. Му Цинфан удивлённо приподнял бровь, но быстро спрятал выражение за безупречно учтивым видом. Он сложил руки вежливым жестом: — Пик Цяньцао не бросает больных, даже если они склонны забывать про режим и расшатывать повязки из-за ненужных волнений. — А, значит, вы его уже знаете, — усмехнулся Цзян Чэн. — Не в первый раз шисюн Юэ попадает сюда с отклонением ци. — невозмутимо отозвался Му Цинфан, покачав головой. — И, подозреваю, не в последний. Цзян Чэн прищурился. Два изумрудных глаза с тёмными зрачками засверкали холодно. — И как часто он попадает сюда? Му Цинфан выдержал его взгляд спокойно. — Достаточно часто, чтобы я узнал наизусть его пульс, дыхание и склонность терпеть до последнего. — он сделал паузу, — Шисюн Юэ хороший, но не бережёт себя. Он склонил голову чуть ниже, всё так же вежливо. — Но, раз уж вы рядом, может, он наконец начнёт думать и о себе. Цзян Чэн не ответил сразу, только его пальцы чуть сжались в кулак у рукава. — Начнёт. — сказал он наконец. — Как миленький будет слушаться меня. Му Цинфан кивнул и устало улыбнулся ему. — Что ж, тогда надеюсь на вас шиди…? — лекарь склонил голову, — Мы так и не представились друг другу. Этого лекаря зовут Му Цинфан. — Шэнь Цзю, — Цзян Чэн иронично усмехнулся и добавил, — приятно с вами познакомиться, шисюн Му. Му Цинфан кивнул снова, чуть теплее, и на этом кивке, без лишних слов, они и распрощались. Один остался внутри, среди трав и отваров, другой ушёл прочь, туда, где воздух был холоднее, где рос бамбук. Путь обратно на Пик Цинцзин занял больше времени, чем в первый раз. Ветер на радужном мосту стал холоднее: где-то далеко внизу тянулись облака, медленные и неподвижные, словно ленты тумана, забытые богами. Цзян Чэн шёл молча. Шэнь Цзю в голове тоже не спешил заговорить, сейчас они оба были на редкость спокойны. Он думал о Юэ Ци — о его голосе, о дрожащих пальцах, о глазах, полных вины и надежды. И о том, как странно знакомо это ощущалось. И о том, как до боли знакомо это ощущалось. Как будто где-то глубоко, на самом дне души, он знал, каково это бояться потерять самого дорогого человека. У Цзян Чэна тоже был гэгэ, Вэй Усянь. И он искренне не хотел, чтобы у Шэнь Цзю и Юэ Ци были недомолвки, которые с виду казались незначительными, но именно они, эти маленькие трещинки, в конце концов разрушили всё между ним и Вэй Ином. Слишком гордые, чтобы рассказать правду, слишком много взвалившие на плечи юнцы, чтобы попросить помощи и прощения друг у друга. У Цзян Ваньиня никогда не было человека ближе чем его брат. Вэй Ин был для него — всем. Когда он потерял Вэй Ина, то ему казалось, что кто-то вырвал, оторвал от него частичку его души. Теперь, глядя на Юэ Ци и слыша голос Шэня, он чувствовал это остро, они ещё могут всё исправить. Они ещё могут выбрать друг друга. Цзян Чэн сделает всё, чтобы эти двое детей не повторили его ошибок. *** Шан Цинхуа был в ужасе. Его оригинальные герои не стали бы такого делать! Особенно Шэнь Цзю. Самый редкостный ублюдок с высокомерием выше небес. Но когда перед его глазами Юэ Ци обнял Шэня, то ему казалось, что матрица этой вселенной сломалась навсегда. Глава Пика Аньдин попросил его отнести какие-то редкие травы на Пик целителей, настолько редкие, что аж мать этого мира не помнил, чтобы он писал про них. Вообще ни разу. Обычно все травы к концу его истории были созданы, чтобы вызывать болезни, которые можно было исцелить только одним путем, и это было па-па-па главного героя и одной из сотен его новых наложниц. Шан Цинхуа действительно сначала старался делать упор на сюжет истории, но когда в холодильнике нечего есть, а человек такое существо, что без еды не может прожить, ему пришлось идти на поводу его донатеров и писать только 18+ главы. Ну вы поймите его… И теперь он смотрел, как его выдуманные персонажи живут по своим правилам, обнимаются, страдают, извиняются и ведут себя лучше, чем он их задумывал. Страшнее всего было осознать, что они все живые люди со своими проблемами и чувствами. И хуже всего понять, что именно он придумал в голове такой сюжет и предысторию героям. Он. Не кто-то другой. Это он наделил Шэня высокомерием. Он забрал у него детство. Он придумал ту боль, в которой Шэнь Цзю жил с самого рождения. И он же обрёк Юэ Ци на то, чтобы однажды от него отвернуться. Разве Шэнь Цзю заслуживал ненависти и презрения от своих боевых братьев? Не заслуживал ли он той правды от Юэ Ци, которую он услышал сегодня? Шан Цинхуа мог бы написать об этом. Сделать Шэня живым, глубоким, ранимым. Показать, как Юэ Ци колеблется, но в итоге выбирает не молчать, а сказать правду. Он мог бы. Но кому это было интересно? Ни в заголовке, ни в тегах “правда и искупление” не вызывали донатов. Люди хотели интриги, кнута, секса и побольше бдсмщины. Никто не донатил за сцены, где два человека просто говорят друг с другом по-настоящему. Шан сжал пальцы в кулак и тихо выдохнул. Он чувствовал себя последней мразью на земле. Он надел на своих героев кандалы судьбы, вырастил вокруг них клетку — а теперь смотрел, как они выламывают прутья, один за другим. И чем больше они это делали, тем стыднее становилось ему самому. Я же их таким сделал. Всех. Сам придумал, сам вбил гвозди, сам засмеялся. А теперь они плачут — а я сижу и ною, как побитый автор фанфиков. И всё бы ничего, если бы не эта идиотская система! Пиксельная морда, сующая свой нос, куда не просят. И ее вечное: [ Цзинь! Побочное задание обновлено! ЗАДАНИЕ: «Унизься перед читателями» — Покажи, насколько ты жалок, бесполезен и никому не нужен. — Бонус: упади, заплачь, получи пощечину. Желательно — всё сразу. НАГРАДА: моральный урон +100 СТАТУС: неотменяемо, в случае провала со счета пользователя будет снято 1000 баллов! ВАШ СЧЕТ : 200 баллов ('>﹏<*) ！Ты справишься… наверное! ] Из-за неё — да, именно из-за неё! — ему ещё и предстоит быть шпионом и ручной шавкой у Мобэй-цзюня. По сценарию! По скрипту! Как мило. Он помнил какую себе смерть написал от руки этого невероятно горячего мужчины. Это был ходячий ледяной идол, образцово-показательная мечта любого юного гедониста с фетишем на контроль и молчаливый авторитет. Словом, северный демон был его прототипом идеального мужчины. И что теперь? Дожить до его главного квеста, притворяться образцовым слугой рядом с ним, служить и страдать одновременно. И всё это — с честным лицом и при этом выглядеть так, будто “я просто мимо проходил, не палю за тобой с любовью и ножом за спиной одновременно, честно.” Шан закрыл лицо руками. — Я Мать этого мира, — пробормотал он сквозь пальцы. — Я хочу отписаться от своей жизни. Пожалуйста. Где тут кнопка? [ Эта система не понимает, о чем речь…Пожалуйста, сформулируйте запрос точнее. Я всегда готова помочь! ('・ω・')ゞ ] — Да чтоб ты сдохла, — устало выдохнул Шан. [ ЦЗИНЬ!!! (｡•́︿•̀｡) Пожалуйста, не ругайтесь, уважаемый пользователь! Вы — ценный персонаж! Помните: каждый шпион — это тоже герой. Даже если он страдает. — Текущий уровень страданий: 78% Отличный прогресс! Так держать! Совет дня: Иногда всё, что вам нужно — это крепкий сон, горячий суп и кто-нибудь, кто вас случайно приголубит. Возможно, северный демон? (⁄ ⁄>⁄ ▽ ⁄<⁄)ゞ ] Шан Цинхуа медленно, с видом умирающего от позора, упал лицом в траву.Он хотел рыдать, но остались только сухие вздохи и чувство фатального проигрыша.