Мидгард на горизонте

      Сколько всего может выдержать человек. Он терпит моральную боль, терпит физическую. Но душа и психика, как холст, принимают на себя все отпечатки этой боли. Всей. Они складывают это где-то глубоко внутри на полку «опыт».       Мужчины бегут в бой, получают рану, но встают и сражаются дальше. Непоколебимая воля не даёт сдаться, она воодушевляет, управляет и подстёгивает.       Женщины рожают маленьких людей сквозь страшную боль и крики, сквозь часы мучения этой агонии, но потом улыбаются, когда видят причину страданий, и вмиг забывают обо всём. Материнский инстинкт не даёт сдаться.       Что нужно, чтобы сломить эту волю человека? Наверное, совсем немногое: огромное причинение моральной боли, предательство, убийство родного человека или…       Физические пытки.       Хельблинди не даёт мне спать, он сидит напротив меня, после того как приковал обратно к стулу.       Желудок, причиняя боль всему организму, умоляет и издаёт мерзкие звуки в этой тишине, а в голове то и дело вопят наставления отца:       Терпи, Дюваль, терпи! Ты соберёшься в кучу и начнёшь слушать меня внимательно!       Светловолосый молчит. Жутко молчит. По ощущениям прошло часов пять, и за это время он не двинулся с места, даже не моргнул.       И вправду маньяк…       Я пыталась завести с ним разговор, рассмешить его, разозлить, чтобы прервать немую тишину и убрать хоть каплю этой маниакальности с его лица, но данная личность не пробиваема.       Я даже играла с ним в гляделки. Лучше не смотреть в его глаза: чем дольше смотришь на него, тем сильнее в мою душу опускается тревога и какой-то нереальный страх. Будто за его необычной внешностью прячется страшный монстр из ужасов или даже какая-то древняя тварь. Стоило засмотреться, он мерещился мне не прекрасным светловолосым мужчиной, а страшным и худым скелетом с сияющими глазами.       Он не даёт мне закрывать глаза, пытая бессонницей. Без медитации я чувствую себя на долю уязвимой.       Где же ты, папа́? Почему до сих пор не пришёл? Или ты настолько конченная тварь, что забыл обо мне? Сколько дней я здесь… не знаю.       Время идёт.       Идёт.       Идёт.       Плывёт непозволительно долго.       Идёт.       В мозгах тикают воображаемые часы всё медленней.       Идёт.       Идёт.       Глаза слипаются. Я дёргаю головой, терплю, не позволяя себе заснуть.       Сам-то он как? Не хочет спать? Они точно нелюди…       Идёт.       Идёт.       По лицу прилетает пощёчина, подпрыгиваю от неожиданности. Я чуть не заснула…       Чёрт возьми. Монро, ты обязана это выдержать. Не теряй контроль. Не теряй! Держись! Чёрт! Ненавижу Локи! ♬ The Haxan Cloak — Mara ♬       Время снова идёт, а может, уже и ползёт или летит, я не знаю. Мне жутко хочется спать, но я продолжаю насиловать сознание. Мечтаю, думаю о чём-то, вспоминаю. Вглядываюсь в каждую мелочь этого помещения. Делаю всё, что угодно, чтобы не дать себе заснуть.       Время… Время. Время! ВРЕМЯ!       Воплю от ярости. Засыпаю. Пощёчина.       Начинаю бесшумно рыдать, когда понимаю, что у меня начались галлюцинации от недосыпа. Я вижу отца, вижу маму в углу с распоротым животом. Он режет её, снова и снова… Нож входит в живот матери с характерным звуком бесконечно. Они смотрят оба на меня, и это я виновата во всём.       Виновата в том, что отец решил прибить её, виновата в том, что мать провинилась в чём-то перед ним, и это оказалось смертельным. Нож, плоть. Нож, плоть. Раз за разом.       — Прекратите это… Прекратите!       — Расскажешь?.. — внезапно перед лицом появляется Хельблинди, и вспоминаю, зачем я здесь.       — Нет…       Пощёчина.       В углу трупы. Много трупов. Это мои люди, те, кого убил Хельблинди. Я верю, что это он, не знаю почему, но внутреннее чутьё подсказывает, что это никакая не шутка, и он вырезал их всех хладнокровно, не дрогнув рукой. Безжалостно.       Кровь стекает к моим ногам, плывёт по стенам, залезает на потолок и капает на голову, сначала тихонько, а затем огромным водопадом. Она напичкана рваным мясом, кишками и вонючей плотью.       Я захлёбываюсь ей. Глотаю эту требуху, она как живая, продирается вглубь меня, брыкается в желудке, пожирает мой организм. Из глаз трупов лезут черви, приползают ближе, лезут в уши, в нос, во все щели, через которые можно попасть внутрь, и вгрызаются острыми зубцами, как пиявки, высасывая из меня жизнь.       Они пищат и визжат, как гнилые крысы в подворотне, отдаваясь слуху всё громче и громче.       Громче!       Глаза распахиваются, и до меня приходит понимание, что на меня льётся не кровь, а вода, ледяная.       Я всё-таки уснула, и они мне позволили?       Хельблинди стоит в углу, спиной обращённый ко мне, перед ним кушетка с какими-то инструментами.       Тяжело сглатываю, горло саднит. Желудок давно сводит в болючих спазмах от голода, воду мне давали очень-очень редко. Они не намерены сделать мне хуже. Пытаются сломать.       Не дам.       Видя в руках блондина какие-то иглы и захваты, становится тошно. Кажется, пришло время настоящих игр.       Иисус, если ты слышишь меня, умоляю, дай мне сил выдержать это.       Хельблинди подходит ближе, тело невольно начинает потряхивать. В его руках толстая игла и маленькое кольцо, в котором крошечные сияющие бриллианты. Понимания нет, что он собирается делать, я стараюсь глубоко дышать, чтобы держать свои чувства в узде.       Он обращает мои глаза к себе, приподняв подбородок. Запах антисептика навевает воспоминания из прошлого. Подмигивает, затем хватает меня за лицо и втыкает мне эту иглу в нос, в хрящ посередине.       Острая боль пронзает лицо. Глаза налились водой, но я не шевелюсь.       Быстро и небрежно просовывает через иглу кольцо. Он сделал мне пирсинг. В моей груди раздалось рокотание, на пару секунд не удалось сдержать истерический смех.       Вся пытка?       Улыбается, отходит. Любуется тем, что совершил, как произведением искусства. Нос щиплет, железяка на ней холодит и слегка тянет мой нос. Я ухмыляюсь, гордо вскидываю подбородок, облизываю украшение от крови.       Септум…       — У тебя на носу сейчас огромные деньги… — говорит он шёпотом впервые, и его глаза загораются каким-то безумием.       Игнорирую, меня одолевает сомнение. Эти извращённые методы нисколько не беспокоят. Беспокоит то, что он будет делать дальше. Не совсем уверена, что на этом Белоснежка остановится.       И это правда.       Он достаёт цепь, грубо цепляет её за колечко на моём носу и отходит назад, наблюдая, как я испуганно смотрю на эту железную связь, что натягивается всё сильнее от его шага. Её тень от тускло светящей лампы сверху отбрасывает на пол чёткий силуэт к ногам моего мучителя. Чувствую себя быком или коровой на поводке, которую принуждают идти быстрее. Но я не могу идти, я привязана к стулу…       Играется, тянет, припускает.       А потом дёргает её со всей силой на себя, моё тело болезненно вздрагивает, голова дёргается, и стул скрипит. Септум с щелчком вылетает из моего хряща, грубо порвав его. Ору от простреливающей и затем пульсирующей боли, она, как паутина, расползалась от лица, убегая куда-то дальше. В ушах звенит, на губы сразу же начинает стекать тёплая кровь, её вкус пестрит горьким железом. Переносицу жжёт до слёз, что сразу инстинктивно потекли по щекам. Я подавляю невольное рыдание, отчего тяжёлое дыхание начинает дрожать.       Как же я устала… Я хочу спать, хочу есть, хочу пить, хочу просто… спокойствия.       Хельблинди жесток… Он смеётся, как умалишённый имбецил, проводит по месту над моей верхней губой и облизывает свой палец от алого отпечатка. Взгляд случайно падает на его штаны.       Эта мразь возбуждается от насилия…       Голова кружится, стоит поднять взгляд на два сияющих льда надо мной, но внезапно со скрипом ржавой двери заходит Локи. Так легко, будто я совершенно не ранила его временем ранее. Светловолосый моментально отстраняется.       — Вы, люди, такие упертые… — Он проплывает ближе, как улитка, впуская в помещение свой резкий запах, и от этого контраста я морщусь. — Мните себя сильными и несломленными… — Тёплая рука касается моего подбородка, он смотрит сверху вниз, как существо, которое стоит гораздо выше людей, с кривой ухмылкой, отражающей лёгкое отвращение. — Расскажи… тебе ведь это не будет ничего стоить, Монро.       — Есть только один грех, и называется он слабость. Если ты раскрываешь наши тайны, тебя запомнят. Если ты сдаёшься, ты просто тратишь наше время. А за потраченное время платят жизнью. — Из горла рвётся сухой кашель, и, вскинув голову чрезмерно гордо, я вижу, как отражается мой гнев в его глазах. — Наши секреты принадлежат семье. Моя жизнь принадлежит ей. И не люблю повторять дважды. Я умру молча.       Это первое правило мафии до наивности простое, и его я усвоила сквозь крики и давление отца, потому что долго не слушала… Потому что услышала данные причитания, когда ещё траур по матери не кончился, запоминать пришлось долго.       Палец Локи проходится по рваной ране, вызывая боль, из его уст вырывается какое-то шептание, глаза вспыхивают, как огонь. Моё сердце подпрыгивает от чего-то странного, а затем боль проходит, и кровь прекращается. Он отстраняется, и в нос ударяет запах горелого металла.       Что?..       Я не успеваю обдумать, что он сделал, потому что ко мне двигается Хельблинди и придавливает предплечье горячим утюгом. Душа воет, как и сухая глотка. Кожа моментально начинает шипеть, плавиться и подгорать, словно чёртова курица на гриле. Мучительно медленно он убирает жгучий утюг, и вместе с ним отдирается прилипший зажаренный кусок, что тянет за собой кровавые нити.       Я кричу слишком громко даже для себя, когда он делает это снова, блядь, и снова, тело непроизвольно трясётся, но пока терпимо. Пока? Да плевать!       Марсель Дюваль, ты конченная тварь… Ты конченный отец!       Как же воняет… Сладковатое амбре жареной свинины наполняет комнату, и мою носоглотку просто заставляют её проглотить…       — Убейте уже! Я не скажу ничего!       А ради чего это всё терпеть? Ради чего? Ради отца, который даже не ищет меня? Или ради матери, которая давно украшает гроб под землёй? Ради того, чтобы сохранить честь и силу французской мафии, в которой жестокости не меньше? Или просто ради своей гордости и силы?       Я впервые задумываюсь о том, что меня здесь держит в этом мире, полном жестокости, мерзости и понтов. Ведь в мафиозных структурах члены семьи это по сути «активы». Тебя в любой момент могут продать, обменять, заменить. Как монету или вещь. У меня нет ради кого жить. Была цель — мой клан. Но его разбили, как стеклянный кувшин. Он мотивировал меня, был смыслом жизни. Мне казалось, нет ничего лучше, чем быть боссом. Возможно, я ошибалась. Отец требовал от меня быть лучшей; все эти тренировки, капитальный апгрейд моего сознания, разве не для этого? Нет.       Делала именно то, что хотел отец. Да, потому что я, как правильная дочь, хотела услышать от него похвалу, которой он никогда не одаривал. Я желала простой теплоты от него и трудилась, трудилась, трудилась… Чтобы понравиться ему.       Я шла не туда, стоило остановиться и обратить внимание на свои реальные желания. Но осознание всегда приходит слишком поздно.       Рыжий ублюдок всё это время стоит в углу, облокотившись на стену, с абсолютно скучным лицом. Будто меня не пытают прямо сейчас, не выжигают мою нежную кожу. Будто он наблюдает за скучным утренником в детском саду. В янтарных глазах не отражается ни капли жалости. Я искала её там… Очень долго.       У него… вообще нет… совести…       Надо держаться. Держаться…       Но… Для какой цели?.. У меня её нет.       Однако, когда рыжий садится передо мной на корточки, пока отстранился его брат, то состраивает смазливое, жалостливое лицо. Которое мне значится абсолютно надменным.       Издевается…       Локи ухмыляется. Ухмыляется так, что, кажется, я должна удивиться, но меня не трогает уже ничего. Он кладёт свою горячую ладонь на мою обожжённую рану, я мычу, и он начинает шептать что-то странное, что отдаётся глубоко, расслабляюще, а когда убирает ладонь, рана исчезает, и моя боль прекращается. На руке ни отпечатка от утюга, ни крови, ни шрама — абсолютно ничего, кроме прежней здоровой кожи. Его губы ложатся на мой лоб, настолько нежно, что это просто дико не вписывается во всю эту ситуацию.       Вот это нихуя себе…       — Кто ты, мать твою, такой?! — кричу я, дёргаясь в стуле. — Ты демон?! Я бы спросила, что ангел, но ангелы не пытают людей! Кто ты такой?!       Его ухмылка вырастает в два раза. Ему нравится наблюдать за моим замешательством и гневом. Тварь. Но Локи не отвечает, он встаёт, отходя на своё место зрителя в углу, снова принимая на себя отчуждённость и сумасшедшее безразличие.       А Хельблинди продолжает. В этот раз он достаёт кучу маленьких игл. Он заносит мне их под ногти так медленно, что каждая секунда превращается в час, а боль буквально проникает в каждый уголок моего тела. Я кричу, наблюдаю, как крошечные капли крови выдавливаются из ногтя, а когда он берёт другую иглу, ужас ожидания становится порой сильнее, чем сама боль. Он заносит их максимально глубоко, по восемь игл в палец, и это выглядит как кроваво-железный маникюр. Воплю, мои пальцы по ощущениям чужие, толстые и наполнены инородным телом. Постепенно перестаю чувствовать свои руки. Но не сдаюсь. Хотя мне очень хочется. Очень…       Зачем мне всё это нужно было? В моей жизни нет никакого смысла.       Всевышний! Господь, ответь мне, если ты не такой же ублюдок, как мой отец!       И по какой-то причине, возможно, для того, чтобы извести сильнее, Локи после каждой пытки совершает эти свои «исцеления», отчего мои раны исчезают. Мир пошатнулся на этом моменте. Вместе с его шептанием этих странных заклинаний, вместе с уходом боли, я ощущаю жар его кожи и странное, некое острое… благоговение? Постепенно окутывает не только оно, но и опасная отвратительная зависимость от его действий. Он намеренно избавляет от боли, заставляет, как верную псину, непроизвольно желать избавиться от мучений.       Пытка, ярость, отчаяние, надежда. По кругу.       Локи точно не человек. Я не удивлюсь, если он какой-то маг или что-то вроде этого. Лечил снова и снова, чтобы его безобразный брат возобновлял свои пытки, а моя сила воли тем временем падала.       Скорей бы сдохнуть… Ещё немного осталось. Мама, забери меня! Кто-нибудь, дайте мне успокоения!       Потом следуют порезы. Хельблинди превращается в зверя, он рычит, злится, кружит вокруг меня и наносит мне порезы по рукам. Я не реагирую, лишь закрываю глаза, и терплю сквозь сжатую челюсть до скрипа зубов, и даже раскрошила один зуб от давления. Я покорно принимаю свою участь мученицы.       Наносит порезы по ногам. Ключице. Лицу. Острый металл холодит и жжёт плоть до безобразия, но уже всё равно. Раны наносятся практически по всему телу, пока я не отключаюсь от причиняемой боли.       Кажется, я выглядела красиво, от головы до пят вся в крови. Прекрасна. Держала голову высоко и ни за что не прогнулась. Всё-таки гордость держит мою душу. И откуда её столько у меня?       Надеюсь, я умерла.       Тьма.       Аллилуйя Всевышний. Наконец-то!

***

      Тепло.       Нежность.       Жар.       Тело словно невесомо летает по облакам, на душе так спокойно, что появляется желание навсегда оставаться в этом ощущении. Всё позади. Всё кончилось. Отныне можно успокоиться, выдохнуть и отойти в мир иной.       Но реальность — она самая настоящая сука. Она возвращает мне тяжесть тела. Забивает мою душу моим пройденным опытом, отвратительными воспоминаниями, и это так горько теперь…       Рай или ад? Без разницы. Только бы не в…       Открываю глаза, зрение постепенно фокусируется, замечая в ночи знакомый потолок. Я проснулась от того, что моё тело плавится от жары, хотя на мне чистая шёлковая сорочка. Единственное, что напоминает о часах ада, — лёгкая боль в голове, апатия, огромная тяжесть в душе. Смотрю налево, из окна мне позирует полнолуние. Туалетный столик, книжные шкафы… Я снова здесь, только теперь не в подвале, а в своей «комфортной» тюрьме.       Шьен! Да чтоб они сдохли…       Ноздри улавливают терпкий, острый запах, который я уже начинаю узнавать. Он заставляет мою кровь закипеть и одновременно замереть. Голова разворачивается налево, и дыхание врезается в тупик. На второй половине кровати, полностью одетый, спит Локи. Его дыхание глубокое и ровное, а на лице нет ни следа от той безумной эмоции, что он проявлял ко мне в подвале.       Он выглядит… красиво. Лежит на боку, лицом ко мне. Его длинные рыжие ресницы отбрасывают тень на скулы, а губы были слегка приоткрыты. Волосы небрежно спадают на лоб рыжим беспорядком. Брови едва нахмурены в потоке сонного состояния. Можно было даже подумать, что мужчина устал.       Кажется, он крепко спит…       Убить его.       Эта мысль была единственной чёткой и ясной в моем помутившемся сознании. Я могла дотянуться, сжать ему горло и задушить. И тогда бы получила свою долгожданную свободу, а Франция — избавление от этого демона.       Но…       Я смотрю на своё запястье, там красуется два рубца в виде алых полумесяцев. Обожжённая и изрезанная плоть гладкая и здоровая. В голове моментально всплывает триггер его шёлковых шептаний, ярких глаз, что входили в сознание, словно дурман, и моего уплывающего страдания. Но всё же где-то глубоко внутри, под кожей, пульсирует фантомная боль, которую он убрал. Боль, которую он вернёт, если я его трону…       — Тварь, — шепчу я, и это похоже на молитву.       Хочется сдаться, уснуть в кровати и притвориться, что это всё сон, а проснуться дома. Хотя и его у меня нет. Но есть огромный выбор… Называется «бей, беги или замри».       Бить было, замри было…       В этот раз пора бежать. ♬ FreshmanSound — Countdown ♬       Тело поднимается непривычно резво, что я чуть не издала лишний громкий звук, кости несправедливо хрустят.       Обувь, найти бы её…       Шагая на цыпочках к двери, замечаю домашние тапочки. Они стоят в углу, будто ожидая именно моей персоны.       Ноги касаются её мягкой ткани, и я скорее покидаю комнату, выскользнув, как мышь.       Стоило найти нож или что-то тяжёлое на случай, если столкнусь с кем-то. Только бы не Бюлейст или Хельблинди, с ними не справлюсь. Проходя бесшумно по огромным коридорам этого длинного замка в поисках выходной двери, желание найти средство самозащиты постепенно пропадает.       Особенно после того, как у меня получается найти её и она оказывается открытой.       Мне сегодня везёт. Аминь…       Я выбегаю слишком громко, но уже совершенно наплевать, в ногах обретается сила и особенно подстёгивает чувство долгожданной свободы.       Участок оказался небольшим, за несколько секунд добегаю до забора и залетаю на него так резво, что удивляюсь способностям своего тела. Чувство любимого адреналина крепко наполняет меня, и в темноте я не замечаю, как спрыгиваю, словно умею летать, прямиком на густой терновый куст.       Болезненный визг сковывает горло, но мне удаётся сделать это не слишком громко. Острые иглы вонзаются, хаотично обнимая меня, как шёлковое одеяло. Невольная дрожь тела приносит дополнительную мелкую боль.       Вот же… Кё ту суа дамне́!       Я оборачиваюсь трясущейся головой, чтобы проверить, нет ли слежки. Тишина и ни намёка на жизнь.       Особняк стал неброским, маленьким и…       Заброшенным. И выглядел с виду как совершенно нежилое помещение. Крыша обвалена, окна забиты досками. Но я ведь была там… Внутри он так не выглядел, абсолютно. Да какая вообще уже разница?       Это снова их магические приколы…       Я выбираюсь из толстого куста со множественными тонкими порезами тела. Светлая ткань местами разорвалась, на ней проступают капли крови.       Несусь прочь так быстро, насколько могу, в глухую тьму. Деревья мелькают, лес оказывается чудовищно густым, и я бегу почти на ощупь, врезаясь то в один ствол, то в другой, тут же оббегая его. Держу дыхание на протяжении минут пяти, пока внезапно не выбегаю посреди широкого шоссе.       Могучие исполины сливаются в единый густой свод. С обеих сторон дороги находятся сосны и ели.       Задыхаясь от нехватки воздуха, я иду обычным шагом вдоль трассы, по внутреннему компасу, который ведёт меня направо.       Становится гораздо легче, когда прошла примерно километр. Вдали на горизонте небо уже прощается с луной, впуская в мир рассвет. Раны были не критичными, кровь прекратилась быстро, они казались простой болячкой после всего ужаса, что я перенесла в подвале.       Белый шум касается ушей, из меня вырывается зевок, но я быстро вздрагиваю, поняв, что это за звук.       Машина…       С надеждой оборачиваюсь, фары переключаются с дальнего на ближний, когда приближается чёрный «мерседес».       Тонированное окно опускается, и с ярким удивлением на меня смотрит знакомое лицо. Густые кудри походят на чёрный комок тучи в тусклом свете дорогой машины.       — Пропавший антиквариат — Монро Дюваль, вот это да… — протягивает он с идеальным французским акцентом. — Очень рад встрече. Мне грустно видеть такой редкий экземпляр, как вы, в таком одиноком и сыром месте, как этот загородный пейзаж. Позвольте представить себя, я Виктор Бомон, но в целях сокращения моего редкого имени и распространения шедеврального личного бренда все называют меня…       — Моцарт, — отрезаю я и распахиваю дверь переднего пассажирского сидения, выбрасывая с неё какие-то вещи. — Топи сто восемьдесят, не меньше, если хочешь жить и не ощутить на своём бородатом лице моё недовольство. — Руки нащупывают ремень безопасности, затылок горит, и я оборачиваюсь. Из леса шагает нога в светлых брюках. — Топи, блядь, я сказала! Скорее! Я выколю тебе глаза, конченный ты идиот!       Я хватаю его за шкирку, давая понять, что сейчас нет времени для шуток. С визгом шин и тихим недовольством хилого босса машина срывается вперёд, заряжая мою надежду на «завтра» и лёгкую уверенность в будущем.       Тревога отсутствует. Мне удалось сбежать.       И плевать, что в клан Красный Версаль…