Шепот далеких звезд

Ты возжигаешь светильник мой, Господи;

Бог мой просвещает тьму мою.

псалом 17, стих 29

Иван неловко стоял у двери чужой квартиры, переминаясь с ноги на ногу, и ожидал наступления назначенного времени. Не в силах избавиться от привычки приходить за четверть часа, юноша молча топтался на коврике, оставляя ботинками мокрые следы, и потирал озябшие на морозе руки. Между решеток маленького окна на лестничной клетке было видно, как рассвирепела метель, укрывающая белоснежным одеялом дворовые улочки, детскую площадку и машины на парковке, как бы предвосхищая своей серебристой кутерьмой канун праздника. Нехотя, но Иван всë-таки позвонил доктору Луке и договорился о консультации. В новогодние праздники, конечно же, тот не работал в школе, но только услышав голос Ивана по ту сторону провода, сразу же согласился принять его у себя дома. Когда до сеанса оставалось ещё десять минут, дверь тихо приоткрылась, и из-за неë выглянул Лука, в домашнем клетчатом свитере и светлых брюках. Он выглядел очень свежо по сравнению со своим обыденным видом в школе: круги под глазами уменьшились, а выражение лица казалось куда менее усталым и ещë более блаженным, — должно быть, длительные выходные-таки оказали своë исцеляющее воздействие. — Я так и знал, что ты придëшь пораньше. Заходи, — мягко улыбнулся Лука и махнул рукой, приглашая за порог. — Здравствуйте, доктор Лука, — Иван прикрыл за собой дверь и нарочито вежливо поздоровался, убрав с лица всякое выражение, чтобы ни в коем случае не дать этому прозорливому доктору и шанса разглядеть его слабости. Лука не понравился Ивану ещë в их первую встречу: юношу до невозможности напрягали его чуткое отношение, милая улыбочка, за которой не поймешь, что скрывается, пытливый, проникающий в самые потëмки души взгляд и манера вести себя так, будто ему всë в этом мире заведомо известно и понятно. — Привет-привет, — кивнул он и, вешая куртку Ивана на крючок, предложил: — Пока мы вне школы, можешь не соблюдать субординацию, обращайся ко мне на «ты». — Спасибо, но на «вы» меня больше устраивает, — отказался Иван, который вовсе не хотел, чтобы его старательно возведëнный барьер вот так вот просто разрушили. — Как пожелаешь, — Лука легко пожал плечами и провëл юношу на кухню, где сразу засуетился, гремя посудой. — Чай или кофе? — Не стоит утруждаться. Я хотел бы поскорее перейти к делу, — категорично отказал Иван и поморщился. Ему в лицо пахнуло ароматами «дома»: заботливо выпеченного кем-то имбирного печенья, зернами крепкого кофе, букетом белых лилий на подоконнике, — какой придурок дарит цветы в канун Нового года? наверное, только влюбленный, — а ещë мандаринами, щедро закупленными к праздникам, кошачьей шерстью и чьими-то лавандовыми духами. Этот запах казался настолько чужим и слащавым, что гадко теребил нос. — Это первый раз, когда я вижу тебя таким нетерпеливым. Любопытно, — пробормотал он, сверкнув глазами, а затем кивнул в сторону дивана: — Ладненько, присаживайся, не стесняйся. Только будь, пожалуйста, потише — Хëна ещë спит. Иван понимающе покачал головой и послушно сел, сложив руки на колени и вытянувшись по струнке. Его выражение лица приняло донельзя стоический вид, будто он был каменным изваянием, высеченным античным греческим скульптором. Только глаза юноши торопливо ощупывали помещение кухни, скача от тарелок к кружкам с полки на полку, проскользили по холодильнику, кичащемуся прилепленными на него смешными магнитами и забитым расписанием рабочей недели, проследили за путем от розетки до последнего светодиода на проводе подмигивающей то синими, то зелеными, то красными огнями гирлянды и в конце концов остановились на Луке, степенно и педантично заваривающем кофе в турке. Нервозность неосознанно начинала нарастать, когда Иван вспоминал о сути дела. К тому же он никогда раньше не общался с психологами и вообще чувствовал себя небезопасно, когда дело доходило до разговора о нëм самом, а в особенности — о его эмоциях и чувствах. — Как твои дела в последнее время? — поинтересовался Лука, помешивая ложкой свой кофе, усевшись за стол прямо напротив юноши, — я слышал от Хëны, что вы с Тиллом будете выступать в новогоднюю ночь в нашем клубе. Услышав имя Тилла, Иван непроизвольно вздрогнул и тут же чертыхнулся про себя: «Нельзя выдавать себя, идиот». В уме он отвесил себе хлëстную пощечину — на кону стоит тайна похлеще теории мирового заговора и сокрытия пришельцев Пентагоном. На самом деле, Лука не должен был ничего знать о его отношении к Тиллу и задал вполне себе обычный вопрос, но под внимательным взглядом янтарных глаз Ивану казалось, что каждая реплика собеседника имела под собой двойное дно, и тот читал его как открытую книгу — и эта книга явно была не трактатом с трансцендентальной философией Канта, а азбукой с картинками для самых маленьких. Иван собрался, расправил плечи и как ни в чем не бывало ответил: — Да, мы с Тиллом как раз закончили альбом и выступим именно с ним. — Как здорово, я обязательно приду послушать, Хëна вас очень хвалила, — пообещал он и как бы невзначай добавил: — Сложно, должно быть, сыгрываться с кем-то. Но вы-то с Тиллом теперь не разлей вода, верно? — Мгм, — раздалось невнятное мычание, пародирующее речевые интонации крупного рогатого скота. — Я рад это слышать, — пролепетал ни чем не пробиваемый Лука, еле заметно посмеиваясь уголками глаз. — Тилл стал реже заходить ко мне в последнее время, но, я думаю, что это даже хороший знак. — Он часто виделся с вами раньше? — тут же встрепенулся юноша и демонстративно вскинул одну бровь, впервые за весь разговор проявив интерес к собеседнику: — Я помню, что он стоит на учëте, но... Для Ивана было сложно представить, чтобы Тилл по своей воле имел дела с таким человеком, как Лука, — да у них же общего меньше, чем у кита с птеродактилем! — Это долгая история, — с задумчивым видом проговорил Лука, подперев рукой щеку, — Когда я только устроился работать психологом в школу, а это было года три-четыре назад, то оказалось, что здесь же в средних классах учится юноша, которого Хëна по старой дружбе с его отцом пристроила работать в клуб уборщиком, и она очень переживала за него и просила за ним присмотреть. Из-за постоянных прогулов и драк Тилла поставили под мой контроль, правда, на консультации он проходил только под конвоем завуча и угрозой отчисления, — вздохнул он, делая очередной глоток капучино, а потом тихо хмыкнул: — Ну, по крайне мере, до одного момента, после которого мы наконец поладили. — До какого такого момента? — Он разве тебе не рассказывал? — удивленно похлопал ресницами Лука. — Нет, — сглотнул Иван и покачал головой, почувствовав себя почти обиженным, — не рассказывал. — Прости, тогда я не могу об этом ничего сказать — это медицинская тайна, — развëл руками Лука, но потом подбадривающе подмигнул: — Лучше спроси у него самого, он точно с тобой поделится. — Я спрошу, — с нажимом процедил Иван, сжав руки, лежащие на коленях, в напряжённые кулаки. Этот докторишка явно о чём-то догадывался и намеренно его провоцировал. — О чем-то это я говорил..? — призадумался Лука, а затем хлопнул в ладоши и с нарочито приторно продолжил: — Ах, так вот, к счастью, нам с Тиллом удалось поймать одну волну, и последние два года он стабильно приходил ко мне раз в неделю. Теперь я ему уже не особо нужен: он завëл столько новых хороших друзей, что я просто не могу им не гордиться. А ты, Иван? Ты рад, что обзавёлся друзьями? Иван не ответил, уставившись в замысловатый турецкий узор на ковре, считая на нем геометрические фигуры и сосредоточенно размышляя о том, что такого важного мог не поведать ему Тилл и как надо его об этом аккуратно спросить, при этом не разоблачив тему, по которой он обратился к Луке. Кстати, о теме. Как ему о ней сообщить для начала хотя бы человеку, сидящему перед ним и преспокойно прихлебывающему вторую кружку кофе? При этом сделав этот таким хитрым образом, чтобы этот самый человек, на минуточку, с высшим образованием в области психологии, не понял, о ком идет речь? М-да, задачка стоила трех звезд. Так и не дождавшись ответа, Лука вздохнул и участливо попросил: — Иван, постарайся расслабиться, пожалуйста. Здесь безопасное место. Если ты хочешь о чем-то поговорить, я всегда рядом и готов послушать. Я могу помочь сформулировать запрос, если ты не понимаешь, в чем проблема. Или, может быть, ты хочешь, чтобы я задавал наводящие вопросы? — предложил он и, дождавшись кивка Ивана, спросил: — Расскажи, в чем причина твоего беспокойства? — Причина есть. Она не только в вас. Хотя, в вас тоже, — не скрывая торжествующей улыбки, юноша не упустил момента подстебать Луку и притворно-виновато извинился: — Простите, если задел. — Ничего-ничего, продолжай в том же духе, — с крайне серьезным видом закивал Лука и искренне похвалил: — Ты молодец. — Один мой друг... — начал было Иван, но тут же замялся на полуслове, — у него большая проблема. Он рассказал мне, что, кажется, влюбился в парня. — Да? И в чем же состоит его проблема? — уточнил психолог, внимательно слушая своего клиента и делая какие-то пометки в записной книжке, чем, впрочем, только больше того нервировал. — Любовь справку о поле не требует. — Причина в том парне. То есть, в моем друге, — сбивчиво отвечал Иван, то теряясь в показаниях, то путаясь в словах. Да, такого откровенного дерьма с ним ещё в жизни не случалось — настоящее позорище. Что за чёртов день. Лука на время перестал чиркать карандашом и закрыл блокнот, обратив всё своё внимание на юношу перед собой: его руки мелко подрагивали, и тот быстро спрятал их в карманы, а взгляд был опущен в стол, будто привлеченный до крайности интересным пятном на скатерти. Иван, в этот момент взвешивающий все за и против, резко прикусил свой язык, заставив себя принять окончательное решение, уверенно откинул рукой темные локоны с глаз и зачесал их назад, после чего впервые за сеанс открыто встретился взглядом с Лукой и признался: — На самом деле причина во мне. — Почему ты так считаешь? — Потому что это я... его... — те самые слова рвались наружу, обжигали язык, но не смогли пройти сквозь ограду из стиснутых с силой зубов. Иван в бессилии стукнул кулаком по столу, отчаянно выругавшись: — Да к чëрту! Нет никакого друга. Вы меня поняли. — Я понял, — снисходительно улыбнулся Лука и продолжил задавать вопросы, — и что конкретно в этом чувстве тебя беспокоит? — Мне кажется, что это неправильно. И мерзко. Иван больше не пытался спрятаться в хрустальный панцирь безразличного цинизма и лжи — иллюзию безопасности для его хрупких чувств и уязвимого эго. В этот чёртов день он решил разбить его, не зная, разлетится ли острыми осколками по полу вслед за ним и он сам. Иван слишком устал от кипучих и странных чувств страшной силы; теперь он с необычайным спокойствием отвечал на задаваемые вопросы, а неконтролируемые эмоции больше не бурлили и не обрушивались девятым валом, а вытекали наружу понемногу, узким и неспешным ручейком. На кухне воцарилась умиротворенная атмосфера, перебиваемая лишь тихими голосами двух человек и скрежетанием карандаша по бумаге. — Если тебе не сложно, постарайся описать, в чем выражается эта «неправильность». — Неправильно то, — начал рассуждать он вслух, — что я хочу завладеть им, присвоить его себе, будто он какая-то вещь. Чтобы он был только моим, чтобы и его смех, и его слёзы — всë принадлежало мне, — «хочу быть воздухом, которым он дышит, землёй, по которой он ходит, вдохновением, которое заставляет его писать стихи, музыкой, которая играет в его наушниках», — поэтому я боюсь. — Чего именно ты боишься? — Я боюсь, что он оттолкнет меня, когда узнает. Я потеряю его навсегда, потеряю нашу дружбу. Я не хочу ему вреда, — он смотрит на свои раскрытые ладони и как наяву чувствует, как те сжимают тонкую шею, чувствует, как его губы накрывают чужие, такие холодные, чувствует на себе испуганный и злой взгляд его глаз, — Я бы скорее сам умер, чем причинил ему боль. Я боюсь, что однажды не выдержу и сделаю что-то не то. Скажу что-то не то. Испорчу все. — Бояться — это нормально, — мягко увещевал Лука, — твои чувства и страхи не мерзкие, а человеческие, просто очень, очень сильные. С этим можно работать. Скажи, а ты никогда не думал о том, что твои чувства могут оказаться взаимными? Этот вопрос нарушил всё новоприобретённое спокойствие Ивана. Его глаза широко распахнулись в убежденном неверии и почти святом возмущении. Уголки губ чуть потянулись вверх в усмешке, но тут же опустились, подрагивая. Как все они смеют так жестоко дарить ему надежду? Откуда-то изнутри, из глубин гортани вырвался ужасающий скрипучий стон, чем-то отдаленно напоминающий то ли хриплый смех, то ли надрывный плач: — Не смешите меня. Такого не может быть. Это просто невозможно. Разве можно такое представить, чтобы я — и он? Он — это багряно-розовые огни осыпающегося лепестками цветов рассвета на крыше клуба; ненавязчивые прикосновения рук, вызывающие взрыв сверхновой внутри моего черствого четырехкамерного сердца; мягкие серые волосы оттенка пасмурного неба осенью, которые так приятно накручивать на пальцы; белоснежная улыбка в морской пене и искорки смеха, разбрызгивающиеся десятками тысяч фейерверков. А что — я? Я... Лука протёр линзы очков и подсел поближе к Ивану, осторожно поинтересовавшись: — Почему ты не допускаешь такой возможности? — Я не очень понимаю, как это, когда любят в ответ. Разве он может полюбить меня так? А я просто Иван. Неумеющий говорить о чувствах. Холодный, прямой и резкий, безэмоциональный и безразличный, будто мне ни до кого нет дела в этом мире — даже до самого себя. Разве можно такого... так. — Тилл такой же, как и ты, человек, — с серьёзным выражением на лице опроверг Лука, поправив указательным пальцем очки, сползшие с переносицы. — Он тоже может бояться, радоваться, грустить и любить — это всë в порядке вещей. Но ещë он — это жесткие подушечки пальцев, огрубевшие от гитарных струн, это разбросанный по комнате хлам и вонючие носки под кроватью, которые постоянно приходится за ним подбирать, это недовольное «доброе, блядь, утро» после пробуждения и улыбчивое «покойной ночи, дятел» перед сном, это разделенный пополам бутерброд в гараже с протекающей крышей в перерывах между репетициями, это теплые объятия и футболка, мокрая от слëз. — И что вы мне предлагаете? — с вызовом потребовал ответа Иван, пытаясь проглотить свою злость, но она выливалась ядовитой желчью обратно. — Признаться ему, рискуя разрушить всë, что было с таким трудом построено? В глазах Луки мелькнуло что-то большее, чем практический интерес, — это было что-то глубоко личное, между горечью понимания и желанием помочь. Он на мгновение задумался, глядя на песочные часы, где последние песчинки уже давно стекли вниз. Затем он решительно захлопнул блокнот и отодвинул его в сторону, как будто не просто закончил сеанс, а стер невидимую разделительную линию на столе. — Для начала скажу, что, как специалист, я попросту не могу давать какие-либо советы своим клиентам — это непрофессионально, — с деловым видом произнес Лука, а затем указал пальцем на песочные часы. — Ой, что же это, кажется время сеанса подошло к концу, — артистично ахнув и прикрыв рот ладонью удивился он, а затем, хитро взглянув на Ивана, совершенно беспардонно выдал, пожав плечами: — Ну вот, теперь я больше не психолог, а просто твой заботливый старший товарищ. По-свойски улыбнувшись, Лука похлопал Ивана по плечу и пододвинул к нему поближе кружку со свежезаваренным ромашковым чаем. Атмосфера вокруг него резко изменилась, — прежде внимательный и осторожный взгляд янтарных глаз стал откровенно фамильярным и решительным, — и юноша не понял, в лучшую или в худшую сторону. — Слушай сюда, — Лука сузил глаза и понизил голос до заговорщицкого шепота, — надо брать всë в свои руки. И чем раньше, тем лучше. В любви как на войне: либо ты, либо тебя. А Тилл, как ты сам знаешь, тормоз каких поискать, и пока ему в лоб не скажешь, не поймет, — совершенно серьёзно рассуждал он, переплетая пальцы домиком, — но совсем в лоб тоже не стоит, а то вспугнешь ещë. Почву надо прощупать, почву! — с видом настоящего знатока Лука важно потряс пальцем перед лицом чуть не поперхнувшегося чаем юноши и был крайне доволен произведенным эффектом. Первые три секунды Иван так и сидел в полном недоумении, пока в его мозговом центре обновлялось программное обеспечение, а на четвертой секунде произошла системная ошибка, и изо рта юноши вместе с чаем выплеснулся ничем не сдерживаемый искренний смех, — и это было третье, что случилось «впервые» за эту встречу. После этого крепость Бастилия окончательно пала. — Ты это сейчас серьезно? — Вполне себе. Наконец решил перейти на ты? — Не обижайся, но с тобой другом у меня оказалось больше общего, чем с тобой психологом, — слабо улыбнулся Иван, почесав щеку, и тяжко вздохнул: — Но я всë ещё не знаю, что мне делать со всем этим дерьмом. — Я рад это слышать. То есть, всë то, что было до второго предложения. Знаешь, я тут подумал, может, как другу, мне стоит поделиться с тобой своим бесценным опытом? — Бесценный опыт, ага, — Иван изобразил, что вытирает выступившие от смеха слезы, и покачал головой. — Но только без моралей, умоляю. И покороче, пожалуйста, — шутливо закатил он глаза и сделал последний глоток уже остывшего чая. — Проблемы с концентрацией внимания, да? — саркастично посочувствовал Лука, сведя брови вместе и поджав губы. — Обещаю, что расскажу вкратце. Знаешь, наши с тобой истории чуть-чуть похожи. Когда-то я тоже был одержим любовью. Точнее, её идеей. Мне казалось, что это что-то вроде религии. Иван поудобнее устроился на диване, навострив уши. Он уже не противился ни дурацкому ромашковому чаю, ни гипнотическим речам сидящего напротив человека, вслушиваясь в тихий тембр его голоса. — Я вырос в довольно религиозной семье, — начал Лука, глядя куда-то поверх головы собеседника. — Матушка с детства твердила мне о всемогущем, всеведущем и милосердном Боге. Говорила, что если я исповедуюсь в грехах, то он спасёт мою жалкую душу. В минуты беспомощности подарит силу, в отчаянии — надежду. И что он любит меня. А если очень захочу, то он явится мне. — И ты ей верил? — с неподдельным интересом спросил Иван. — Верил, — беспомощно пожал плечами он, — потому что мне нечего было ей противопоставить. Я был слабым, болезненным ребёнком. Еë вера была единственной надеждой, которую она могла мне дать. Так было, пока мы не уехали жить в деревню. — В деревню? — Врачи говорили, что городской воздух мне вредит. Отец работал в городе, а мы с матушкой переселились в старый дом еë семьи. Она почти никуда не отпускала меня одного и только постоянно молилась. Просила Боженьку присмотреть за мной, — Лука совсем невесело усмехнулся, — и, знаешь, её молитвы «сработали». — Явился твой Бог? — в голосе Ивана прозвучал скепсис. — Явился. В виде девочки, которая влезла ко мне в окно одним летним утром, — на мгновение его лицо озарила тёплая, живая улыбка. — Для меня, воспитанного на одних иконах и псалтыре, это и было чудом. Она была… неземной. Сильной. Смелой. Она вытащила меня из тëмной комнаты. Показала весь мир, который был у меня за окном, но до которого я никогда не мог дотянуться. Иван слушал, подперев щёку. Его взгляд был аналитическим. — И поэтому ты еë... обожествил? — Нет. Сначала я просто боялся её потерять. Она и её брат, Хёнву, стали моим первым и единственным миром. А потом она подарила мне браслет. Сказала, что мы поженимся, когда вырастем, — Лука потёр запястье, словно чувствуя там призрачное плетение бисера. — Для меня это был не детский лепет. Это был обет, сакральный. Как в церкви. — Еë брату это не понравилось? — угадал Иван. — Он был ребёнком. Просто дразнился. Отобрал браслет, смеялся. А я… — голос Луки на секунду дрогнул, стал тише, — я впервые в жизни полез в драку. Толкнул его. Он поскользнулся и упал с высоты домика на дереве. Я услышал звук. Тупой, влажный. Как перезрелый арбуз, разбивающийся о камни. А потом — еë крик. В кухне повисла тяжёлая тишина. Иван не шевелился, впитывая сказанное. — И вы сбежали, — констатировал он, не как вопрос, а как приговор. — Приезжали скорая и полиция. Установили это как несчастный случай. Мы с матушкой уехали в тот же день. Она была в ужасе. А я… я просто онемел. Я думал, что никогда больше не увижу Хёну. Потерял свою связь с ней, с Богом, с собой, — Лука глубоко вдохнул и продолжил: — Первый год после отъезда я писал ей письма. Каждый день. Она не ответила ни на одно. Потом я узнал, что её семья уехала из той деревни. След потерялся. Последующие десять лет я жил в своём аду. Учился, работал, существовал. Но внутри всегда звучал тот хлопок. И её крик. Я был уверен, что она меня ненавидит. И это было справедливо. — Удобная позиция, — вдруг резко вмешался Иван. Его глаза сузились. — Чувствовать себя окончательным грешником. Не нужно ничего решать, не нужно пытаться что-то исправить. Можно просто страдать и считать это наказанием. — Ты удивительно точно формулируешь. Да. Это было… удобно в своей безнадёжности. Я построил целый культ из своей вины. А в любой религии должны быть чёткие догмы: грех, наказание, искупление. Наказание у меня было — жить с этим. Искупления не существовало. — Но она тебя нашла. Или ты её. — Случайность. Глупая, банальная случайность. Я работал бариста в кафе на окраине города. Она зашла, чтобы купить кофе с собой. Услышала, как кто-то окликнул меня по имени, — Лука тихо хмыкнул, — она призналась потом, что сначала хотела вылить этот кофе мне в лицо. Или развернуться и уйти. Но вместо этого села за столик и смотрела, как я реву, пока варю ей капучино. Думаю, моя истерика её шокировала больше, чем собственный гнев. Иван представил эту картину. Не романтичную встречу, а нелепую и неудобную: рыдающий бариста, ошарашенная девушка, недоуменные взгляды других посетителей. — И что она сказала? — Ничего. Молча взяла свой стаканчик и вышла. Я выскочил за ней, всё ещё в фартуке. Мы прошли полгорода молча. Потом я завёл её в церковь, в которую часто ходил тогда. Лука замолчал, его пальцы бессознательно потерли запястье, как будто поправляя невидимый браслет. — Там я и вывалил на неё всё. Про десять лет, про письма, про то, что каждый день слышал звук... тот самый. Сказал, что она стала для меня единственным светом, а я — тем, кто этот свет осквернил. Ждал, что она наконец взорвется, ударит меня посильнее. Подтвердит мой приговор. — И? — Иван замер, совсем забыв про стоящую перед ним остывшую кружку с чаем. — Она тихо заплакала. Сказала: «Я столько лет думала, что ты просто сбежал. Что тебе было всё равно. А ты... ты просто оказался ещё большим идиотом, чем я думала», — голос Луки звучал хрипло и как-то неровно, — и добавила: «Я не могла тебя ненавидеть, Лука. Я ненавидела себя. За то, что позвала тебя тогда. За то, что не уследила за братом. За то, что осталась жить, когда его не стало». В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и монотонным гудением холодильника. — То есть... вы друг друга простили? — спросил Иван, и в его голосе прозвучало недоверие. — Нет, — чётко сказал Лука. — Не сразу. И не в тот день. Мы начали... ну, как бы это назвать, заново узнавать друг друга. Мы учились жить вместе и любить друг друга. Это была не сказка, Иван. Это была грязная, тяжёлая работа. Мы прощали друг другу мелкие обиды каждый день, учились сдерживать обещания. Главное из них, как видишь, сдержали — мы женаты уже пять лет. Иван молчал, переваривая услышанное. Всё было не так, как он представлял. Никакого волшебного прощения, никакого готового рецепта для счастливых отношений. Только тяжёлый, ежедневный труд. — А кем ты для неё стал? После всего, — он задал вопрос, который волновал его больше всего. Лука задумался, глядя на гирлянду, мигающую над плитой. — Наверное... доказательством. Живым доказательством того, что можно пережить самое страшное и не разучиться улыбаться по утрам. Или, может быть, просто человеком, который готов принести ей завтрак в постель и забрать вечером с работы, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли горечи, только усталая, выстраданная нежность и что-то тихое, но счастливое. Лука закончил свой рассказ и обратил внимание на реакцию юноши: тот задумчиво наблюдал за плавающей чаинкой на дне кружки. Кажется, история всë-таки была скучновата. А может, задела именно те струны, которые должна была. Иван почувствовал странную, тяжелую ясность. Он чуть приоткрыл рот, чтобы задать новый вопрос, но его поток мыслей был по-варварски остановлен. На кухню завалилась Хëна собственной персоной. Именно, что завалилась, — она споткнулась о порог, ударилась о косяк и для полноты картины зацепилась эа дверную ручку. Хëна, конечно, никого из этих внешних врагов не оставила без сдачи и со всей силы пнула ногой косяк, ибо чего он тут вообще на еë пути рано утром делает. — Да что это за утро такое, едрить твою... — почти пожелала она доброго утра этому миру, но запнулась, заметив Ивана, сидящего на диване с крайне растерянным видом, и оперативно исправилась: — Всем салют. Лука, милый, ты уже подростков домой на праздники начал брать? Иван, если он тебе внушает, что твои проблемы решатся от чая с ромашкой — не верь, ври ему побольше, — подмигнула она юноше и рассмеялась. Только завидев Хëну, Лука почти что подскочил со своего места и подбежал к ней, обнимая со спины: — И тебе доброе утро, моя дорогая, — он чмокнул еë щеку, — ты будешь завтрак или уже обед? О, и я испëк твоë любимое печенье. — Лука, ты лучший! Тащи его скорее сюда, какой там обед, — мгновенно оживилась она, заозиралась по кухне и, отыскав взглядом желанное печенье, повернулась обратно к Луке, чтобы потрепать его по макушке. — Спасибочки! Вскоре Хëна уже во всю уминала имбирное печенье и заливала его кофе с молоком, пока Лука сидел напротив и наблюдал за ней с выражением лица счастливого безумца. Или безумного счастливца. Иван совершенно не хотел прерывать семейную идиллию и собирался незаметно уйти, но внезапно со стороны прихожей раздался оглушительный шум. В дверь не звонили, а рьяно стучали, и причём с такой силой, что создавалось ощущение, будто кто-то намеревается снести дверь с петель. — Что это за звук? Сигнализация? Пожар? — встрепенулся Иван. Лука нахмурился и предположил: — Кража со взломом? Хëна помотала головой и необнадеживающе объявила: — Нет, хуже. Мужья и дети, оставайтесь в безопасном месте. Девушка бесстрашно подошла к входной двери, отперла замок под испуганные переглядки Ивана и Луки и впустила в дом что-то зелёное и что-то шумное. В проём в первую очередь пролезла верхушка ёлки, а вслед за ней мохнатые растопыренные ветви, коричневеющий ствол и серое, бесконечно матерящееся пятно. — Да помогите же вы, ну еб вашу ж мать, чего стоите! Не видите, что не влезает!? Тилл, весь раскрасневшийся, в покосившейся набок шапке, вот-вот норовившей свалиться, в куртке нараспашку(со сломанной, по-видимому, молнией) и с большущей ёлкой наперевес ввалился в квартиру. В нос ударил терпкий и смолистый запах хвои. Иван тут же поспешил подхватить ëлку с другой стороны и помог протащить еë на кухню. Там уже поджидал Лука, хлопотавший с подставкой, в которой закрепили ствол. Хëна достала внушительного размера ящик с ëлочными игрушками из шкафа и гордо поставила перед всеми. Тилл, весьма довольный собой, отряхнул руки и повернулся к Хëне, высоко задрав подбородок: — Ну что, я выполнил свою часть сделки. Ëлка на месте. Я все рынки в округе обегал, чтобы надыбать такую красавицу за день до Нового года. Девушка закатила глаза на его непрозрачный намëк и начала рыться в карманах в поисках мелочи. Лука остановил еë мягким жестом, достал кожаный кошелëк и выудил пару крупных купюр, улыбаясь: — Столько хватит? — Лука, ну не борщи! Этот нахлебник и так нам полхолодилька объел! — шутливо пожаловалась она, пряча в уголках губ улыбку. — О-о-о, вот это джекпот! — не раздумывая, Тилл ловко выхватил свои чаевые, пока Хëна до них не добралась, и спрятал куда подальше. — От души, как говорится! — энергично поблагодарил он и звонко хлопнул по раскрытой ладони Луки своей, — раз такое дело, я вам и нарядить еë помогу, и убраться, и вообще... Поток его мыслей прервал неловкий кашель Ивана, резко почувствовавшего себя не в своей тарелке. — О, дятел. Здорóво! — радостно подскочил к нему Тилл, только вспомнивший о его присутствии, и обнял, похлопав по спине. — А ты-то что тут делаешь? Решил забежать на огонëк? Айда со мной ëлку наряжать! Он схватил Ивана за обе руки и так и встал перед ним, дожидаясь ответа. Черная шапка всë-таки окончательно завалилась набок и придавала ему еще более смешной вид. Щеки пылали после мороза, а глаза казались ещë более блестящими из-за растаявших на ресницах снежинок. Иван смущенно отвëл взгляд с их сцепленных ладоней — свои, тëплые, и его, ещë не успевшие отогреться с улицы, — и несвойственно самому себе промямлил: — Тилл, я раньше никогда не наряжал ëлку… — Тьфу, всему тебя надо учить, лопух. Пойдем-пойдем, сейчас профессионал покажет, как дела делаются, — важно заявил Тилл и потащил его к коробке, воодушевленно объясняя, что и куда надо вешать. — Профессионал по опрокидыванию ëлок? — прыснула Хëна, — да, я помню, как прошлогодняя бедняжка еле пережила твоë мастерство. — Да я же говорил, это был просто несчастный случай! — возмущенно фыркнул Тилл, оправдываясь, — к тому же Лука еë тогда успел поймать! — Да его чуть под ëлкой не схоронило! — Но не схоронило же! Пока Хëна с Тиллом шутливо препирались, Лука стоял в сторонке и посмеивался. Иван, молчаливо наблюдающий за сценой, вдруг вмешался, тронув Тилла за плечо: — Ты забыл куртку снять. — А, ой. И правда, — стукнул себя по лбу он, заметив, что всë ещë в верхней одежде. Благо, что хоть обувь догадался на пороге оставить. Иван снял с него шапку, осторожно стянул куртку и понëс вещи в прихожую, чтобы повесить на крючок. — Спасибо! — крикнул ему вдогонку Тилл и преспокойно вернулся к раскапыванию гирлянды в коробке, чуть улыбаясь своим мыслям и напевая под нос один из сочиненных куплетов. Невольно став наблюдателями такого зрелища, Лука с Хëной по-интригански переглянулись и кивнули друг другу. Лука с обеспокоенным видом подошел к Тиллу, который наконец выловил гирлянду и старательно пытался ее распутать, и приложил ладонь к его лбу: — Странно, температуры нет, а румянец на щеках какой-то нездоровый. Ты так не думаешь, Хëна? — Да-да, и симптомы налицо, ты только глянь, — со всей серьëзностью закивала она и начала перечислять: — Повышенная суетливость, блеск в глазах, желание взяться за ручки и научить чему-то. Диагноз очевиден, болезнь лечению не подлежит. Тилл настолько оторопел, что аж выронил гирлянду из рук: — Вы что... вы что, совсем рехнулись!? — задыхаясь от негодования, он отбивался от ладони Луки и с трудом подбирал слова для защиты. — Я просто с мороза! И я не нервный, а активный! Вы чего там себе напридумывали? — Что они там напридумывали? — с интересом спросил Иван, невовремя вернувшийся на кухню. — Ничего!!! — взорвался Тилл, пряча ещë больше раскрасневшееся лицо, чем было до этого, втюхал вконец запутавшуюся гирлянду в руки Ивана и вышел в коридор. Иван, совершенно потерянный, так и остался стоять посреди кухни с непрошенным подарочком в руках, недоуменно поглядывая то на Луку, то на Хëну. — Забей, — махнула рукой Хëна, — он просто расстроился... что у него не получилось развязать гирлянду. — М-да, с гирляндами, знаешь ли, всë очень сложно. Прям как в жизни, бывает, что так всë запутается, что и не распутаешь, — многозначительно проговорил Лука, кивая. Иван поднял одну бровь вверх и задумчиво посмотрел в сторону коридора, где исчез Тилл. — Ах, какой взгляд... — приложив руку к сердцу, томно вздохнула Хëна, шепча Луке на ухо так, чтобы Иван тоже услышал, — какой обреченный и полный тоски взгляд! Словно герой мелодрамы, провожающий в последний путь свой единственный шанс на счастье! Должно быть, он думает, что Тилл ушел навсегда и больше уже никогда не вернется, а ему остается лишь стоять здесь, в позе влюбленного сурка, сжимая эту дурацкую гирлянду в своих руках, как последнее воспоминание об их утраченной... дружбе. — Я не знаю чего вы вдвоем добиваетесь, но вам лучше прекратить, — хладнокровно произнес Иван, и в его голосе чувствовалась нешуточная угроза. В этот момент из коридора донесся победный возглас Тилла: «Да ну нахер, я смог распутать какой-то узел! А, нет, погодите, это просто был мой шарф». — Кажется, личностный конфликт близится к разрешению, — как ни в чем не бывало продекламировал Лука. — Да какое там, он же у нас тугодум, — отрицательно помотала головой Хёна, — ставлю косарь на то, что он... — Ага, сплетничаете обо мне, — Тилл, наполовину высунувшийся из-за двери, грозно ткнул пальцем в сторону Луки и Хёны. — Вы оба — клеветники и провокаторы! А ты... — его взгляд упал на Ивана, всё ещё сжимавшего в руках безнадёжно запутанную гирлянду, и суровое выражение его лица тут же смягчилось. — Ты чего стоишь? Пойдём, я тебе сейчас покажу, как эту штуку распутывать. Настоящий мастер ëлочных дел должен уметь разбираться с самыми тяжёлыми случаями! Он решительно шагнул вперёд, выхватил гирлянду и с видом настоящего морского волка и аса в узлах любой сложности уселся с ней на пол, принявшись с азартом дёргать за провода. Иван, после секундной паузы, молча опустился рядом, наблюдая за его действиями с лёгкой улыбкой. Пока парни возились с гирляндой, Лука и Хëна уже успели украсить остальную часть квартиры мишурой и даже принялись за чай, довольно прихлебывая его, пока наблюдали за чужими страданиями. Вскоре гирлянда красовалась на ëлке, весело подмигивая яркими лампочками, а ветви начали постепенно клониться вниз под весом ëлочных игрушек. Все вместе сгрудились вокруг ëлки, суетились и сновали туда-сюда, подбирали самые красивые шарики и сосульки. Иван с Тиллом вешали игрушки наперегонки, Лука спасал несчастные стекляшки от падения, а Хëна отвечала за моральную поддержку и контролировала процесс. Тилл атаковал ёлку с энтузиазмом и грацией слона в посудной лавке. Он хватал первую попавшуюся игрушку — оранжевый шар, розовую шишку, серебряного зайца — и впихивал её на любую свободную ветку, пока ëлка под его напором кренилась и вздрагивала, переживая серьезный эстетический кризис. Иван же, по привычке, выстроил для себя систему. Он разложил шары по цветам: красные к красным, синие к синим, золотые отдельно. Аккуратно, с равными промежутками, он начал развешивать их, создавая чёткие, арифметически выверенные ряды. Его взгляд скользнул от его идеального ряда к хаотичной вспышке чужой стороны. И вместо привычного раздражения, желания всё переделать, в груди что-то ёкнуло — тепло и узнаваемо. Он не стал ничего менять. Не стал поправлять криво висящего зайца или переносить синий шар, втиснутый между ветками. Он продолжил вешать свои игрушки по схеме, но теперь его порядок существовал рядом с беспорядком Тилла, пускай ëлка и выглядела так, будто еë подорвали гранатой. Хëна поставила классические новогодние песни и танцевала, Тилл подпевал, поправляя мишуру на ветках, а Лука стоял у плиты в фартуке и занимался приготовлением ужина, отчего нос щекотало запеченной курицей и специями. Атмосфера стала совсем теплой и семейной. Иван был почти заворожен: это были первые зимние каникулы, которые он проводил так. Не то чтобы в его семье не праздновали Новый год, но они не придерживались никаких особенных традиций. Ëлку наряжали слуги, ужин готовили повара, но вместо семейного застолья обычно проводились официальные приëмы и званые вечера с совершенно незнакомыми, но «очень важными» людьми. Именно поэтому, в такие редкие и уютные вечера, как этот, как никогда хотелось верить в волшебство — не бой курантов и не сияние фейерверков, а тепло, разливающееся внутри, когда Тилл, громко хохоча, пытается задушить его мишурой. Вот так вот. — Внимание! Исторический момент, — торжественно объявил Тилл, — пора надеть звезду на верхушку! Он подал Ивану знак и взгромоздился на его плечи; тот, пыхтя, разогнул спину и поднял Тилла наверх. Однако подъемный кран то и дело заносило из стороны в сторону, из-за чего его машинист никак не мог навести свой прицел на ëлочный пик. — Да бляха-муха! Этой ëлке хана, — выругался Тилл и насмешливо ущипнул Ивана за нос: — Эй, там, внизу, можно как-то попридержать землетрясение? — Ай, ты только посмотри, обматерил несчастную ëлку, а она ведь даже ответить не может, — с одинаковой долей солидарности и постиронии посочувствовала Хëна, нарезающая салат. Лука, вынимающий готовую курицу из духовки, отвлекся на этот самый исторический момент и не преминул прокомментировать: — Вероятно, это его способ коммуникации с хвойными породами. Не мешай ему налаживать контакт, дорогая. Приложив грандиозные усилия, Иван всë-таки умудрился удержать баланс и почти что врос ногами в пол. Короновав ëлку сверкающий красной звездой, Тилл задорно рассмеялся, и вся их человеко-подымательная конструкция сломалась, ухнув на пол. Лука и Хëна тут же подбежали к ним, но махнули рукой, увидев, как те сгибаются пополам от смеха, наперебой тыча друг в друга пальцами и обвиняя в падении. Успокоившись, ребята помогли с сервировкой стола и присоединились к ужину. После такого насыщенного дня все вкусности со стола были сметены в одно мгновение. Лука разлил по бокалам шампанское — только себе и Хëне, конечно, у мальчиков завтра важный день, пусть довольствуются соком, — и они подняли тост за любовь. Ужин подходил к концу. Иван расслабленно развалился на диване, наблюдая как Тилл оживленно спорил с Хëной по поводу того, какой комбик лучше использовать для концерта — «Fender» или «Marshall», а та, смеясь, отбивалась от него салфеткой. Лука начал убирать со стола пустые тарелки; спорщики, еле угомонившись, помогали ему как могли. Хëна поставила на винтажном патефоне какую-то джазовую пластинку — может быть, это была песня, которая когда-то играла на их свадьбе. По кухне разлилось звучание стонущего саксофона, дребезжащего контрабаса, приглушенной трубы и пронзительных блюзовых нот — всë это вплеталось в сердцебиение и наполняло густой воздух вибрациями. На лице Луки появилось то самое выражение, которое Иван видел сегодня утром, когда тот рассказывал о свой любимой. Лука молча протянул ей руку, приглашая на танец. — Что, старик, потянуло в пляс? — хохотнула она, но без раздумий вложила свою руку в его, с сияющими глазами наблюдая, как Лука целует еë запястье. Он притянул Хëну к себе за талию, а та обвила его шею, положив голову на плечо. Они медленно покачивались из стороны в сторону в ритм неторопливому роялю, двигаясь под приглушенным светом одинокого торшера. Лука не рассчитал шаг и наступил Хëне на ногу, но та лишь тихонько рассмеялась и ткнула его в бок. — Ничего не меняется, — она обожгла его ухо шепотом и теплотой улыбки, — ты каждый раз наступаешь мне на ноги. — А ты каждый раз смеешься и ругаешь, если я начинаю извиняться, — так же шëпотом ответил он и, обняв еë чуть крепче, нежно прикоснулся губами к виску. Иван замер, задержав дыхание, и наблюдал за ними. Такое не показывают в фильмах или книгах. То, что он видел, было просто, искренне и по-настоящему. Так вот как оно бывает, подумал он, не отрывая глаз от этой безмятежной любви. Тилл наблюдал за ними с другой стороны стола. Он не смущался, на его лице была задумчивая, понимающая улыбка. Он видел это не впервые. Поймав взгляд Ивана, Тилл кивнул в сторону прихожей, намекая на то, что пора уходить. — Ну что, асфальтоукладчик, — сказал он уже вслух, понизив голос, — пойдём, отшлифуем наши партии ещё разок? А то тут, вроде как, свои дела пошли. Иван кивнул, и они начали аккуратно пробираться в сторону коридора. Лука и Хёна даже не заметили этого; они продолжали свой тихий танец, залитые мягким светом кухонной лампы и разноцветными бликами от ёлочной гирлянды. Две сросшиеся тени на стене медленно раскачивались, словно маятник старинных настенных часов, в такт музыке, которая, казалось, звучала только для них. Иван на последок оглянулся, уже стоя в дверном проёме. Он видел, как Хёна что-то прошептала Луке на ухо, и тот, закрыв глаза, улыбнулся самой широкой из своих улыбок. Должно быть, это и есть ответ на все утренние вопросы.

***

Время уже близилось к полуночи, а ребята всë ещë сидели в комнате Тилла и готовились к концерту. Хотя подготовка была скорее моральная, чем физическая: все струны уже давно поменяли, оборудование перепроверили и партии повторили. Осталось только мучительно ждать завтрашнего дня и паниковать без причины. Иван сидел на полу и с любопытством наблюдал за тем, как Тилл нервно ходит по комнате из стороны в сторону, то перескакивая через черновики, то спотыкаясь об свою гитару, и что-то бормочет себе под нос. В конце концов Тилл-таки запнулся ногой о гриф с фатальным исходом и распластался по полу вместе с опрокинутым заодно табуретом, не забыв хорошенько чертыхнуться в полëте. Иван подполз к нему поближе и, смотря сверху вниз на эту лежачую креветку, вкрадчиво спросил: — Тилл, может хватить париться? Мы репетировали весь последний месяц без перерывов. Всë пройдет как по маслу. — Да знаю я! — с досадой воскликнул он, почесывая затылок, и устало вздохнул, — но просто не могу не париться. Завтра слишком важный день, и если что-то пойдет не так... — Ты что, забыл? Ты же сам говорил, что мы партнёры. Ты можешь на меня положиться, — совершенно серьëзно заверил Иван, после чего внезапно больно ущипнул Тилла за нос и, усмехаясь, спросил: — Или ты мне не доверяешь? Иван набросился на не подозревающего об опасности Тилла и начал безжалостно щекотать его везде, куда дотягивались руки. Несчастный всячески извивался, верещал и пытался отбиться, но попытки не увенчались успехом. — Доверяю я тебе, только прекрати, придурок! — с выступившими от смеха слезами запричитал Тилл и из последних сил оттолкнул от себя руки Ивана. Иван отцепился, но ещë долго не мог успокоиться и перестать дергаться от хохота, вспоминая чужие визги, а Тилл, видя его улыбку, смеялся тоже. Поднявшись с пола, Иван потянул за собой Тилла, и они вместе плюхнулись на кровать. Иван задумался о прошедшем дне — о Тилле с ëлкой, бесконечном танце, совете Луки. Немного полежав молча, он вдруг прервал тишину: — Тилл. — М-м-м? — тот повернул голову в его сторону, оказавшись почти нос к носу, и выжидающе взглянул в глаза. — Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное, — мрачно выдал Иван, с отыгрышем почти как у актëра мыльной мелодрамы; сердце отстукивало бой их альбомного интро. — Да ну, есть что-то, что я о тебе не знаю? — скептически хмыкнул в ответ Тилл. — Да, есть, — кивнул он, — это может в корне всë изменить. Тилл быстро встрепенулся, вскочил и исступленно затряс Ивана за плечи: — Черт возьми, только не говори мне, что ты смертельно болен, я этого не переживу. Или ты... инопланетянин? Внебрачный сын Луки и Хëны? Внедренный американский шпион!? — Да нет же! — с лëгким раздражением выдал Иван, отпихивая от себя Тилла. — Я просто гей. — Едрена вошь, я чуть кондратий не словил! — с облегчением выдохнул Тилл, отпуская Ивана и плюхаясь обратно на кровать. — Я про себя уже успел подумать, что ты ненавидишь меня, ненавидишь наш альбом и вообще уходишь в какой-нибудь попсовый гëрлз-бенд! Гей так гей, бывает. А то напугал до усрачки! Брови Ивана поднимались всë выше и выше с каждым услышанным словом. Ненавидит его — это сильно сказано, прямо ни дать ни взять, десять попаданий из десяти, да-да. Он повертел указательным пальцем у своего виска и фыркнул: — Ты что, совсем дурак, что ли? Я никуда не уйду, если ты разве что сам меня не выпнешь. — Ну всë, ты пообещал, — широко улыбнулся Тилл, дëрнул Ивана за ухо, дразнясь, и скрестил с ним мизинчики. Пальцы Ивана всë ещë щекотали эфемерные остатки чужого тепла, а в сонной голове осталось только одно слово: бывает. Дышать стало так легко, будто чьи-то руки сжимали его шею и душили, а теперь внезапно исчезли. Он даже на секунду зажмурился, ослепленный простотой этого разрешения. Всё. Конец света отменили. Бывает.