Шепот далеких звезд

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо — Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо, И молча жду, — тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье, Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Александр Блок

Когда я был ребëнком, моя матушка часто рассказывала мне о Господе Боге. Она говорила, что он всемогущ, всеведущ и милосерден, и если я исповедуюсь в своих грехах, то он непременно простит меня и спасет мою ничтожную и жалкую душу. В моменты беспомощности он дарит силу, а в моменты отчаяния — светлую надежду. Она говорила, что Господь Бог любит меня; и если я очень захочу, то он явится передо мной. Будучи очень набожной, моя матушка молилась о процветании, но нам с трудом удавалось прокормить себя на то, что оставалось от выручки отца, которую тот проигрывал в карты или пропивал; о здоровье, но она так и не смогла выйти на работу после тяжелых родов; о счастье, но каждый раз перед сном я видел еë стоящей перед иконой Божией Матери в слезах. Мы переехали на лето жить в деревню, подальше от городской грязи и шума — так советовал врач, который говорил, что я часто болею из-за того, что матушка родила меня раньше срока. Отец уезжал в город на заработки и возвращался только в выходные, а я оставался с мамой в ветхом, пропахшем сыростью и гниющими половицами домишке. Всё свое время я проводил в кротких стенах своей темной и глухой клетушки, маленькой пристройке к самой избе, в которую за редким исключением пробивался сквозь плотные шторы солнечный свет, и читал Евангелие от апостола, носившего моё имя. Мне нравилось возжигать свечи, греть ладони под трогательно тёплыми огненными всполохами и вдыхать густой запах ладана и воска; а когда матушки не было дома, я тихонько пробирался на тесную кухоньку, пододвигал деревянный табурет к красному углу и брал в руки икону с Девой Марией — она единственная дружила со мной и всегда очень внимательно слушала, когда я рассказывал ей о себе, пыталась приласкать своими мягкими, добрыми глазами, когда я ненарочно ронял слёзы на её образ. Однажды матушка застала меня во время такой дружеской беседы, отчего-то очень расстроилась и в тот же день привела меня на воскресное всенощное бдение в местную церковь. Там я впервые услышал песнь Пресвятой Богородице:

«Богоро́дице Де́во, ра́дуйся, Благода́тная Мари́е, Госпо́дь с Тобо́ю, благослове́нна Ты́ в жена́х, и благослове́н пло́д чре́ва Твоего́, я́ко Спа́са родила́ еси́ ду́ш на́ших».

Пение церковного хора постепенно уплотнялось, сгущалось, раскатывалось в моих ушах то громом Благовеста, с трудом шатаемого неумелым пономарём, то рёвом тифона прибывающего на станцию поезда долгого следования, из форточки которого махал рукой не приезжавший уже несколько выходных подряд отец, то журчанием тихой речушки, впадавшей в маленький, заросший трясиной пруд неподалёку от нашего домика. Глаза неумолимо намокали, и я задыхался, сжимаемый толпой прихожан, от духоты и взявшегося невесть откуда утробного страха, пока перед моими глазами вился затейливыми узорами калейдоскопа позолоченный алтарь, крутились презрительно уставившиеся на меня лики святых на сводах, просачиваясь сквозь них и взмывая к небу, зловещими огнями пламенело изображение Страшного суда, и только икона передо мной оставалась недвижимой: Господь обнимал блудного сына и гладил по волосам. Я потерял сознание, где-то на периферии ощущая, как мои колени ударились о пол, а за руки меня подхватила до смерти испереживавшаяся матушка. После этого случая она больше не отпускала меня за пределы нашей изгороди и очень боялась, что со мной снова что-то случится, поэтому постоянно просила Боженьку присмотреть за мной, находя в этом единственное утешение. Я не понимал смысла еë молитв, пока не увидел своего Господа воочию, и тогда все слова матушки оказались чистой правдой. Бог пришел ко мне не в одинокую, звенящую тишиной ночь в виде света луны или звезды Волхвов, а летним утром, вместе с ласковым рассветным солнцем и прохладным дуновением ветерка в распахнутое кем-то настежь окно. Я проснулся от непривычного ощущения теплых лучей, пробивающихся через раздвинутые шторы и пляшущих на моем лице, и громкого стука. — Эй! Я знаю, что ты не спишь, — из-за окна раздался чрезвычайно энергичный и жизнерадостный для столь раннего времени звонкий девчачий голос, — тебя же Лука зовут, да? А я Хëна! Мама говорила, что вы недавно в нашу деревню переехали. Выходи гулять! Сперва я различил лишь её смутный облик, рассеченный изжелта-румяными полосками света и как бы увенчанный тонким нимбом. Она была прекрасна. Еë острые черты лица, будто края хрупкого полумесяца, рассекающего купол опустившейся над степями ночи, длинные шелковистые волосы цвета плодов поспевших каштанов, серые радужки глаз, наполненные летним туманом безбрежного росистого поля, и улыбка, точно едва распустившаяся белая дамасская роза, — впрочем, я ничего из этого, конечно же, не видел и знал лишь по иллюстрациям из книжек, но был твёрдо уверен, что им нет с ней никакого сравнения. Я замер, привстав с постели, и уставился на нее, как Сергий Радонежский на явление Богородицы. С трудом шевельнув сухими губами, мне удалось шëпотом произнести своë имя: — Лука. — Супер! Значит, я в правильное окно постучалась. Ну, так ты выйдешь или нет? Или мне самой зайти? Не дождавшись ответа, настырная девочка ловко закинула руки на чужой подоконник, с усилием подтянулась и вмиг забралась на него, удобно устроившись и свесив ноги. — Мда, мрачновато тут у вас. Но это, наверное, потому, что вы только приехали. Она с любопытством разглядывала полусгнившие, оборванные в некоторых местах обои, покосившийся шкаф и протекающий потолок. На полу были разбросаны коробки, не разобранные с переезда, какие-то обрывки газет для растопки печки и много не выброшенного мусора. Девочка спрыгнула с подоконника и без всякого отвращения прошлась по покрытому толстым слоем пыли полу босиком до моей кровати. Протянула руку. Терпеливо ждала. Я судорожно вдохнул и неуверенно вложил свою ладонь в еë, и она рывком вытащила меня из-под одеяла и молча поволокла к окну. Она была выше и сильнее меня, — а я всегда выглядел слишком худощавым и слабым для своего возраста, потому что мало ел и часто болел, — и ей не составило труда подсадить меня, чтобы я забрался на подоконник. Она спрыгнула с него первая, приземлилась на мягкую траву и раскинула руки, ожидая меня. Тогда я настолько испугался высоты и слепящего света, что просто-напросто выпал из окна, но остался цел и невредим — она меня поймала. Девочка схватила меня за руку и побежала вперед, а я только и мог, что еле поспевать за ней. Моё дыхание сбилось, сердце вторило ритму соловьиных трелей, неуклюжие и слабые ноги то и дело заплетались, и я спотыкался и падал, но каждый раз поднимался и бежал дальше, ведомый каштанового цвета косой, заплетенной красивым красным бантом. Босые ступни приятно щекотала покрытая свежей росой трава и нередко больно кололи назойливые ветки, галька или корни деревьев. Мы не останавливались, но мне казалось, будто мы замерли или не двигались вовсе, в то время как пейзажи вокруг нас постоянно сменялись, будто фотографии на старой мыльнице. В мгновение ока мы пробежали через всю деревню, и вот уже деревянные изгороди и соломенные крыши домов остались далеко позади, а по бокам от проселочной дороги простёрлось поле созревающей ржи. Она перепрыгнула через неглубокую канаву и утонула между только начинающих желтеть колосьев, поманив меня следом; мы долго играли в догонялки, и каждый раз, когда она салила меня, то разражалась заразительным смехом, который я разбирал на ноты в своей голове и бесконечно продолжал прокручивать, как единственную пластинку на патефоне. Когда солнце встало в зените, мы укрылись под сенью раскидистой ивы, нависающей над неглубоким прудом, и уплетали дикую малину, собранную у ручья. Хёна много шутила и рассказывала что-то про брата, друзей из класса и то, как она не хочет взрослеть и переходить в среднюю школу. Я молчал и внимательно слушал, тыкая палкой в воду. Постепенно я тоже начал говорить. Сначала о прочитанном в энциклопедиях, о любимых книгах, о жизни в городе, которая теперь казалась такой далёкой и нереальной, потом — о семье и о доме. Когда она спросила, не будет ли мама искать меня и переживать, я уверенно замотал головой и соврал, что нет. И эта ложь, моя первая в жизни ложь, показалась мне тогда самым правильным решением. Разве я могу бояться гнева Божьего за грехопадение, когда вот он, мой Бог, прямо здесь? Улыбается мне и учит пускать блинчики по воде. Я не хотел возвращаться домой в тот день. Она искренне обрадовалась моему ответу, продолжила показывать мне свои тайные места и в конце концов привела к домику на дереве — им оказалось небольшое сооружение из досок на высоте трёх метров с импровизированной крышей в виде шифера. Хёна залезла по лесенке на самый вверх и помогла подняться мне. Там нас ждал еë брат, Хëнву. Она познакомила нас и попросила не ссориться. Он много вредничал и подшучивал над тем, что я старше него и при этом боюсь высоты, но когда увидел, как я испуганно вцепился в некрепкие перила, то тут же взял меня за шкирку и оттащил подальше от края, усадив рядом с собой. Хёнву был очень громким, высоким и сильным, и я немного боялся его. Когда он что-то эмоционально рассказывал, то неуклюже размахивал руками, и у меня еле-еле получалось уклоняться от его жестикуляций. В кульминации истории про рыбалку с папой на выходных он во всё горло рассмеялся со своей же шутки про карася-диверсанта в камышах и от счастья обнял меня своей огромной ручищей за шею, чуть не задушив, но даже не заметил моих усилий по вырыванию из захвата и всё продолжал радостно хохотать. Когда он спросил меня, на что мы с отцом обычно удим карася, то получил резкий толчок в бок от Хёны, и уже собирался начать возмущаться, как заметил, что я молчаливо понурил голову и начал нервно ковырять заусенец на большом пальце. Мы с отцом никогда не ходили на рыбалку. Получив второй пинок от Хёны, посильнее, Хёнву стыдливо подсел ко мне поближе и неловко толкнул в плечо: — Эй, а хочешь мы в следующий раз тебя с нами на рыбалку возьмём? — Будет весело, правда! — тут же закивала головой Хёна. Я притворился, будто бы мне это совсем не интересно, и отчужденно отвёл взгляд в сторону, на зелень окружающих нас деревьев, совсем тихо спросив: — А ваш папа разве не будет против? — Он-то? Да он только рад будет, готов поспорить! — бойко хлопнул себя по коленке Хёнву, продолжая меня убеждать, — он всегда говорит, что чем больше компания, тем крупнее улов. — А если я не смогу поймать ни одну рыбу и буду только мешать? — неуверенно спросил я, всё ещё не отводя взгляда от покачивающейся ветки, на которой сидела кукушка. — Ну, если честно, то... — начал мямлить Хёнву, сконфуженно почесав затылок. Хёна резко перебила его, схватила меня за обе руки и на одном дыхании выпалила: — Да Хёнву сам ни одну рыбу в жизни самостоятельно не поймал! Карася тогда я выловила, а он просто хвастался перед тобой, потому что хотел подружиться. — Эй, ты же обещала молчать об этом! Мы договаривались! — обиженно запричитал он, злобно поглядывая на сестру, и обернулся ко мне, насмешливо пригрозив кулаком: — Лука, ты этого не слышал, понятно? Из носа у меня вырвался странный, сдавленный звук. Что-то среднее между фырканьем и всхлипом. Хёнву насторожился, видимо, решив, что я сейчас разревусь. — Ты чего? Я же не серьёзно... — Да нет, — просипел я, чувствуя, как что-то поднимается изнутри, щекочет горло, распирает грудь. — Просто... И тут меня прорвало. Смех вырвался неожиданно, как кашель, но вместо хрипоты — булькающий, дурацкий, совершенно неконтролируемый звук. Хёна с Хёнву одновременно переглянулись и ошарашенно уставились на меня. — Просто ты так гордо про этого карася рассказывал... — с трудом проговорил я сквозь смех, — а оказалось, что его даже не ты поймал... Я пересекся взглядом с Хёной, и в её глазах при виде моей улыбки заплясали счастливые огоньки. Она весело захихикала со мной на пару. Выйдя из остолбенения, Хёнву понял, что мы смеемся над ним, и сразу насупился: — Вот вы надо мной смеётесь, а я ведь просто поднять настроение всем хотел... Он не договорил, потому что я, всё ещё сотрясаясь от смеха, по-дружески пихнул его в плечо локтем. Он замер, уставившись на место, куда я ткнул, как будто там произошло что-то невиданное, а потом заулыбался. — Ну всё, теперь ты наш, — важно объявил он, а потом шутливо добавил: — Я посмотрю, сколько ты сможешь рыб на рыбалке поймать! Вскоре тихонько подкрались сумерки, окутывающие вечерней прохладой, и нам пришлось распрощаться. Я шёл в сторону дома и думал, что всë, что сегодня со мной приключилось — плод моего воображения. Но это была реальность. Я ступил на порог, и на меня налетела совершенно сама не своя от тревоги мать. При виде меня она ужаснулась: весь помятый, в грязной и рваной одежде, с ободранными коленками и совершенно чумазыми ступнями. Меня строго отчитали и поставили на гречку, пригрозив, что больше даже из комнаты выпустят. Мне было всё равно. Я уже согрешил сегодня, соврав, и согрешить ещё раз, ослушавшись, мне было совершенно нестрашно. Где-то в глубине своей души я даже ждал этого. Сам того не заметив, я улыбался от уха до уха, представляя новую встречу, которая непременно состоится завтра. Пока я разглядывал замысловатые трещинки в углу и составлял из них Её черты, сзади подошла матушка, разочарованно цокая: — Лука, что с тобой случилось? Раньше ты никогда меня не ослушивался! Можешь встать. Матушка рассчитывала увидеть мое лицо заплаканным и пристыженным, но когда я обернулся к ней, широко улыбаясь, как никогда раньше в своей жизни, она вздрогнула и чуть попятилась. — Боже милостивый! — громко взвизгнула матушка и схватилась за сердце, — что с тобой? Что это за выражение лица такое!? Небось бесы попутали! Она быстро достала с полки бутылочку со святой водой и брызнула ей мне три раза в лицо, перекрестилась и судорожно зашептала слова молитвы. Я с любопытством рассматривал ее испуганное, бледное лицо, с лихорадочно бегающими маленькими глазами, испещренное морщинами прожитых лет, изрезанное выступающими фиолетовыми венами приключившихся несчастий, и думал, что вижу её в первый раз, — раньше мне было страшно всматриваться. Мне стало так жалко матушку, что я подбежал к ней и крепко обнял за ноги, чуть поглаживая и успокаивающе шепча: — Я в порядке, мамочка. И ты тоже в порядке. Всё будет хорошо! Я услышал тихие всхлипы. Матушка запустила в мои волосы шершавые пальцы своей холодной, чуть подрагивающей руки. Тепло. Просквозивший сквозь ставни порыв леденящего кожу ветра задул кандило в красном углу, и комната погрузилась во мрак, лишенная единственного источника света. С тех пор каждый день Хёна приходила за мной, стучала в окно, и я уходил вместе с ней. Потом вместе с ней стал приходить ещё и Хёнву. Матушка больше ничего мне не говорила ни когда я уходил, ни когда я возвращался, только спрашивала, не голоден ли я. В один из дней никто не пришëл за мной и я очень расстроился. Я подумал, что они больше никогда за мной не придут, и вообще никто больше никогда не придëт, и отец так и не приедет, и матушка останется навсегда в церкви, затерявшись среди паствы, и, самое страшное, я никогда так и не побываю на загадочной и такой желанной рыбалке, на которой все непременно становятся счастливыми. Я ждал их с самого утра, сидя напротив своего окна, прождал весь день и даже вечер, но кроме круглой жëлтой луны никто так и не заглянул ко мне в комнату. Тогда я тихонечко прокрался на кухню, так, чтобы не разбудить матушку, и вероломно выкрал из красного угла свою подругу. Я снова сел напротив окна, но теперь был уже не один: Дева Мария сидела на моëм подоконнике и с любопытством оглядывала мою комнату, которой раньше не видела. Тяжело вздохнув, я рассказал ей, что ждал сегодня совсем не еë, а кое-кого другого, но тот человек не пришёл. Тогда Дева Мария сочувствующе взглянула на меня и позвала по имени. Я вздрогнул и впился глазами в еë образ, точнее, уже не совсем еë, ведь голос, которым она ко мне обратилась, был именно тем, которого я ждал больше всего и всë-таки дождался. Схватив обоими руками маленькую иконку, я с благоговением провел пальцем по изображенному лику — и там, где я касался, проявлялись совсем другие черты. Постепенно вырисовывались серые глаза и спускалась вниз каштановая коса. Я почувствовал, что задыхаюсь, но продолжал смотреть, и чем дольше смотрел, тем яснее видел, что Она не приходила и не уходила, Она всегда была здесь, со мной. Я лихорадочно вцепился в этот кусочек дерева, прижал к своему сердцу, завывающему песнь Пресвятой Богородице, и рухнул на пол, скрутившись в комок. Меня трясло так, что ногти больно царапали доски пола, но вместо всхлипов изо рта вырывался звонкий надрывный смех. На следующее утро Хëна нашла меня спящим на полу в моей комнате прямо перед окном и жутко перепугалась. Я сказал, что случайно заснул, пока болтал с ней ночью, — она успокоилась и рассмеялась, приняв мои слова за шутку. В тот же день Хëна подарила мне браслет, сказав, что сделала его своими руками. Он был разноцветный, из бисера, немного девчачий, но мне очень понравился. Я решил никогда его не снимать, потому что в тот день мы пообещали друг другу кое-что очень важное. Мы лежали на лесной лужайке, окруженные раскидистыми кронами деревьев, смотрели в небо, по которому медленно и степенно проплывали пушистые кучевые облака, и гадали, на что они больше похожи. Мы игриво препирались друг с другом: я утверждал, это самое большое облако напоминает синего кита, а Хёна спорила, что это никакой не кит, а настоящий динозавр. — Но ты ведь никогда не видела динозавров! — А ты — китов, и что с того? — возмущенно фыркнула она и расхохоталась. Услышав заливистый смех, я ничего не смог поделать, кроме как согласиться с ней. Отсмеявшись, Хёна умолкла и продолжила задумчиво вглядываться в небо. Я тоже глядел на небо, но только на своё — оно лежало рядом со мной, на земле, раскидав вокруг длинные каштановые волосы, которые щекотали мне лицо, но я старательно сдерживал чих. Внезапно волосы шевельнулись и уползли — это она перевернулась набок и взяла меня за руку, зашептав нечто сокровенное: — Лука, Лука, пообещай мне, что мы поженимся, когда вырастем. — Я обещаю, — с готовностью ответил я и, чуть помедлив, уточнил: — А это похоже на рыбалку? Вместо ответа она загадочно захихикала и аккуратно надела на мою руку красивый браслетик. Моё дыхание перехватило, когда я увидел, как красиво блестят и переливаются на солнце маленькие бисеринки — прямо как глаза Хёны напротив. Мы сидели вдвоем, я и Хёнву, на нашей тайной базе в домике на дереве, и ждали Хёну, когда это произошло. Хëнву заметил, что из-под моего рукава выглядывает что-то разноцветное. В нем тут же заиграл интерес, и он спросил: — Эй, что это у тебя там блестит? Дай посмотреть! Я не хотел показывать. Мне подарила его Она. Он принадлежал мне. Я прикрыл его рукой и весь съёжился. — Не покажу. Он мой. Мой отказ, по-видимому, только сильнее раззадорил Хёнву, который решил во что бы то ни стало узнать, что я такое ценное прячу. Он схватил меня за руку, задернул рукав и увидел то, что видеть не имел никакого права. — Браслет? Да он же совсем девчачий! — громко прыснул он и догадался: — Тебе его Хёна подарила, да? — А тебе какое дело, кто мне его подарил? — я попытался вырвать свою руку из его тисков, но это, конечно, не представлялось для меня возможным. Позабавленный моими усилиями, Хёнву снял браслет с моей руки, чтобы рассмотреть поближе. — Верни! Верни его сейчас же! Я попытался выдернуть браслет из его рук, но он задирал их всё выше и выше, и как высоко я бы ни прыгал, то не мог дотянуться. — А то что? Что ты мне сделаешь? Хёне нажалуешься? — Отдай. Пожалуйста. Браслет, — проскрипел я сквозь зубы. — Слушай, ты что, втюрился в неё, что ли? Я стыдливо прикусил губу и проклинал самого себя: свою слабость, свой маленький рост, свою трусость. По моим щекам потекли жгучие слёзы обиды и бессилия. — Эй, ну ты чего нюни-то распускать начал? Когда Хёнву протянул ко мне руку, я укусил его за палец. Тот вскрикнул от неожиданности и в ступоре отшатнулся, а потом со злости толкнул меня на пол. Было больно. Я со всей силы пнул его ногой, и тот тоже упал, бухнувшись прямо на меня. Мы сцепились в один комок и катались по деревянным доскам, собирая синяки и занозы, толкая друг друга и пихая. Я никогда не умел драться, но сейчас я брыкался, выворачивался, толкался что есть силы, и моë тело горело не столько от боли, сколько от праведной, слепой ярости. Он взял моё. То, что принадлежало только мне. То, что было подарено Ею. Хёнву был тяжелее, сильнее, но тоже запыхался. Мы катались по полу, пока не врезались во что-то — кажется, в старый ящик. Доски жалобно скрипнули. Хёнву навалился сверху, прижимая меня к полу своим весом. — Отдай! — хрипел я, пытаясь вывернуться. — Да на, подавись! — он сунул мне в лицо сжатый кулак, разжал пальцы, и браслет упал мне прямо на щёку. Я замер. Хёнву замер тоже, нависая надо мной, тяжело дыша. В его глазах уже не было злости — только растерянность пополам с испугом. — Ты... это... — запинаясь, пробормотал он, — я же просто шутил. Чего ты взбесился-то? Я не ответил, просто сгрёб браслет в ладонь и прижал к груди. Всхлипнул от облегчения. И тут мы услышали шаги по лесенке. — Эй, вы чего там... — Хёна показалась в проёме и замерла, увидев нас: меня — вжавшегося в угол с браслетом в кулаке, брата — сидящего рядом на корточках с виноватой мордой. — Вы что, дрались? — Мы не дрались, — буркнул Хёнву, отводя глаза. — Мы... боролись. — Боролись? — Хёна влезла внутрь и упёрла руки в бока. — А почему тогда у Луки глаз красный и царапина на щеке? Я потрогал скулу. И правда, саднило. Наверное, поцарапал обо что-то во время валяния. Хёнву виновато крякнул. — Он первый начал! — попытался оправдаться он. — Он меня укусил! — А он у меня браслет отобрал, — тихо вставил я. Наступила тишина. Я поднял глаза. Хёна смотрела на брата не зло, спокойно. Но от этого спокойствия Хёнву как-то сжался и стал меньше. — Отобрал, значит, — жëстко констатировала факт она. — Зачем? — Я просто посмотреть хотел... — промямлил Хёнву, не зная, куда спрятаться от разочарованного взгляда сестры. — Я же не насовсем... — А он не захотел давать, да? — Ну... не захотел. Хёна подошла и села рядом с нами. Посмотрела на меня — на мою ссадину, на мокрые от слёз щёки, на браслет, который я всё ещё сжимал в кулаке. Потом перевела взгляд на брата, стыдливо ковыряющего ногтем застывшую смолу на дереве. — Хёнву, — вкрадчиво обратилась она к брату, — ты большой или маленький? — Чего? — Большой или маленький? Если большой — должен понимать, что если человек что-то не даёт, значит, не надо это брать. А если маленький — тогда извинись и пообещай больше так не делать. Хёнву насупился, посопел, потом неловко подвинулся ко мне и буркнул: — Ну... прости. Я дурак. Я молчал, уткнувшись взглядом в пол. — Он искренне прощения просит, — замолвила она словечко за Хëнву и, взяв меня за руку, обеспокоенно спросила: —Ты как? — Больно было, — выдохнул я, утирая рукавом вдруг потекшую из носа кровь, — и страшно. Думал, он сломает браслет. Хёнву шумно вздохнул, почесал затылок и вдруг решительно сгрёб меня в охапку. — Всё, — прогудел он мне в макушку, — я больше не буду. Честное слово. Хочешь, я тебя драться научу? Чтобы ты мог дать сдачи, если кто обидит? Я замер в его руках. Потом осторожно выглянул из-под его плеча и посмотрел на Хёну. Она тепло улыбалась, счастливая, что мы помирились. — Научи, — уверенно попросил я, опасливо сверкнув глазами, — а то вдруг ещё кто-нибудь захочет мой браслет отобрать. Хёнву хохотнул и отпустил меня. — Договорились. Только ты меня больше не кусай, ладно? У меня палец до сих пор болит. Я посмотрел на свою руку, всё ещё сжимающую браслет, и разжал пальцы. Бисер блеснул в солнечном луче, пробившемся сквозь щель в стене. Целый. Не сломался. Выдержал. — Не буду, — пообещал я и вдруг почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбку: — Если только снова не начнёшь. — А вот это уже вызов, — подмигнул Хёнву и легонько толкнул меня в плечо. — Но я справлюсь. Я теперь буду джентльменом. Мама говорила, что это такие люди, которые слабых не обижают. — Я не слабый, — нахмурился я и уязвлённо сложил перед собой руки крест-накрест, пока из моего носа всë ещë капала кровь. — Я знаю, — вдруг серьёзно кивнул Хёнву, — ты просто... другой. Но это ничего. Мы тебя такого в банду и взяли. Хёна протянула мне руку: — Пойдём вниз? Я там неподалёку землянику нашла. Очень сладкую! Я вложил свою ладонь в её. Мы полезли вниз по лесенке — я, Хёна, а за нами Хёнву, который всю дорогу пыхтел и ворчал, что земляника — это для девчонок, но если она такая сладкая, то он, пожалуй, тоже съест пару ягодок. Я открыл глаза. Это был сон, который снился мне каждую ночь. Для того, чтобы проснуться и вспомнить, что произошло на самом деле. Чтобы услышать звук, с которым голова разбивается о камень, и крик маленькой девочки, потерявшей своей брата навсегда. Он не вернул мне тогда браслет. Мы не остановились. Хёна пришла слишком поздно. Он поскользнулся. Упал. С высоты трех метров. Внизу были камни. Я отчетливо услышал приглушенный хлопок, похожий на лопающийся арбуз. Я не помню, что было дальше, помню только, как Хëна плакала и кричала, а я молчал. Мой браслет разлетелся в разные стороны мелкими сверкающими бусинками вместе с всплесками крови. Я ползал по земле и судорожно собирал их, но они выскальзывали из рук, прятались в траве, укатывались всё дальше и дальше. Хёна побежала звать на помощь взрослых, а я остался там, с ним. Я не помнил, что было после приезда скорой, в голове остались только краткие обрывки: ужас забирающей меня от него матери, чемоданы, перрон, дорога в город, хмурый отец. Я ничего вокруг не замечал, будто впал в кому. Это не было отчаяние. Это был конец. В течение первого года в городе я почти ни с кем не разговаривал дома. Исключением была маленькая икона Девы Марии, которую я взял с собой перед отъездом. Я был уверен, что это был Её образ, и что Она вовсе не осталась там, далеко-далеко, в деревне, а решила всегда быть со мной, чтобы каждый день напоминать мне о том, какой страшный грех я совершил. О, я знал, что Она меня ненавидит. Я хотел, чтобы Она меня ненавидела. Я хотел, чтобы кто-то ненавидел меня больше, чем я сам. Я отучился в школе, поступил в медицинский университет, подрабатывал бариста в кафе. Я покинул дом и стал жить один после того, как матушка умерла, а отец зажил с другой. Эта трагедия случилась через пять лет после переезда. Скончалась матушка так же, как и жила — тихо, в углу, перед иконой. Врач сказал — сердце. А я знал: она просто устала ждать, когда Бог её услышит. Я же продолжать жить, потому что, напротив, знал, что мой Бог меня прекрасно слышит и видит; верил, что не имею права просто уйти из жизни, — мой крест был слишком тяжел, чтобы я мог себе позволить это блаженство. Прошло уже целое десятилетие, но я продолжал жить тем последним днем. Я засыпал под звук еë задорного голоса и просыпался под оглушительный хлопок разлетающегося во все стороны арбуза. Этот порочный круг повторялся каждый день. Пока не наступил один вечер. Я был на смене и дежурил на кассе в пустующем кафе на окраине города. Я потерял дорогу к Богу, не верил в судьбу и предопределение, но в тот момент подумал, что это, наверное, всë-таки превратность судьбы. Хëна подошла к кассе, чтобы заказать капучино, подняла на меня глаза и замерла. Мы узнали друг друга с первого взгляда даже спустя десять лет. Я не мог выдавить из себя даже дежурное приветствие для посетителей, вместо этого беспардонно всхлипнув. Приняв заказ, я безостановочно обливался слезами, пока варил ей кофе, пока истерично отпрашивался у менеджера со смены, пока сбрасывал с себя униформу прямо на пол, пока бежал за ней по улице, спотыкаясь, и кричал, умоляя остановиться. Она наконец остановилась и повернулась ко мне лицом. Это была она и одновременно не она. Она, но другая. Побледневшая, уставшая, с подрагивающей нижней губой, но всё с теми же решительными серыми глазами. Получив кивок, я осторожно взял еë за руку и повëл в единственное место в городе, которое было мне тогда родным. Она просто следовала за мной и молча курила сигарету. Я только сейчас заметил, что за ее спиной был массивный чехол с гитарой, весь обклеенный наклейками и какими-то непонятными надписями. Рваные чёрные джинсы, кожанка, нашивки, ярко-красная помада и густые распущенные волосы — всë это так подходило ей и вместе с тем конфликтовало с образом той маленькой девочки, которую я когда-то знал. Я откровенно косился на нее, такую незнакомую, такую новую, почти полностью изменившую свой облик, и боялся. Дрожащим голосом выдавил: — Ты начала курить. Кивок. — И играть в группе? Снова кивок. Её молчание вместо того, чтобы усилить напряжение, неожиданно успокоило меня. Я тоже замолк, наблюдая за тем, как облачко сигаретного дыма медленно поднялось к уличному фонарю и растворилось в воздухе. Я не знал, что мне делать, не понимал, что говорить, но надеялся, что справлюсь хотя бы с дрожью в руках, когда мы дойдем до туда. Это была заброшенная церквушка на одиноком пустыре за чертой города — облупившаяся штукатурка, заколоченные фанерой окна сбоку, железная дверь, обитая дерматином. Никто не выделял деньги на её реставрацию, и я был единственным, кто приходил сюда приглядеть за ней, обновлял свечи, подметал полы и вытирал пыль с оставшихся икон. Я считал себя недостойным того, чтобы ступить на порог работающего храма и молиться среди паствы, поэтому это ветхое место стало моим единственным пристанищем. Внутри пахло сыростью, воском и еще чем-то неуловимо сладковатым — то ли ладаном, то ли прелыми половицами. Оранжевато-багровый свет закатного солнца с трудом пробивался сквозь узкие, запыленные окна под самым потолком, повисал в воздухе мутными столбами, в которых лениво кружились пылинки. Убранство было совсем скудным: не было даже алтаря, только несколько икон в самодельных киотах, деревянная лавка у стены и Распятие Господня в центре — тяжелое, темное, с слезающей краской. Здесь всегда было тихо. Эту нетронутую, густую тишину пронзил голос Хёны, показавшийся мне очень далёким, но при этом подходившим этому месту куда больше, чем мой собственный: — Я не думала, что ты всë ещë ходишь в церковь. — Иногда. Только чтобы поставить свечку за упокой матери. И его упокой тоже. Она вздрогнула. Я видел, как дрожь прошла по её плечам — мелкая, почти незаметная, но от неё, кажется, качнулось пламя в лампадах. Она отвернулась к стене, разглядывая потемневший лик блудного сына, стоящего на коленях перед Господом. Или делая вид, что разглядывает. Мы подошли к Распятию. Я взял две тонкие свечи из ящика с песком, поджег одну от другой, стараясь не обжечь пальцы, и поставил на канун — низкий столик перед иконой, усеянный оплывшими огарками. Перекрестился. Воск горячо капнул на руку, но я не почувствовал боли. Я ощущал на себе её пристальный взгляд, но сам уставился на Распятие Господня, провожая взглядом струйки крови, текущие из стигмат Спасителя: алая капля на ребре, еще одна на ладони, еще — на ступне. Я видел, что она ждёт, что пришла пора говорить, но губы мои слиплись и язык иссох, будто я был одним из двух убийц, меж которых распяли Иисуса Христа на опаляемой солнцем вершине Голгофы. Но который из них я — Дисмас или Гестас? Нет, десяти лет мне хватило, чтобы осознать, что слова, свившие гнездовье в мыслях и за года обратившиеся в перегной, слова, которые я трусливо, стыдливо шепчу каждую ночь, чтобы смочь заснуть без кошмаров, единственные слова, с которыми можно жить дальше, должны быть услышаны здесь и сейчас. — Исповедую Тебе, Господи, грехи мои и беззакония мои; я сознаюсь в преступлениях моих... Я повернулся спиной к Распятию, расставив руки так, будто меня самого прибивали к невидимому кресту. Последний луч пробился сквозь окно и упал мне на лицо, и я зажмурился — или от слепящего света, или от того, что дальше прятаться было некуда. — Я не толкал его, Хёна. Не для того, чтобы он упал. Я слышал звук. Тупой, влажный. Страшный звук, — мой голос сорвался, стал хриплым, чужим, — и тишина. А потом твой крик. Я наконец посмотрел на неё. Её лицо было бледным, как лицо истекающего кровью Христа. Я видел, как крепко она сжала пальцы в кулак, но продолжала молча слушать. — Я почти не сплю по ночам. Я думаю, больно ли было ему умирать? Он кричал? Я не помню. Почему я не помню его крика? — почти в бреду, я то бормотал себе под нос, то повышал голос. — Когда я засыпаю, мне снится его смерть. Когда я просыпаюсь, я думаю, Господи, я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим. Я не могу умереть, но и жить я тоже не могу! Но приходится жить — это моё наказание. За то, что я... — я запнулся в своей сбивчивой речи, больше похожей на истерику, и, не в силах произнести страшное слово, проглотил его вместе с подступающим привкусом крови во рту, — того, кто был тебе дорог. И мне дорог тоже. Я говорил сумбурно, без остановки, без размышлений, как если бы я наконец сорвал с глотки удавку, душившую меня все эти годы; и это было так просто, как будто мы виделись с Хëной только вчера. — Ты стала для меня Богом, Хёна. И я совершил грех перед своим Богом. Я потерял твоего брата. Я потерял тебя. И даже себя! — последние слова я почти исступлённо вскричал, после чего нервно взъерошил руками свои кудрявые волосы и не смог больше вымолвить ни слова. В горле встал ком, хотя слёзы не шли. Я опустил голову и убрал за спину руки, трясущиеся противной, мелкой дрожью. Я ждал. Гнева, крика, удара, и чем он хлеще, тем лучше — я заслужил это. Я был готов испить свою чашу страданий до дна. Я считал её приближающиеся шаги: раз, два, три, а дальше — резкий шум в ушах и всё ломается, комкается, двоится, троится... Кажется, в какой-то момент я совсем перестал дышать, из носа потекла кровь, ноги подкосились. Я рухнул на колени, обессилев. Хëна некоторое время смотрела на меня сверху вниз, а затем приблизилась и жестким движением приподняла моë лицо за подбородок: — Разуй глаза, Лука, — в её голосе сквозил такой лютый холод, что я весь сжался, — скажи, разве я похожа на Бога? Ты видишь нимб на моей головой? Я не вижу. Я пережила много дерьма и не меньше дерьма совершила. Я наконец напрямую встретился с еë глазами: Хёна пронзительно смотрела на меня, и в её взгляде не было ни гнева, ни отвращения. Она грубо встряхнула меня. — Отвечай, похожа? Я продолжал молча рассматривать еë лицо. Острые скулы. Сжатые в тонкую линию губы. Нахмуренные черные брови. Смуглая кожа. Серые глаза с длинными ресницами. Каштановые волосы. — Красивая, — невольно вырвалось у меня. Я зарделся от своих же слов, глупо заулыбался и выдохнул: — Не похожа. Ты гораздо красивее. О Боже, как я раньше этого не понимал? Она тут же отстранилась и, прикрыв лицо рукой, раздраженно скривилась: — Ты просто придурок. Ничуть не изменился. Озарëнный новым пониманием, я будто не слышал еë слов, ошарашенно уставившись на неë во все глаза, боясь упустить хоть одну мельчайшую деталь, — теперь я видел еë совсем по-другому. Точнее сказать, теперь я видел именно еë, Хëну. Видел морщинки в уголках еë глаз, усталость, спрятавшуюся в мешках под глазами, и искусанные губы. Моë сердце вдруг ни с того ни сего забило во все колокола. Разве можно любить Бога так, как я люблю еë? Хëна отвела взгляд, не в силах смотреть на моë выражение лица. Она неловко сложила руки перед собой и, что-то глубоко обдумав, отстранённо начала: — Я столько лет думала, что ты просто сбежал. Что тебе было всё равно. А ты просто оказался ещё большим идиотом, чем я представляла, — она тяжело вздохнула и прикусила губу. — Ты не ненавидишь меня? — в моем вопросе прозвучали и испуг, и надежда. Чего я хотел больше — любви или ненависти? — Я не смогла тебя возненавидеть, Лука, — твёрдо кивнула она головой и мрачно призналась: — Я ненавидела себя. За то, что позвала тебя тогда. За то, что не уследила за братом. За то, что осталась жить, когда его не стало. — Нет-нет-нет! — я почти кричал, забыв, где мы находимся. — Это неправильно. Неправильно! Ты не должна так думать! Это я его толкнул, я убил его! — Заткнись, — она произнесла это не громко, но так, что я захлопнул рот на полуслове. Свечи на кануне дрогнули — сквозняк из щелястых окон качнул пламя. Тени заметались по стенам, по ликам святых, по лицу Хёны. — Лука... — слова давались ей с трудом, и голос был едва слышен, но теперь он звучал гораздо мягче, — ты был ребёнком. Мы все были детьми. Хёнву был упрямым задирой. Я была старшей сестрой, которая недоглядела. А ты... ты был мальчиком, который просто хотел, чтобы его драгоценность вернули. Она взяла мое лицо в свои ладони, заставив посмотреть на себя. Я вздрогнул из-за неожиданного тепла еë рук, от которых пахло дешевыми сигаретами. Разве может Бог докоснуться до своего верующего? Я сильнее прильнул к еë ладоням, чувствуя шершавую, мозолистую от гитарных струн кожу. — Ты десять лет нёс этот крест. Один. Но ты не виноват. Понимаешь? — она обращалась ко мне, почти как к ничего не понимающему ребёнку, хотя, возможно, я им и был, — не виноват. Случайность. Чудовищная, нелепая, дурацкая случайность. Я слушал и не верил. Верить хотелось. Поддавшись внезапному импульсу, я резко схватил еë за руку. Хёна подняла меня с колен и притянула к себе. Я медленно прижался к ней всем своим телом и неуверенно обхватил руками. Я боялся, что она вдруг рассеется, как летний туман, но она оставалась на месте. Хёна была живой, настоящей, и она была здесь, в моих объятиях. Странное ощущение. Смысл еë слов доходил до меня постепенно. Случайность. Не виноват. Нет. Да? Несчастный случай. Дети. Хватка моих рук становилась всë крепче, но я этого совсем не замечал. Как и не обратил внимания на то, что начал всхлипывать, громко, совсем по-детски. Хёна не отталкивала меня. Она легонько гладила по спине, шепча что-то успокаивающее, бессмысленное и ласковое. В этот момент я осознал, что прожил всю жизнь, обманывая себя. Только человек может понять и разделить боль другого человека. Бог не может. Когда рыдания стихли, я поднял на неё заплаканное лицо. И увидел, что по её щекам тоже текут слёзы. — Прости меня, — судорожно выдохнул я, — прости за всё. — Мне нечего тебе прощать, Лука, — ответила она, вытирая мою щёку большим пальцем, и горько улыбнулась: — Но если тебе нужно это услышать... я прощаю тебя. Я прощаю нас обоих. Так вот какие слова я хотел услышать всë это время. Я хотел, чтобы меня простили. Неважно кто, главное, что простили. Но больше всего я хотел, чтобы меня простила Хëна. Я чувствовал сожаление, тепло, скорбь, нежность, усталость, и странное, новое чувство — лёгкость. Как будто с моих плеч сняли каменные скрижали, которые я так долго нëс на себе, что они стали моим продолжением. Я вслушивался, как постепенно дыхание Хëны выравнивается, и мне почудилось, будто мы снова лежим на безымянной лужайке и наблюдаем за облаками. Сглотнув ком в горле, я чуть отстранился, заглянул ей прямо в глаза и, откашлявшись, важно спросил: — Помнишь, что ты пообещала мне в детстве? Хëна, не ожидавшая услышать этот вопрос, вместо ответа глухо рассмеялась, и этот звук был таким же чистым и искренним, как тогда, летом, в деревне, когда мы были глупыми и наивными детьми, которые не знали, что их будет ожидать в будущем. Я открыл глаза. Меня разбудили чьи-то теплые руки и хрипловатый, прокуренный голос, тембр которого мне не спутать ни с каким другим. Моя жена растолкала меня и выволокла из постели, что было почти непривычно, — обычно я был тем, кто с трудом вытаскивал еë из беспробудного сна по утрам, — но отдалось в сердце чем-то мягким и отчего-то до того трогательно ностальгичным, что я так и встал посреди комнаты, запутавшись ногами в сползшем на пол одеяле и наслаждаясь ощущением потеплевшего металла кольца на еë руке. — Лука, шевелись, у нас нет времени. Мы всë проспали к чертям собачьим! Я молчал, всë ещë неуверенный, что есть сон, а что — явь, и есть ли в этом мире что-то более настоящее и тем самым более нереальное, чем твëрдая хватка руки моей супруги. — Только не говори, что забыл, какой сегодня день! Лука-а-а! Потянув меня ещë пару раз, но так и не добившись реакции, Хëна насторожилась и начала тщательно всматриваться в моë лицо. Она посерьëзнела и первым делом дотронулась до моего лба, проверяя температуру, но убедившись в том, что та в норме, спустила ладонь к щеке: — Что такое, родной? Ты сам не свой. Нет, ты, конечно, всегда у меня был тормоз, но сегодня... Плохо себя чувствуешь? Не выспался? Я растерянно помотал головой, не сводя своих глаз с еë. — Нет, просто плохой сон. Или хороший. Я не разобрал. Хëна ничего не сказала — только кивнула и крепко-накрепко обняла, притянув к себе. Я медленно сцепил руки за еë спиной, ощущая, как широкая улыбка расползается по моему лицу. Как будто почувствовав это, Хëна резко отдалилась и, увидев довольное выражение моего лица, облегченно выдохнула, насмешливо толкнув в бок: — Ага, так ты просто хотел напроситься на утренние обнимашки, подлец! Я тебя раскусила. А теперь давай собирайся, мы и так опаздываем. — Куда? — В ресторан, конечно! Ты ещë за полгода суету наводил, ой, как же мы отмечать будем, надо всë заранее забронировать, — все мозги мне выел! — негодовала она, уперев руки в бока, — а теперь хочешь сказать, что забыл о годовщине нашей свадьбы? Придурок. С меня мигом слетело сонное наваждение, мыслительные процессы заработали на максимально возможной мощности, и я тут же напустил на себя самый невозмутимый вид: — Дорогая, как ты могла обо мне так подумать? Это же я всë подготавливал. Я просто решил сыграть в дурачка и проверить, помнишь ли ты о сегодняшней дате. Я бы ни за что на свете не забыл! — Ага, то есть ты сейчас намекаешь, что я бы забыла, — в шутку начала возмущаться Хëна, но не успела договорить, потому что я поспешил утянуть еë в глубокий и чрезмерно томный для начала дня поцелуй.