Шепот далеких звезд

Усердным взором сердца и ума

Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.

И кажется великолепной тьма,

Когда в нее ты входишь светлой тенью.

Уильям Шекспир

«Странный он парень, этот Иван, но хороший. Подбешивает только иногда», – с улыбкой размышляет Тилл, перебирая в руке ключи от входной двери своей квартиры, находящейся на цокольном этаже. — Стой, Тилл, а мы точно никому не помешаем? Ничего, что я без приглашения? – Об этом можешь не волноваться. Моя мама работает в ночную смену и обычно приходит домой под утро. – У тебя есть мама? — широко распахнув глаза и театрально прикрыв рукой рот, спросил Иван. – А ты думал, что меня пришельцы у порога дома оставили, как тебя? – передразнил его Тилл. Наконец подобрав нужный ключ, Тилл несколько раз провернул его в скважине, открыл дверь и пропустил Ивана вперед. – Можешь не снимать обувь. У нас тут грязно. Иван не послушался и всë равно уважительно снял обувь, аккуратно поставив к стеночке под раздраженное закатывание глаз Тиллом. Сама квартира была небольшая, двухкомнатная, довольно бедно обставленная мебелью, но при этом уютная. В нос Ивану сразу ударил какой-то смутно знакомый домашний запах, которого он не улавливал очень-очень давно. Это был аромат теплого смеха, безопасности и эфемерной наполненности, дарящий ощущение комфорта и того, что дома кто-то есть и всегда ждет твоего возвращения. Тилл провел Ивана в свою комнату и начал терпеливо ждать, пока тот перестанет осматриваться с любопытством двухгодовалого младенца в глазах. Хотя осматривать тут было что: комната Тилла была обставлена гораздо полнее и плотнее, чем остальная часть квартиры. Если точнее, то тут царил настоящий творческий хаос, которого Тилл как будто совсем не замечал и сосуществовал с ним в абсолютной гармонии. На полу повсюду были разбросаны черновики с непонятными каракулями, где стихи чередовались с нотами и рисунками; на стенах красовались яркие плакаты с разными рок-группами, а еще горделиво возвышались полки, набитые сд-дисками и виниловыми пластинками. Тут и там располагались пыльные библиотечные книги на всевозможные и весьма неожиданные темы, начиная от руководства «Основы анатомии человека» и самоучителя по игре на гитаре, заканчивая художественными произведениями и даже «Метафизикой» Аристотеля. – Так тебе всë же нравится учиться, – задумчиво протянул Иван, листая в руках какую-то энциклопедию про космос, – почему тогда у тебя настолько плачевные результаты в школе? – Да школьная программа скука смертная. И предметов куча ненужных. Вот скажи, нахер мне химию знать, если я хочу делать деньги на музыке? – Для общей эрудиции, – закатил глаза Иван, а потом спросил: – Ты не собираешься поступать в вуз? Тилл прыснул со смеху, даже не дослушав вопрос до конца. – Я-то? – с трудом ответил Тилл, всë ещë посмеиваясь, – а ты меня можешь представить выпускником универа в этой их тупой квадратной шапке и дипломом в руках? Иван всерьез задумался и попытался вообразить себе эту картину, однако непослушное воображение начало рисовать комические сценарии, где Тилл угрожает ректору ножом, чтобы тот его не отчислял. Хмыкнув, Иван покачал головой: – С трудом, если честно. – Да и куда бы меня взяли? На профессию работник завода? Нет уж, дудки. Я буду писать музыку и стану известным исполнителем, – бодро заявил он, излучая такую непоколебимую уверенность, что у Ивана не возникло никаких сомнений, что Тилл во что бы то ни стало добьется своей цели. – А ты, Иван? Чем ты хочешь заниматься после окончания школы? – Я не знаю, – с некоторым потрясением в голосе ответил Иван. Раньше он не задавался таким вопросом, даже не думал, что имеет право. Ивану казалось, что вся его жизнь поминутно расписана чужой неумолимой рукой, и одно малейшее несоответствие с графиком приведет к обрушению небесного купола прямо ему на голову. Родители хотели видеть Ивана в шоу-бизнесе, на телевидении, моделью или на худой конец бизнесменом. Кем бы он не захотел быть, он должен стать звездой. Но как стать звездой, если всë, что у тебя есть, – это крошки космической пыли? – А что тебе вообще нравится? – снова попытал удачу добиться вразумительного ответа Тилл. – Я не знаю. – Мдаа, – сочувствующе протянул Тилл и громко хлопнул рукой по лбу, – ладно, спрошу по-другому, а что ты вообще умеешь? – Участвую в турнирах по шахматам, учу два иностранных языка, занимаюсь несколькими видами спорта и работаю моделью в агентстве, – без раздумий отчеканил он. Тилл присвистнул и безапелляционно прокомментировал: – Хренасе. Немного поразмыслив, Иван хитро улыбнулся и добавил: – Ещë занимаюсь вокалом и играю на скрипке и акустической гитаре. – Стоп, а что ж ты молчал-то!? – воскликнул он в восторге и схватил Ивана за плечи, предложив: – Давай вместе со мной музыку писать! Затем отпустив ошарашенного произведенным эффектом Ивана, Тилл засуетился и начал бегать по комнате: – Пойдем, я тебе всë покажу, у меня тут аппаратура звукозаписывающая, сам на неë копил! А демки мои хочешь послушать? Хотя нет, лучше сначала сыграй мне что-нибудь! – радостно заявил Тилл и, вытащив свою гитару из чехла, всучил ее Ивану. Тот растерянно заморгал, но всë-таки взял гитару в руки и попробовал сыграть пару аккордов. – Это первый раз, когда я держу в руках электрогитару. Это был ярко-красный Gibson Les Paul, прямо как у Джорджа Харрисона, пусть поддержанный, но не утративший своей первоначальной элегантности. В нескольких местах на изящном корпусе виднелись маленькие следы от пуль (видимо, наследие прошлого владельца), и почти везде были пестрые наклейки. – Ничего, привыкай, теперь у тебя много что будет в первый раз, – жизнеутверждающе сообщил ему Тилл и слегка подбодрил: – Давай, сыграй что-нибудь из того, что нравится. Не ссы, это же подвал, тут звукоизоляция отличная, никто из соседей не будет стучать нам по батареям. Да и мы без комбика. Иван кивнул, чуть призадумался, но остановился на вечной классике и начал играть что-то из «The Beatles» Ловко перебирая пальцами, Иван извлекал мелодию из струн под укоризненным взглядом Тилла, который то со вздохом покачивал головой, то удовлетворенно кивал. Когда Иван закончил играть, тот со знанием дела прокомментировал: – Твоя игра безупречна, но ты играешь так, будто пытаешься догнать ноты. Ты играешь без чувства. Цель музыканта в том, чтобы через инструмент передать свои мысли миру, вызвать в душах людей созвучный аккорд. У тебя ведь есть то, что ты хочешь им донести? Иван неуверенно кивнул. – Музыка должна идти не отсюда, – с умудренным выражением лица проговорил Тилл и указал на голову, – а отсюда! – и резко тыкнул пальцем в грудь Ивана в области сердца. Не успел Иван хоть как-то отреагировать на смущающие выходки Тилла, как часы внезапно пробили четыре часа утра, перебив поток мыслей и перестроив на другой лад. Тилл взглянул на часы и заключил: – Блестяще, до школы четыре часа. Хочешь спать? – Ни в одном глазу, – уверенно ответил Иван. – Айда на кухню тогда, сейчас чай сварганю, – предложил Тилл и повел Ивана на кухню, бормоча: – А то я совсем про гостеприимство забыл, мама меня закопает. Пригласив Ивана на кухню, Тилл усадил того за стол, раздвинул шторы и принялся за заваривание чая. Через маленькую форточку в тесное помещение проникали случайные робкие лучи, мягкие и нежно-розовые, как бывает только на рассвете. По стенам и мебели игриво скакали и кружились в танце солнечные зайчики, возникая и исчезая, будто играли в прятки. Тилл наполнил чайник горячей водой, а затем на глаз всыпал в него листья черного чая, попутно напевая себе под нос какой-то дурацкий, засевший в голове мотив. Запах вздымающихся паров постепенно окутывал пространство кухни, даря ощущение умиротворения и уюта. Откуда-то сверху доносился еле слышимый звук старого радио, которое, судя по всему, оставалось включенным круглые сутки и теперь тихо бормотало какую-то утреннюю передачу. Иван терпеливо сидел за столом в ожидании обещанного чая и с любопытством осматривал кухню, наполненную старыми, но милыми мелочами: на чуть заржавевшем холодильнике красовались пестрые магниты и смешные наклейки, на подоконнике дремали горшки с орхидеями и фикусами, явно скучавшими по воде, а на ободранных стенах висели семейные фотографии. С большинства снимков выглядывали только два человека – Тилл и среднего возраста женщина с ласковым взглядом, как две капли воды на него похожая. Однако на фотографии, висевшей над кухонным столом, были запечатлены трое, поэтому она особенно привлекла к себе внимание Ивана, и тот спросил: – Это твоя семья? – Да. Мама, я и отец, – начал рассказывать Тилл, ставя кружки с горячим чаем на стол и пододвигая одну из них к Ивану. – Он был тем, кто научил меня играть на гитаре. Та гитара, на которой ты сейчас бренчал, как раз-таки его. Мой отец играл вместе c Хëной в одной группе в молодости. Но потом группа распалась, потому что привлечь фанатов не получилось, концерты не окупались, а денег на аренду студии для репетиций не хватало. В конце концов участники рассорились и разошлись. С тех пор что-то в моем отце надломилось. На этот моменте Тилл прервался, сомневаясь, стоит ли продолжать. Он поднял глаза, встретился с приободряюще-понимающим взглядом двух темных озер напротив и, крепче сжав кружку в руке и тяжело вздохнув, снова заговорил: – Мы с отцом кое в чем очень похожи. Он, как и я, не может существовать без музыки. После распада группы он бросил гитару и стал бухать, не просыхая. Я плохо помню это время, только то, что маме было очень тяжело. Отец стал распускать руки, а я ничего не мог с этим поделать, потому что был мелким трусом. – Ты был не трусом, ты был всего лишь ребенком. Бояться за свою жизнь – нормально, – нахмурившись, опроверг Иван. – Ты прав, только вот чувство вины от этого осознания не исчезло. Потом я понял, что смотреть на то, как отец разбивает бутылку о голову матери гораздо страшнее, чем быть тем, об кого ее разбивают. Поэтому я набросился на него как сумасшедший и выгнал из квартиры, истерично крича и угрожая полицией. Этот алкаш еще возвращался пару раз после этого, но я просто повторял одну и ту же процедуру, как только он пересекал порог квартиры, и в итоге желание вернуться у него отпало, – кисло улыбнулся Тилл и хмыкнул. Иван медленно потягивал черный чай и внимательно слушал Тилла, впиваясь ушами и запоминая каждое слово, но в голове у него проносились его собственные детские воспоминания и накладывались на услышанное. Иван почти не помнил ничего из детства, только разрозненные фрагменты воспоминаний, мелькающие перед глазами призрачными обрывками: темнота, холод, пустой холодильник, папа, много бутылок, странные порошки, вонь перегара, вой сирен и мигалки, сотрудники органов опеки, приют. Поразмыслив и повертев так и этак неудобный вопрос на языке, Иван всë же выдал: – Ты ненавидишь своего отца? Тилл вздрогнул, а затем обнял себя за плечи и поморщился, будто через форточку на кухню просочился холодный морской бриз. – Я ненавижу его. Правда ненавижу. Но не могу избавиться от привязанности к нему и забыть счастливые детские воспоминания. Я благодарен ему за то, что он привнес в мою жизнь музыку и оставил мне свою гитару, но если бы я увидел его ублюдскую рожу сейчас, то непременно бы вмазал. В общем, всë сложно, – вздохнул Тилл, отодвинул от себя опустевшую кружку и, подставив кулак под щеку, начал задумчиво сверлить взглядом одну точку. Иван плохо понимал других людей; да и они, впрочем, мало его понимали. Однако в этот момент Тилла он понял очень хорошо. Иван многозначительно посмотрел на него, протянул через стол руку и больно ущипнул за нос со словами: «Не грусти». Игнорируя возмущения Тилла, Иван самодовольно улыбнулся, сел смирно, как будто ничего не было, и начал пристально разглядывать свою кружку, заметив на ней милый неуклюжий рисунок красной электрогитары, явно оставленный Тиллом в детстве. – Спасибо. Ну, за то, что выслушал меня. Я, если честно, впервые кому-то об этом рассказываю, – неловко поблагодарил Тилл и в смущении отвернулся, надеясь, что Иван не заметит его пунцовых щëк. Милый. Очень милый. Просто очаровательный. Иван не хотел запятнать это чудесное существо своей грязью и копотью. Потому что Тилл был солнцем, в чьих лучах хотелось беззаботно купаться и наслаждаться его неотразимым и ослепительным сиянием. Одновременно с этим он отчаянно желал, чтобы Тилл услышал его мрачную историю. Иван хотел, чтобы его поняли, неважно кто – главное, что поняли. Но особенно ему хотелось, чтобы его понял Тилл. – Я так и не спросил у тебя, а что вообще случилось, почему ты из дома свалил? Иван ответил не сразу. Подбирать подходящие слова было сложно и очень непривычно. Это был первый раз в жизни, когда Иван пытался излить кому-то душу, приоткрыть створку и добровольно запустить человека внутрь, доверившись и предоставив свои нагие внутренности в чужое распоряжение. Постепенно, слово за словом, голос Ивана крепчал, тон становился увереннее, ровнее, а история, звучавшая из его уст, журчала извилистым ручьем и бежала, бурливо пенилась, всë дальше и дальше отдаляясь от истока и приближаясь к устью. Когда Иван дошел до момента со смертью отца и конфликтом с приемными родителями, он услышал тихие всхлипывания с другой стороны стола. – Почему ты плачешь? – удивленно уставившись на рыдающего Тилла, спросил он. – Да потому что ты заплакать не можешь, придурок! – вскипел Тилл, хныча и обливаясь слезами. – Это самое грустное, что я слышал, – промычал он, утирая глаза руками. Иван в смятении наблюдал за плачущим Тиллом, неспособный вымолвить ни слова, будто воды в рот набрал, и не знал, как действовать в такой ситуации. Он не мог представить, чтобы человек, который излучал такой позитив, горько лил слëзы. Тилл молча поднялся со своего места, сполоснул кружки в раковине и, в последний раз всхлипнув, произнёс: – Пойдем уже спать. Мы засиделись. «Он расстроился? Неужели это из-за меня?» – догадался Иван и замер на месте, ошарашенный. Почему-то мысль, что Тилл расчувствовался из-за него, причиняла ему сладко-жгучую боль. При виде этой сцены у него что-то кольнуло в сердце, и он отвел глаза, надеясь избавиться от этого неприятного чувства и стереть кривую улыбку со своего лица. Тут Иван понял: даже заплаканный, Тилл был всë так же трогательно привлекателен. Эта новая сторона Тилла, которую Иван раньше не видел, манила его и возбуждала. Тилл доверился и открылся ему – это приводило в детский восторг. «Я не могу плакать. Он понял мои чувства и заплакал вместо меня», – озарило Ивана, и ему показалось, что он немного продвинулся в понимании непостижимого для него мозгового центра Тилла. Тепло разлилось в груди Ивана, и ему захотелось раствориться от переполняющих его эмоций по отношению к этому человеку. – Эй, харе штаны просиживать, помоги кровать расстелить! – раздался из спальни командным тоном голос Тилла. Совместными усилиями всë же удалось засунуть одеяло в пододеяльник и наконец улечься спать. – Будешь пихаться во сне, храпеть или отнимать одеяло – учти, пощады не жди, – сурово пригрозил Тилл, но тут же рассмеялся, когда Иван послушно кивнул. Парни пожелали друг другу спокойной ночи, разделили одеяло поровну и отвернулись в разные стороны. Иван никак не мог заснуть, беспокойно ворочаясь и поворачиваясь с боку на бок. Каждый случайный звук – скрип лопастей вентилятора, бульканье воды в канализации, щебет птиц за окном, шум холодильника и мерное тиканье часов – бил по ушам и раздражал нервную систему, вызывая тревожность. С плаката, висевшего на стене, испепеляюще начал глядеть Джими Хендрикс, явно намереваясь ударить Ивана своей гитарой, поэтому тот принял мудрое решение проигнорировать эту угрозу и отвел взгляд от злосчастной стены. Если уставиться вверх, то можно увидеть незнакомый потолок, на котором старость нарисовала пару неглубоких трещин. Если посмотреть налево, то там взгляд приветствует зашторенная форточка, сквозь щелки которой проникает тусклый свет. А если повернуть глазные яблоки направо, то в поле зрения попадает мирно сопящий, теплый, такой живой и очень близкий, всего лишь в радиусе протянутой руки... Иван повернулся к Тиллу и шепотом спросил: – Тилл, ты спишь? В ответ тишина. – У тебя есть друзья? – абсолютно ровным тоном выдал Иван. – Чего тебе не спится, дятел? Ну и что, если нет? – У меня тоже нет. – Один есть, придурок. Спи давай, – недовольно промычал Тилл и сильно пихнул надоедливого нарушителя спокойствия. После этого оба парня наконец-таки заснули.

***

Иван размыкает глаза и первое, что он замечает – это то, что он лежит сверху на Тилле. Кровать была узковата для двух парней, особенно для Ивана, который всегда остервенело ворочается во сне, как будто пытается от чего-то убежать. Второе, что бросилось в глаза после пробуждения, было время на часах – без пятнадцати восемь утра. Кажется, они с размахом проспали – что, впрочем, было совсем неудивительно – и крупно влипли. Несмотря на маячащую перед глазами возможность опоздания, Иван совсем не торопился слезать с теплой, мерно вздымающейся груди Тилла и собираться в школу. Ровное дыхание, обжигающее шею, мягкие пепельные волосы, которые Иван тихонечко накручивал на пальцы, и пышные ресницы, назойливо щекочущие где-то за ухом, цепко удерживали парня на месте. Сердце Ивана заколотилось в неистовом ритме, будто на его внутреннем метрономе кто-то установил максимально возможный темп. Что-то горячее, тянущее, ударяющее в голову, словно крепкий алкоголь, затуманило разум и прорвалось сквозь дамбу холодного рассудка. Иван хотел остановить время, чтобы навечно запечатлеть этот миг непереносимого счастья в памяти, высечь на стенках своих ребер, выцарапать напильником на четырех камерах своего сердца и пустить кровью по аорте, чтобы та пропитала этим моментом все органы тела. Однако искушающее наваждение растворилось в воздухе, как туман после нагревания солнцем воздуха, когда раздался настойчивый стук в дверь, сопровождаемый громким голосом: – Тилл, ты ещë не проснулся? Ты опаздываешь в школу! Ответная реакция последовала незамедлительно: Тилл резво вскочил с постели, будто по команде военачальника, мгновенно натянул на себя первые попавшиеся брюки и начал торопливо застегивать рубашку, как вдруг вспомнил, что он не один, и обратил внимание на хлопающего глазами Ивана. – А, ой, прости, забыл про тебя. Это, если что, моя мама с ночной смены вернулась, ты еë не бойся, она добрая, – постарался заверить его Тилл. – Ща, я тебе что-то из своей одежды выделю, не отправлять же тебя в грязном в школу. Порывшись в своем шкафу, Тилл нашел брюки и рубашку более-менее подходящие под размеры Ивана, и всучил ему, отправив в душ. – Давай там не тормози только, представь, что ты проходишь подготовку на пожарного. До школы бегом добираться минут десять, у нас на сборы меньше получаса, – строго скомандовал Тилл и захлопнул дверь в ванную. Когда Иван вошел на кухню, Тилл уже объяснил всë маме и стоял за плитой, жаря яичницу. – Доброе утро. Извините меня, пожалуйста, за вторжение в ваш дом без приглашения, – вежливо попросил прощения Иван и чуть поклонился. – Не переживай, всë в порядке. Иван, верно? Можешь звать меня тëтя Ио! Присаживайся, не стесняйся, завтрак уже почти готов, – мягко улыбнувшись, добродушно пригласила за стол она. – Спасибо за гостеприимство. Вскоре все трое уже сидели за столом и уплетали яичницу, в которую Тилл набросал целое ассорти несочетаемых продуктов из холодильника, которые каким-то мистическим образом сложились в довольно вкусное блюдо. Ио прервала тишину и обратилась с просьбой к Ивану: – Я так рада, что у Тилла появился друг. А то после ухода отца он только и делал, что играл всë время на гитаре, как одержимый, и пропадал на работе. Иван, прошу тебя, присмотри за моим сыном. Я за него так волнуюсь, а он мне почти ничего про себя не рассказывает. – Можете не волноваться, тëтя Ио, он в надежных руках, – с серьезной миной на лице кивнул Иван. – Да не надо за мной присматривать, я не маленький уже! И я обо всëм тебе всегда рассказываю, вообще-то! – возмущенно воскликнул Тилл, поворачивая голову то к матери, то к Ивану, однако остался единогласно проигнорирован обоими. – Кстати, Тилл, как твое вчерашнее выступление? – Настоящий кайф. Я привлек гораздо больше посетителей, чем мы с Хëной рассчитывали. Она мне такой гонорар отсыпала! – воодушевленно отозвался он и серьëзным тоном добавил: – Мам, я тебе сейчас его переведу, прими, пожалуйста. Ио взглянула на сына невозможно виноватыми глазами и печально поблагодарила: – Спасибо, сынок. Я сейчас пойду посплю, а вы бегите в школу, у вас ещë пятнадцать минут в запасе. Поблагодарив за завтрак, все разошлись. Тилл на скорую руку собрал рюкзак, побросав в него все попавшие под раздачу учебники и ручки. Иван стоял у двери и дожидался его, размышляя, что ему даже немного грустно покидать дом, где его приняли с распростертыми объятиями. Дом, который состоял из людей, а не роскошно обитых стен. Ровно за десять минут до начала занятий ребята выбежали из дома, договорившись на забег в жанре «кто последний – тот лох». Даже с учетом того, что Иван дал Тиллу фору в десяток секунд из-за того, что тот нëс рюкзак, парни одновременно вбежали в двери школы и промчались по коридорам, по итогу застряв в дверях класса прямо под звучание звонка на урок. Всë-таки протолкнувшись в проëм, они свалились на пол и от души расхохотались, тряся друг друга за плечи и пихаясь. Внезапно к Ивану снизошло осознание одной простой вещи: он весело смеется во весь голос. Это, оказывается, так легко – смеяться. Как он мог не понимать этого раньше? Когда смоляные глаза Ивана, блестящие от восторга, встретились с такими же радостными и искрящимися от счастья бирюзовыми напротив, то он понял, что по-настоящему жив. Иван подумал, что сегодня, наверное, самый счастливый день в его жизни. В этот момент в его сердце поселилась уверенность, что рядом с этими двумя сияющими драгоценностями все его будущие дни будут самыми счастливыми. Успокоившись, парни сели на последнюю парту, где обычно в гордом одиночестве сидел Тилл, успели разложить учебники и принять надлежащий вид аккурат в тот момент, когда учитель вошел в класс. Вместо того, чтобы слушать лекцию учителя, Иван рассматривал спящего Тилла, распластавшегося на парте и наверстывающего недостаток часов сна. Он не мог выбросить из головы тот ослепительный смех, свидетелем и соучастником которого сегодня стал. Как, пережив столько дерьма, испытав столько боли, можно вот так вот смеяться? Какой силой надо обладать, чтобы улыбаться так широко и жизнерадостно? Тилл непостижим. Это Иван понял ещë в их первую встречу. Тилл горел сильнее и ярче, чем Иван, хотя со своей историей должен был только медленно тлеть и осыпаться пеплом, как сигарета в его руке. Тилл — парадокс. Он живет каждый день так, будто завтра собирается умереть, но при этом всем своим естеством так же крепко хватается за жизнь, как подсолнух тянется к солнцу в надежде ощутить на себе последний луч света перед закатом. Тилл — аномалия. Он излучает тепло, как пламя костра, и совершенно бескорыстно делится его частичками с другими, хотя у него самого не хватает дров для поддержания огня. Однако если подобраться к источнику света слишком близко, он затмит и погрузит в тень, отбрасываемую им. Тилл — дилемма. Он говорит, что ему никто не нужен, а потом изнывает от одиночества и пишет такие песни, от которых душа мучительно разрывается в клочья и медленно сползает вниз по стене, истошно вопя и оседая где-то за плинтусом. Тилл пробудил в Иване то, о существовании чего тот сам даже не догадывался. Находясь с ним рядом, он чувствовал, что из множества разрозненных частичек собирался в единое целое. После этого Иван уже не хотел снова распадаться осколками стекла и крошиться в звездную пыль. – Чего вылупился? Я смущаюсь и не могу заснуть, – раздраженно шепнул Тилл, вырывая Ивана из пространных размышлений и возвращая в реальность. – Да вот сижу строю план, как незаметно свистнуть у тебя пенал. – Дятел, – безапелляционном тоном сделал вывод Тилл и развязал беспощадную драку ногами, которая продолжалась до тех пор, пока он не получил замечание от учителя. – Так нечестно, почему замечание только мне сделали!? – негодовал Тилл, злобно скосив глаза на Ивана, но пока что не предпринимая никаких мер по отмщению. – Потому что. Я-то приличный мальчик, мне никто замечания делать не будет, – съехидничал Иван и, победоносно улыбнувшись, пожал плечами. Ребята провели вместе весь день: шушукались и куролесили на уроках, обедали и ходили в туалет, зависали на переменах в компании с Мизи и Суа. На перерыве перед последним уроком, пока Иван болтал о чем-то с девчонками, Тилл воодушевленно рисовал у себя в тетради его портрет. Иван притворился, что ничего не заметил, и когда перестал слышать скрежет карандаша о бумагу, то обернулся к Тиллу и удивленно спросил: – Ого, ты что-то нарисовал? Покажешь? – Да, ой, то есть, нет! Мне не нравится, что вышло, – смущенно начал отнекиваться Тилл, вырвал листок с рисунком из тетради и попытался спрятать подальше от Ивана. Тот тоже оказался не лыком шит и в силу ростовых и весовых преимуществ умудрился перехватить смятый листок из рук Тилла. – А ну вернул обратно, дятел! Я клянусь, что в десять раз лучше портрет нарисую, только отдай это уродство! – возмущался Тилл, подпрыгивая и пытаясь вырвать многострадальный рисунок из лап чудовища, которое вцепилось в него железной хваткой и не отпускало, подняв руки высоко над головой. Так и не сумев отнять рисунок, Тилл просидел весь урок молча, строя из себя униженного и оскорбленного, но быстро забыл о своей обиде, как только прозвенел звонок. После уроков Иван проводил Тилла до его дома, а тот, стоя перед входом в подъезд, спросил: – А ты куда? Домой? – Угу. Увидимся завтра в школе, – помахал рукой Иван, искривив губы в легкой полуулыбке. – Ага, удачи! Если что, ты всегда можешь переночевать у нас. И вообще, в любое время к нам заходи! – крикнул Тилл вдогонку удаляющейся фигуре и помахал рукой. – Не забывай, что согласился писать со мной альбом! Иван ничего не ответил, только хмыкнул и, не оборачиваясь, пошел в сторону дома. Больше он не хотел убегать. Он хотел вырваться из этого замкнутого круга, как комета, отклонившаяся от орбиты. Иван планировал открыто поговорить с родителями о себе и своих планах на будущее. Получив предложение от Тилла, он без раздумий согласился: не только потому, что Иван искренне восхищался им как музыкантом, да и, сказать по правде, был согласен на что угодно, если в этом участвовал Тилл, но и потому, что Ивану действительно было что донести миру через музыку. Он испытал чувство, будто его кумир протянул ему руку прямо со сцены и поднял к себе, вытащив из тени на свет прожекторов. Игра Тилла вызвала в Иване теплое ощущение жизни и желание ее наполнить, самому измениться к лучшему и стремиться к большему. Иван доверился Тиллу и его мечте во что бы то ни стало быть услышанным, поэтому был готов поставить на карту всë, чтобы устоять на сцене рядом с ним. Начать этот непростой путь надо было с преодоления самого сложного препятствия – своего застарелого страха перед отцом, который прочно укоренился в каждой клетке мышц и тканей Ивана и поднимал тревогу, умоляющий сбежать куда подальше. На пороге дома Ивана встретил господин Унша, опирающийся на свою трость и выпускающий клубы дыма, вальяжно раскуривая трубку. – Объявился? Ты и правда испуганный побитый щенок, который всегда возвращается к хозяину, поджав хвост, – язвительно произнес он и мерзко улыбнулся, выдохнув едкий дым в лицо Ивану. Поборов дрожь в руках, Иван уверенно сделал шаг вперед и, уважительно опустив голову вниз, поприветствовал: – Отец. – Вставай на колени и вымаливай прощение, неблагодарный кусок дерьма! – гаркнул приемный отец и высоко занес свою трость для удара. Иван так и продолжал стоять, не уворачиваясь, и без колебаний принял жесткий удар тяжелой трости по лицу. Пошатнувшись, но не упав, Иван поднял голову вверх и, упрямо сверкнув глазами, дерзко посмотрел в лицо отцу. – Ты..! Сумасшедший сукин сын! – вскрикнул глава семьи, резко отшатнувшись при виде уродливой улыбки, начинающей расползаться по лицу Ивана, словно извивающаяся гадюка. – Уважаемый отец, не могли бы вы подняться в мои покои, как только я приведу себя в порядок после дороги? Мне надлежит поставить вас в известность по некоторому возникшему вопросу и согласовать его с вами, – почтительно обратился с просьбой Иван, выражаясь на нарочито официальном канцелярите, и удалился в свою комнату, не оборачиваясь на неспособного связать и двух слов от злости отца. Переодевшись в чистое и аккуратно сложив одежду Тилла, Иван тяжело вздохнул и морально приготовился к предстоящему разговору. В глаза ему бросилась одиноко стоящая в углу скрипка, как будто подзывающая к себе. Впервые за долгое время Иван по своей воле притронулся к ней и вытащил из чехла, в надежде успокоиться и настроить мысли на нужный лад. Вечерело. Окно, разрезанное тающими облаками, расплывшимися красками на полотне заката, было распахнуто настежь. В маленькой, слабо освещенной комнате, где воздух был насыщен тихим мерцанием лампы, юноша вышел на дуэль против своих страхов, сомнений и переживаний. Скрипка изящно прильнула к его плечу, готовая поделиться мыслями Ивана, облеченными в звук, с солнцем, падающим в ладони плачущего от нежности горизонта. Иван подумал о Тилле, о том, как тот смешивается в однородную смесь со своей гитарой на сцене, и как они поют с ней в унисон, избивая струны аккордами. Вспомнил, какие советы тот ему дал, и уверенно вооружился смычком, словно дуэльным револьвером. Иван с трогательной чуткостью погладил струны смычком, и скрипка чувственно заплакала. От каждого прикосновения рождался звук, наполненный потаенными желаниями Ивана, вальсирующими на затворках его души. Стоны боли, вырывающиеся из инструмента, находили отражение в разыгравшихся в шторме водах внутри сердца юноши. Он играл так, словно каждый полëт смычка был признанием его искренних чувств, долго прятавшихся за маской равнодушия. Ноты заплетались в откровение, где грусть переплеталась с нежностью, а эмоции обуревали, довлели над Иваном и сливались в чистейшей звук отчаянного и страстного ламенто. За окном тихо покашливала подступающая вечерняя прохлада, боясь пошатнуть музыкальный мир, в который как в омут с головой погрузился Иван, ведомый пятнышками света имени Тилла, цепляющими за живое. «Своей игрой он вдохнул в меня жизнь», – размышлял Иван, вырисовывая смычком, словно кистью, узоры на струнах визжавшей от невыносимых страданий скрипки. Ему опротивела музыка, ставшая рутиной. Иван забыл, как получать от нее удовольствие, потерял ту искру, с которой в первый раз брал в руки скрипку. Тилл научил его вкладывать чувства в музыку и наслаждаться ею, подумал он. Это успокаивало: значит, Иван не закончит, как его отец, никем не услышанной скорбящей звездой, тусклой и безымянной. Вдруг скрипка извергла резкий сдавленный хрип, рассыпавшийся в скрипящем смехе. В этом звуке Иван узнал тот самый ослепительный смех, звонкий и заразительный, в такт которому хихикали чарующие перламутровые глаза, чей владелец – и яркая звезда, и полыхающее в груди пламя, и ураган, который подхватывает и кружит, кружит... Иван думал, что любовь – это что-то мягкое, нежное, теплое и очень ласковое. Но однажды влюбившись, он почувствовал, что его разрывает на части, перемалывает в фарш в мясорубке и разбивает на мириады острых осколков, а потом собирает обратно. Потому что его любовь – слепящий свет, застрявший болью в глазницах. В момент кульминации хрупкий музыкальный инструмент вскрикнул в последний раз, словно раздался пистолетный выстрел, и успокоился, застыв штилем в голубой лагуне. Дуэль окончена. Победитель – скрипач. Позади Ивана раздались медленные хлопки: господин Унша стоял в проеме двери, вздернув одну бровь от удивления. В его глазах читалось одобрение вперемешку с некой положительной эмоцией, присущей довольному успехами ребенка родителю, которую Иван не смог распознать. – Поразительно. Я лично преподавал тебе скрипку с семи лет, но не видел никакого прогресса в последнее время. Сейчас ты сыграл так, как даже я бы не смог повторить, – цокнув, сначала похвалил его отец, а потом с сухим смешком отчитал: – Сначала ты сбегаешь из дома, шляешься не пойми где, а потом возвращаешься средь бела дня и играешь как перерождение Никколо Паганини? Как прикажешь мне на это реагировать? – Отец, – заговорил Иван, чей взгляд был твëрд, как монолит, – я хочу писать музыку и стать известным исполнителем. Меня не интересуют остальные секции, моделинг, шоу-бизнес – всë то, что вы навязывали мне с самого детства. Через полгода я достигну совершеннолетия, и вы будете иметь полное право выставить меня за дверь. До тех пор искренне прошу вас потерпеть присутствие такого неблагодарного дерьма и ходячего разочарования в своем доме. Комната погрузилась в молчание. Стук стрелок настенных часов показался Ивану очень тихим по сравнению со стуком своего собственного сердца. То ли игра Ивана на скрипке так потрясла приемного отца, то ли твердый и уверенный в своем выборе взгляд, так похожий на его собственный в молодости, но отчего-то сердце Унши чуть смягчилось. Поразмыслив и просчитав в уме размер ущерба, он с тяжким вздохом нарушил тишину: – Я тебя услышал, щенок. Я согласен дать тебе свободу, но только при выполнении определенных условий. Всë-таки я бизнесмен и не потерплю убытков в своем деле, – резким и властным голосом постановил он и начал перечислять: – Во-первых, не жди от меня никакой финансовой или любой другой помощи, своей цели ты должен достигнуть сам, с нуля. После восемнадцатилетия я выгоню тебя без гроша в кармане, поэтому советую подыскать работу и съемную квартиру уже сейчас. Во-вторых, если ты действительно прославишься, то будешь выплачивать мне двадцать процентов от своего ежемесячного дохода, чтобы покрыть все издержки, которые будут вызваны твоим уходом из моего модельного агентства. В случае, если ты ничего не добьешься, сделаю послабление: ты будешь перечислять мне всего лишь десять процентов от дохода, – закончил господин Унша и мерзковато хохотнул: – Считай, что это алименты пожилым родителям. Иван кивнул, не секунды не колеблясь, и протянул руку для рукопожатия, чтобы закрепить сделку. Отец, безобразно осклабившись, пожал руку своего пусть и неудавшегося, но хотя бы приносящего дивиденды проекта. Напоследок глава семьи проронил слова, которые Иван потом будет не раз вспоминать на протяжении всей своей жизни: «Удачи, щенок. Помни, бездарность легче прощают человеку, чем талант». Затем Унша ушел, чтобы обсудить произошедшее со своей женой. Иван, оставшийся наедине, не без иронии подумал, что двадцать процентов – слишком маленькая цена для свободы. Не очень-то ловким бизнесменом тот оказался. Свобода. Если посмаковать это слово на языке, можно почувствовать горько-сладкий привкус и ощутить дыхание океана, обдувающее ноги. Теперь Ивану было совершенно не о чем сожалеть, нечего бояться и некуда идти. Однако он совсем не пугался туманного будущего, полного неопределенностей, встреч и расставаний, взлетов и падений; он просто верил, что сделал правильный выбор, сделал свой собственный выбор. Из распахнутого окна повеяло леденящим холодом, и Иван закрыл его. В небе тягостно светила и растекалась по крышам домов луна, уже проводившая на покой солнце. Иван стоял один в полутьме посреди просторной комнаты, залитой бледным лунным светом, но был не одинок – внутри него был Тилл. О чем-то внезапно вспомнив, Иван вытащил из кармана джинс смятую бумажку и развернул. Это был нарисованный Тиллом портрет, с которого непривычно ласково улыбался Иван, гипнотизирующий своими магнетическими черными дырами. Он с мечтательной улыбкой рассматривал легкие штрихи и трепетно проводил пальцами по тонким линиям пусть не очень аккуратного, но старательно выполненного рисунка, и в его сердце рождалась надежда. Надежда беззуба, но она всë, что у него есть. Без нее невозможно жить. Так размышлял юноша, бережно складывая бумажку и убирая во внутренний карман своей одежды. Иван сел на подоконник и снова обратил свои глаза к звездам, начав тихий рассказ, будто снова находился в холодной палате, пропитанной молчанием и больничным запахом: – Папа, я перевелся в другую школу, где завел несколько новых знакомых, с которыми весело провожу школьные будни, и нашел настоящего друга. Его зовут Тилл. Я участвовал в драке, был на живом концерте и даже ночевал у него. У Тилла очень добрая мама. Сегодня он предложил мне написать с ним вместе альбом и вдохновил меня серьезно заняться музыкой. А ещë я впервые в жизни влюбился.