Шепот далеких звезд

Но нужны ли человеку звёзды,

И он нужен ли им сам?

А звёзды все принадлежат богам;

Их не поймать, они не падают к ногам.

И не уместен торг по рукам,

Птице — небо, человеку — смерть.

Сегодня был день, когда Иван навещал своего родного отца в реабилитационном центре. Он делал это нечасто, раз или два в три месяца, но тем не менее, с нетерпением ждал дня встречи каждый раз. Своими визитами к отцу он вызывал огромное недовольство у приёмных родителей, но те не могли ничего противопоставить Ивану в этом вопросе. Иван сам не понимал, для чего навещает родителя, у которого его отняли в детстве органы опеки, но почему-то чувствовал, что так надо. Каждый раз, прощаясь с отцом и выходя из палаты, он ощущал правильность происходящего и парящую лёгкость на душе от чувства выполненного долга. Когда Иван заходил к отцу в палату, он всегда приносил с собой маленькие сувениры, свежие фрукты и разные книги. Он не был уверен, нуждался ли в этом его отец, ведь тот никогда не благодарил его, а просто складывал принесённые Иваном подарки в нижний ящик прикроватной тумбы и никому не разрешал к ним притрагиваться. Иван садился на койку к отцу и рассказывал, как обстояли его дела за последние три месяца: каких успехов добился, какие места посетил, с кем познакомился. Рассказ больше напоминал отчет. Иван никогда не запинался и не делал пауз, рапортовал свою жизнь без сучка и задоринки, словно рекрут. Конца Иван замолкал, отец притягивал его к себе в объятия и тихо плакал. Он никогда не отвечал Ивану, только слушал и иногда кивал. Смотрел своими черными бездонными глазами, такими же, как у самого Ивана, и молчал настолько пронзительно, что казалось, будто ему изо всех сил хочется кричать. Иван не противился его объятьям. Когда отец прижимал его к себе, его сердце мерно билось в груди, пока он вдыхал успокаивающий запах лекарств, исходящий от тела отца. Этот новый запах Иван особенно полюбил, потому что в детстве ощущал рядом с этим человеком только вонь перегара. Время посещения всегда было недолгим. Спустя полчаса Иван уже покидал стены палаты и двигался к выходу. Однако эти посещения, этот больничный запах – амальгама антисептика, хлорки и медикаментов – тёплые руки отца на его спине и медленно намокающая рубашка были Ивану необходимы. И вот, когда снова настало время для посещения, Иван по обыкновению купил для отца гостинцы и подошел к стойке информации внутри реабилитационного центра для зависимых. – Здравствуйте, я в палату номер сорок четыре, вот мои документы. Девушка на стойке давно запомнила Ивана и всегда приветливо ему улыбалась, пропуская без лишних формальностей. Однако сейчас она почему-то внезапно поникла и неловко заговорила: – Прошу прощения, вы точно не ошиблись? Пациент, которого вы навещаете... его лечащий врач около двух месяцев назад лично уведомила членов вашей семьи о его летальном инсульте. Ваши опекуны зарегистрировали свидетельство о смерти. Кремация произошла третьего числа прошлого месяца. У Ивана сперло дыхание. Зрачки расширились. Он слышал слова девушки, но совсем не понимал их значения. Он уловил только одно слово, которое теперь бесконечно повторялось в его голове – «кремация». Кажется, воздух перестал поступать в мозг. Иван задыхался. – Простите, вы в порядке? Я могу вам как-то помочь? – девушка обеспокоено посмотрела на него и позвала кого-то из врачей, но Иван этого уже не слышал. Перед глазами начало стремительно темнеть, а ноги стали ватными. Иван оседал на пол, где-то на периферии сознания чувствуя, как его подхватывают медсестры. Очнулся он уже в процедурной под резкий запах нашатырного спирта. Открыв глаза, Иван увидел незнакомый белый потолок. В голове не было ни единой мысли. Глаза почему-то жгло. Из повлажневших глазниц вытекла маленькая капелька и скатилась вниз по щеке. Иван слизнул – соленая. Что это? Он не понял. Тошнило. Медсестры суетились рядом, пока одна измеряла давление, другая принесла стакан воды. Осушив стакан, Ивану стало полегче, голова перестала кружиться. Постепенно он приходил в норму. – Как вы себя чувствуете? Уже лучше? – Да. Терпимо. – Ваши показатели в норме. Потеря сознания произошла на нервной почве. Может, стоит прописать вам седативное средство? – обеспокоенно хлопотала дежурная медсестра. – Нет, не надо, я в порядке. Спасибо за помощь, – хрипловатым голосом произнёс Иван и на чуть потряхивающихся ногах направился к выходу. Дорогу домой он не запомнил. Он смотрел в одну точку, пока картинки вокруг него без остановки менялись, словно в калейдоскопе. Чем ближе Иван приближался к дому, тем больше в нём закипала злость. Это была необычная для него эмоция. «Почему? Почему они мне не сказали? Я не смог даже прийти на похороны», – размышлял Иван, пока его сжатые в кулаки руки оставляли лунки от ногтей. Вскоре ранки закровоточили. Когда Иван зашел в дом, на пороге его встретила взволнованная приемная мать и засуетилась: – Как ты, Иван? Мне позвонили и сообщили, что ты упал в обморок! Я от волнения чуть не сошла с ума, – запричитала она, протягивая руку к лицу Ивана, пытаясь дотронуться. Тот хлестко ударил по её руке тыльной стороной ладони и холодно произнес: – Не прикасайся, ты мне противна. Можешь не притворяться обеспокоенной матерью. Я сегодня ходил навещать своего папу. Женщина застыла в онемении, хлопая неверящими глазами. Не может быть, чтобы ее послушный мальчик такое сказал. Устроил этот концерт из-за какого-то наркомана, который уже лежит два метра под землей – смешно. – Сопляк, как ты смеешь так разговаривать со своей матерью? – к разговору присоединился глава семьи, господин Унша. – Почему вы мне не сказали? Прошло уже два чертовых месяца! Я, единственный прямой родственник, пропустил его похороны, если вы конечно вообще их проводили, – саркастично хмыкнул Иван, который уже совершенно себя не сдерживал. Раньше он никогда не позволял себе даже разговаривать ни с кем в таком тоне, не то что ругаться. Наверное, оказало влияние знакомство с одним отбитым матершинником, и Ивану надоело сдерживать свой тяжёлый характер. А может привязанность к отцу оказалась глубже, чем он думал. – Щенок! Да что ты вообще понимаешь? Его смерть и рядом не стоит с твоим светлым будущим. В день его смерти у тебя были важные фотосъемки для журнала нашего ключевого партнера. Это был поворотный момент в твоей карьере! – разъяренный гаркнул приемный отец, громко стукнув своей тростью об пол. – Иван, пойми, мы беспокоимся о твоем будущем! Всë, что мы делаем, ради твоего же блага, – мягко попыталась заверить мать. – Вы беспокоитесь за меня потому, что я ваш сын, или потому, что я ваш наследник? – дерзко парирует тот. Господин Унша тяжело вздыхает и устало качает головой, будто услышал самый глупый вопрос в своей жизни: – Я бизнесмен. А ты – выгодная инвестиция. Когда я увидел твое лицо в детском приюте, я сразу понял, что твоя экстраординарная внешность набьет мой кошелек деньгами, поэтому выбрал именно тебя. Ты создан для шоу-бизнеса и славы. Твои возможности для карьерного роста ничем не ограничены – я готов сделать для этого всë возможное. Ты мой лучший проект. Я подарил тебе дом, сделал частью семьи, дал образование, вкладывал в тебя ресурсы. Разве мог я допустить, чтобы одна плохая новость уничтожила все плоды моих трудов? Руки Ивана затряслись, и он быстро убрал их за спину. Уголки губ изогнулись в кривой, сумасшедшей усмешке, пока в голове зрел план: «Посмотрим, как ты отреагируешь, когда твой драгоценный проект прогорит, ебучий ты бизнесмен. Досадно будет, наверное.» С трудом себя успокоив, Иван натянул на лицо вежливое выражение и смягчил голос настолько, насколько смог: – Я был неправ. Простите меня, отец, матушка. Я осознал степень вашей заботы по отношению ко мне. Прошу, накажите своего непутевого сына, – извиняющимся тоном произнёс он, вынашивая в голове мятежную идею. Отступление лишь временная мера. – То-то же. Именно это качество я воспитывал в тебе с детства – опустить голову и смириться. Выслужиться, подлизаться, улыбнуться, когда это выгодно. Вижу, прошлые уроки ты усвоил хорошо, – довольно произнёс Унша и сурово постановил: – Наказание будет таким: ты будешь под домашним арестом какое-то время. Я совсем тебя распустил, подарив свободу передвижения, теперь будешь ездить на машине под присмотром водителя. Я распоряжусь, чтобы твой менеджер максимально забил твой график на эту неделю, чтобы вдохнуть было некогда. Повар тоже позаботиться о том, чтобы твой рацион был поскромнее. А теперь прочь с моих глаз, убирайся к себе. Иван послушно удалился в свою комнату и услышал, как его дверь закрыли на ключ с обратной стороны. «Так даже лучше» – хмыкнул он. Тем временем в его голове уже образовался план побега и возможные последствия. Это было для него не впервой: Иван много раз проворачивал такое в детстве, когда его только взяли на воспитание. Маленького ребенка пугал огромный дом, полный незнакомых людей и странных правил. Правда, беглеца всегда ловили до того, как он пересекал забор, и сурово наказывали. В детстве Иван смирил свою своенравную натуру и приспособился к здешним порядкам, однако его характер нередко проявлял себя. Иван упрям, и если он что-то для себя решил, то значит так оно и будет. Он дождался, когда большая стрелка часов минует полночь и большая часть слуг отойдет ко сну, – это было понятно по количеству шорохов в доме – и принялся осуществлять свой план. Комната Ивана находилась на втором этаже, а рядом с окном проходил водосточный желоб. Недолго думая, юноша распахнул окно, вылез наружу и, зацепившись руками за желоб, аккуратно спустился по нему вниз. Далее он через задний двор направился в сторону черного выхода. Пройдя через сад, Иван подошел к двери, дернул за ручку и с удивлением заметил, что она не заперта. «Ага, – размышлял Иван – значит, Унша ожидал, что я могу сбежать, и решил устроить проверку на лояльность?» Незакрытая дверь служила и предостережением, и угрозой. Унша намекал, что если Иван решит сбежать, то пусть сбегает, никто не помешает, но потом его хоть из-под земли достанут и всë равно вернут домой. А последствия побега последуют незамедлительно. В голове тревожным звоном раздавался голос господина Унши: «Ты моя собственность, щенок. Я своими руками слепил из тебя то, что ты есть сейчас». Сердце Ивана пропустило удар, заставив дыхание сбиться, и резко забилось с новой силой, отдаваясь в ушах. «Что ж, вызов принят. С радостью разочарую тебя, отец», – ухмыльнулся он и с улыбкой вышел за дверь. На улице дышалось свежо. Дорогу освещали фонари и большая круглая луна, украшающая собой ночное небо. Шаг Ивана был широк и лëгок, подгоняемый прохладным ветерком, сердце живо колотилось в груди, а в легкие вместо воздуха поступала окрыляющая свобода. У Ивана не было конкретного места назначения. Он просто шел. Без цели и ориентира, он чувствовал, что ему надо идти, главное – не останавливаться. Он не знал куда, но куда-то туда, где не будет дома, опекунов, слуг, правил и стен, у которых есть глаза и уши. Бредя по пустынным улицам, Иван вдыхал обжигающий морозный воздух и задумчиво любовался звездным небом, необычайно чистым и обыкновенно далеким. Рассматривая скопления звезд, Иван думал, что им, наверное, очень повезло быть частью чего-то одного, большого, глобального; иметь свое собственное место на небосводе и безмолвно мерцать, не обременяя себя мыслями о судьбе, предназначении и оправданности своего существования. Рождаться из холодных облаков межзвездного газа и умирать, мгновенно сгорая и взрываясь сверхновой только для того, чтобы оставить после себя черную дыру и материю, становящуюся материалом для новых звезд. Красиво рождаясь и красиво умирая, бесконечно повторяя этот замкнутый цикл на просторах безграничной вселенной, звезды не бывают одиноки. Иван завидовал звездам. А наблюдают ли звезды за теми, кто наблюдает за звездами? Кто знает. Возможно, чтобы узнать ответ, надо самому стать звездой. «Папа, скажи, ты наблюдаешь за мной оттуда?» Иван не надеялся получить ответ, ведь даже не будучи молчаливой звездой, его отец не произносил при нем ни слова с тех пор, как у него отобрали родительские права на единственного сына. Что заставляло его молчать? Неподъемная вина, прожигающий насквозь стыд или измучившая совесть? Иван так и не успел спросить. Обыкновенно далекие звезды вдруг показались неимоверно близкими – будто только протяни ладонь и можно ухватиться за одну. Думалось, что вечно немые небесные светила внезапно прервали свое вековое молчание и о чем-то тихо переговаривались; стоит лишь прислушаться и можно будет различить их шепот. Иван оглянулся вокруг себя и понял, что это всего лишь звуки музыки из находящегося неподалеку клуба. Присмотревшись, юноша разглядел надпись «Drunk&Party». На Ивана накатило узнавание: «А не в этом ли клубе Тилл говорил, что выступает по ночам?» Будь то случайное стечение обстоятельств, удачное совпадение или превратности своевольной судьбы, но Иван поддался этой бесформенной силе, и его всем существом потянуло к дверям заведения. Раньше Иван никогда не был в подобных местах, поэтому перешагнув за порог, ему почудилось, будто он очутился в совершенно другом мире. Несмотря на будни, зал был полон. Из динамиков гремела какая-то популярная музыка. Большинство людей танцевали около сцены, которая пока что пустовала, а кто-то сидел за барной стойкой и потягивал коктейли. Иван с трудом прорвался сквозь толпу к барной стойке, где было посвободнее. На баре стояла красивая смуглая шатенка и готовила напитки. Она была первой из персонала, кто попался ему на глаза, поэтому Иван решился спросить: – Извините, а Тилл сегодня будет выступать? – Оу, а ты его друг? Пришел посмотреть на выступление? Он сейчас на перерыве, выйдет на сцену через пару минут, – заверила бариста и, чуть задумавшись, прокомментировала: – Впервые вижу, чтобы этот малец кого-то приглашал. Я Хёна, содержу этот клуб и иногда присматриваю за Тиллом, приятно познакомиться, – широко улыбнулся та и подмигнула Ивану. – Я Иван, очень приятно. Мы с ним совсем недавно познакомились, – вежливо отозвался он. – Вот как. Интересно было бы послушать, при каких обстоятельствах вы сошлись. Пить что-то будешь? В разговор резко встрял посетитель за соседним стулом: – Эй, Хëна, только не наливай ему! Он мало того, что несовершеннолетний, так еще и ученик из моей школы, подумай, что станет с моей репутацией школьного психолога. И прекрати уже спаивать детей. – Лука, ну ты и зануда! Впрочем, за это я тебя и люблю. Но тебя-то хоть напоить позволишь? – Только не сегодня, дорогая. Я специально заехал на машине, чтобы забрать тебя. Давай что-нибудь безалкогольное, – мягко улыбнулся Лука, нежно сжав руку Хëны в своей. На их безымянных пальцах блеснули кольца. Внезапно семейную идиллию нарушили шорохи на сцене и звук подключения гитары к усилителю. Иван поспешил занять место поближе к сцене. Тилл выглядел не так, каким его запомнил Иван в школе. Если его прошлый вид был потрепанным и расхристанным, то этот был дерзким вызовом эманатору хаоса: порванные в самых неожиданных местах джинсы (невозможно было понять, где дырки были сделаны намеренно, а где появились по воле случая), беспорядочно расписанная черт-знает-чем кожанка, нагромождение ремней и цепей, кожаные перчатки, а в завершение образа ходячего воплощения дестроя на шее красовался шипастый чокер. – Улëт, да? Это я над образом позаботилась, – похвалилась подошедшая к Ивану Хëна, – в молодости я играла с его отцом в одной группе, и всю кучу ненужных шмоток, оставшихся с тех времен, решила отдать Тиллу. – Ему... подходит, – кратко отозвался Иван, полностью сосредоточенный на стоявшем на сцене человеке. Тилл закончил с подготовкой аппаратуры, встал на самом краю сцены и уверенно заговорил в микрофон: – Для всех, кто только присоединился, представлюсь ещё раз: я AKUGETSU, и я буду развлекать вас всю сегодняшнюю ночь до самого закрытия. Следующая песня посвящается моей музе, которая сегодня умерла. Публика расплескалась аплодисментами, и Тилл решительно ударил по струнам. Первые аккорды волной бушующего прибоя разлились по залу, взбудоражив толпу. Ведомая грациозными движениями ловких рук, гитара пела, и Тилл запел с ней в унисон, наполняя пространство своим хрипловатым, проникновенным голосом. Иван вспомнил, где уже слышал этот пробирающий до мурашек голос: он слушал сингл по дороге в школу. Однако песня, звучавшая сейчас, сильно отличалась от той. Тогда – пылкое признание в невзаимной, отчаянно-безнадежной любви, теперь – отречение, обреченное прощание навсегда. Надрывное пение Тилла перенесло Ивана куда-то далеко-далеко, за горизонт восприятия реального мира, и тот забыл и про смерть отца, и про семью, и про одиночество, и про звездное небо. Потому что звезда, сияющая перед ним прямо сейчас, затмевала собой все остальные. Мир Ивана сузился до одной точки: человека, стоящего на залитой ярким светом прожекторов сцене. Силуэт, обрамленный слепящими огнями, являл собой олицетворение протеста, свободы и страсти – того, к чему Ивана так сильно тянуло. Когда Тилл пел, Ивану казалось, что тот пронзительно кричал. Это было тем, что вплоть до самой смерти не смог сделать его отец, и тем, что не умел, но чему отчаянно хотел научиться Иван. На миг их взгляды пересеклись, и Тилл подмигнул ему. В тот же миг по позвоночнику Ивана прошел электрический разряд. Внутри него разгоралось нечто, что Иван никак не мог осознать; оно сжигало его грудную клетку и стремилось вырваться наружу. Иван не мог оторвать взгляд от такого Тилла. Он был красив. Красивее большинства девушек, которых Иван когда-либо видел, хотя его лицо – тонкие искусанные губы, угловатые скулы, резко выгнутые брови, взъерошенные волосы – напрочь лишено женственной мягкости. Но дело даже не в чертах, а в том, что Тилл – это и яркая звезда, и слепящий свет, и широкая озорная улыбка, и острый взгляд перламутровых глаз, и беспощадно бьющие по струнам гитары длинные пальцы. Таким Тиллом хотелось обладать. Хотелось залезть ему под кожу и изучить каждый миллиметр его души, укрыть от взглядов толпы, защитить, любоваться и... Чем больше Иван думал, тем больше боялся своих мыслей и чувств и тем больше хотел от них спрятаться. Концерт подходил к концу, и Иван ощутил, что, когда тот закончится, случится что-то непоправимое. Захотелось сбежать. Внезапно накатила духота. Иван чуть нервно заозирался по сторонам, пока не заметил спасительный круг в виде лестницы, ведущей на крышу. Только поднявшись наверх и вдохнув свежий ночной воздух, он почувствовал облегчение. Иван стоял, опираясь о перила, и смотрел вниз, на выходящих из клуба людей, на погасающий в домах свет и на неиссякаемое сияние луны, пока время медленно продолжало свой ход. Внезапно за его спиной послышался неловкий кашель: – Кхм-кхм, извини, если помешал твоему уединению, просто обычно я здесь курю после выступлений. Иван удивленно обернулся и молча уставился на Тилла, который пристроился рядом с ним, так же облокотившись на перила. Далее поступило еще более неловкое предложение: – А ты что тут один ошиваешься-то? Ой, не так, как-то по-скотски прозвучало, – еле слышно пробормотал Тилл, замявшись, и уже погромче добавил: – В смысле, покурить со мной за компанию не хочешь? – Я ни разу не пробовал. – Ну нет – так нет, – пожал плечами Тилл. – А можно? – Можно. Недоуменно вскинув брови вверх, Тилл поджег сигарету, пару раз чиркнув зажигалкой, медленно затянулся и протянул Ивану. Тот принял сигарету и неумело вдохнул дым в легкие и тут же дико закашлялся, сморщившись. – Какая гадость, – категорично выплюнул Иван, откашлявшись. – Ага, – согласился Тилл и отнял у Ивана сигарету, – но мне нравится. Курить меня научила Хëна. Она говорила, что эту марку курил мой отец в молодости. Окинув снисходительным взглядом страдающего от дыма и нахмурившегося Ивана, Тилл вдруг заулыбался и спросил: – Ну, как я выступил? Только честно. – Это было нереально, – выпалил Иван и смущенно замолк. В ответ Тилл счастливо рассмеялся, и Ивану показалось, будто рядом с ним взорвалась сверхновая. – Я планирую полноценный альбом выпустить. Даже менеджер нашелся, спасибо связям Хëны. Только пока что ни идей, ни вдохновения совсем нет, – вздохнул он и выбросил дотлевший окурок вниз с крыши, провожая глазами его полëт. Вдруг в голове Ивана что-то щелкнуло, и он задумчиво спросил: – На сцене ты сказал, что твоя муза сегодня умерла, что это значит? – То и значит. Ты же слышал наш разговор с Мизи утром? Я знаю, что слышал. Она моя муза. Я любил Мизи с начальных классов – точнее думал, что любил, до этого дня – а сегодня понял, что она совсем не такая, какой я еë себе напредставлял, да и вообще она лесбиянка. Забавно, да? – выговорился Тилл и кисло улыбнулся. – Обхохочешься, если честно, – прыснул со смеху Иван. – Ага, – согласно кивнул Тилл и, резко пнув ногой по лодыжке Ивана, вспыхнул: – Ну и бесчувственный мудак ты! Я тебе тут душу изливаю, а ты в нее харкаешь! – Ты сам себе придумал проблему. Ты разве не любил музыку до знакомства с Мизи? Я уверен, что любил. Так что изменилось сейчас? Неужели ты откажешься от того, что приносит тебе удовольствие, из-за какой-то девчонки, в которую даже влюблен не был? – ровным тоном опровергал позицию Тилла Иван, попутно отбиваясь от его пинков. – Ну да, музыку я с рождения любил, – подвис Тилл, будто Иван поставил его мозг на перезагрузку, – и нет, от музыки я отказываться точно не собираюсь... – Ну вот и всë. А горя было сколько, – расплылся в самодовольной улыбке Иван, обжигая Тилла потеплевшим взглядом. – Нет, ну я буду не я, если когда-нибудь не надеру тебе хорошенько зад, – смущенно фыркнул в ответ Тилл, но всë-таки остановил свои попытки по избиению Ивана. Парни угомонились и мирно уселись на крыше, свесив ноги вниз. Потихоньку начинал заниматься рассвет. Иван о чем-то задумался, а затем, резко посерьезнев, произнес: – Кстати, я так и не сказал спасибо за то, что ты тогда за меня вступился за школой. – Да ладно тебе, херня вопрос, только наушники жалко было, – отмахнулся Тилл, – а ты мне с тестом помог, и еще сейчас, так что мы в расчете. Наступила тишина. Какое-то время просидев так, бок о бок на крыше двухэтажного клуба, любуясь лучами восходящего солнца и каждый думая о своем, никто не хотел прерывать необыкновенную красоту момента. Первым не выдержал и нарушил молчание Тилл: – Рассвет. – Мгм, – промычал почти заснувший Иван, удобно устроившийся на плече у Тилла. – Тебе же завтра в школу. – И тебе. – Я-то ладно, а тебя наверняка дома ждут. – Я сбежал. – А, – опешил Тилл и, переварив услышанное, воскликнул: – Стоп, ты!? – Мгм. – Просыпайся давай, угукать будешь у себя дома! – пихнул он локтем Ивана, а потом неуклюже промямлил, – ну, я не в этом смысле. Иван, а тебе хоть есть где переночевать?