Проклятое отражение

«Не обнажай зубы — выдаёт в тебе подулевую шваль». Что маменька скажет сейчас? У папеньки неестественно длинные клыки, из-за которых вечный оскал. Он не может сомкнуть пасть — вечно улыбается. Либо гневается. Но, кажется, одно другому не мешает. Биологический аугмент? Или?.. День ото дня Эвейн таращится в зеркало, оттягивая то одну, то другую губу. Это заразно?.. Ищет увечья где только может. Собственный имплант, какой б не ставят, никак не приживается на месте утраченного — закрывает этот гадкий мембранный провал элегантной повязью, сделанной специально для сего. Атласная белая — как неуместный почестный псевдоэполет — тканевая вырезка должна холодить кожу, но она лишь унимает неественную боль: то место горячее остального тела. Будто что-то там происходит. Зиждется, пробуждается. В отличие от отца, око у него красно от недосыпа, а не от чего-то иного. Он думает просто решил сменить образ, усугубить: алые линзы (точно технологический раскрас радужки?) во тьме выглядят по-настоящему пугающе. Даже о пуговицы его мундира можно исколоть пальцы — или ещё. Всем своим естеством Винтерскейл-младший вбирает против воли — что-то стращающе изменилось в предке. И неотступно менялось. Эвейн повторно брызгает себе в лицо ледяной водой, прежде чем покинуть залу для омовения, а затем и личные покои. Происходящее ныне после Райкади-Филии — словно некий сон. Парализующий лишь его одного морок. Пытается понять природу того — просыпаясь, существуя и засыпая. Не выходит. Слишком мало слов, да и нельзя их изречь, хотя, казалось бы, мечутся. Только в глотке пересыхает всякий раз, попытайся с сим стремлением открыть рот.

***

Он берёт скорпиона длинными пинцетными спицами чуть ниже жала, успевая того защитить. Пересаживает в ёмкость поменьше, поставленную рядом с основновным фаунариумом внутри стены, — зверь хворает после драки с себе подобным соседом. Такого никогда не случалось. Эвейн кормит и лелеет их, а они мирные существа. Только если их серьёзно не взбесить. Раздражает — он не хочет этого чувства — наравне с усилившейся фантомной резью не только в месте давней раны, но и чесоткой ниже спины, там где копчик. И медикэ, и магосы-биологис пожимают плечами. Наблюдая, как притихший питомец роет нору, пытаясь спрятаться, Эвейн приходит к мысли, что ему надо выпить. Но не утолять печаль — её нет. Исключительно для того, чтоб стать веселее, легче на подъём. Потому что в последнее время он мечтает лишь о том, чтобы начать убивать без разбору — рука так и тянется к сабле. А ещё по красной вязкой реке — не хочет признать, что картины, писанные кровью, могут воплощать изумительный образ.

***

Говорят, с возрастом родители и чада рокируются местами. И он может сказать: «Отче мой стал похож на дитя». Но и сближается с ним как никогда прежде, потому как Эвейн изъявляет, неотступно ступая след в след месяцами, не только в корабельных преследованиях, но и за самим разделившим с ним ген: — Я хочу быть тебе вторым милитант. Хочу учиться искусству Вортена настолько вглубь, сколько смогу. На самом деле он лжёт. Всё для того, чтобы иметь возможность остановить в безрассудный момент. Уберечь от преждевременной гибели. Потому что Серый не пресечёт. Главное, что ихор напитывает землю, а чей — не суть важно. Рано или поздно они разорвут друг друга в попытке оставаться в поле его внимания, чтоб тот слышал кого-то единолично. И Эвейну до́лжно готовиться уже сейчас — нужно вызнать приёмы. Каллигос усмехается, всё ещё не смотря на него, а только бросая чрез плечо, почти довольно урча: — Наконец-то я вижу пред собой отпрыска династии.

***

Раненый скорпион умирает в могильной норе, которую себе же и обустроил. Живой, неественно сияя, сбегает из его почивальни — пока не был там. Он не заводит новых. А спустя ещё месяцы, попросив простить его на одном из приёмов, Эвейн стремглав мчится восвояси, потому что зуд становится просто невыносимым. Укрывшись в гигиенической комнатушке, не выдерживая, он разрывает кожу, предполагая, что сейчас пустит багровое. Но этого не случается. Покров отслаивается с него — остаётся на огрубевших пальцах ошмётками. И тогда его охватывает своей удавкой по-настоящему первобытный ужас. Сдирает сильнее, скоблится. — Линька. Похоже на линьку, — едва шепчет. А когда краем воззрения удаётся заметить, что стало с верхней частью ягодиц — его тут же тошнит слюной напополам с желчью. Глазница почти горит. Приведя себя в половину порядка, смочив свёрнутый лёгкий шейный платок — прикладывает тот к лицу. Решает не возвращаться к гостям на вечеринке, а ехать во второй, пустой, особняк.

***

Часть чёрного хитина растёт и растёт, в то время как другие пластинки застывают диковинной бронёй. Эвейн понимает, что отныне ему необходимо стать в разы осторожнее. Будь ты проклят, Кастелья. Это хвост — порча Архиврага. И он не собирается прекращать становиться длиннее. И момент, точно механизм защиты — отвлечение на нереальное — решает наблюдать, мысленно делая пометки в изменении состояния новой конечности. Своих переживаний процесса. Первой, несомненно, отмечает возросшую чувствительность. Скорее всего, затянуто из-за особенностей симбиоза. Дальше — осознание того, что он уже может управлять им мысленно. Не так естественно, как рукой, ногой или чем ещё, но, вероятно, это дело времени. Ещё сразу берёт на ум — можно сделать из хвоста обманку-ремень с бляхой, либо придётся носить нелюбимые им долгополые пальто. Почему-то вскоре становится не мерзко. День за днём он наблюдает почти что с извращённым удовольствием. Будто в кишках у Эвейна ворочается настоящий крысиный король, который всё сплетается и ломает, перемалывает не одно тело, но и дух. Только не пищит и не плачет. Потому что, когда юный Винтерскейл, наконец, пытается это сделать — выдавить из себя хотя бы что-то — там, где когда-то прозревал глаз от имматериальной влаги, исходит дымок. Ночью его будят слуги, потушившие пламя, которое он сам же и разжёг, чуть не зажарив-погубив себя. Кожа глазницы окончательно оплавляется, обнажая половину лица до белой кости. Разъев до уст, огонь выворачивающе-приятно греет изнутри: он видит их слабые места — становится известно, как и куда бить так, чтоб одним ударом. Но в миг попытки сказать хоть что-нибудь — среднее меж мандибулами и жвалами растягивает рот, растрескивая затвердевшую до корки мышцу под диаметральной скулой. И он перестаёт желать говорить. Отчаяния нет, лишь просчёт: учитывая, что у одной из служанок разорвалось сердце от увиденного, другая пала ниц, а трое мужчин, два из которых обнажали оружие, в то время как оставшийся пытался их остановить… Будет просто.

***

Навестив брата фон Валанциус на Даргонусе, Эвейн добивается лишь результата в виде зазря убитого блюстителя, пока пытался к нему прорваться. Окинув на мгновение того скучающим выражением триады глаз, — два обычных, третий постоянно сочится молниевой бирюзой, — Войгтвир лишь говорит, не отрываясь от бумаг, что родственник, свершив прыжок дальше фронтира, не отчитывался ему, когда вернётся. «Они друг другу не няньки». Эвейн громко ударяет кулаком по столу в бессилии. Через минуту хлопает дверью, борясь с искушением спалить тут всё дотла. Останавливает не столько страх пред ручным древним Нечто во власти у противоположного семейства, сколько перед ледяным гневом их главы. Слухи распространяются — и от них сбритые до кратко топорщившегося одностороннего веника, волосы распушиваются, вставая дыбом. На разрисованной красками площади около дворца Хищной Птицы приходит к выводу, что виноват тут не только Кастелья, но и он сам. Ибо в Просторе, оказывается, находится старший из наследников Каллигоса, и, посетив младшего, ещё не настолько исказившийся Эвейн убивает его, впервые впрыснув токсин из окончательно сформированного хвоста. Это финальное «до», что заставляет стоять, где есть. Спасти не удалось. Никто не прознает. Довели — обороняется. Иначе никак, иначе — никак. Сосущая пустота там, где должно что-то биться — нема. Вспоминая другое: как сражается подле в статусе милитант — пробует несколько раз, и те налёты отличились наградами материальными, а не видом голов виноватых невинных на кольях — в груди становится легче. Покидая Даргонус, — на протяжении всей пересадки и вплоть до космического перекрашенного в червонный и златой судна — он тихонько бормочет, сомкнув ладони в молитвенном жесте: — Скорпионов — многие виды, однако лишь некоторые из них сверхтоксичны. И жалят единственно при настоящей угрозе. Это не касается огненных, что с Баала. Тренировки с Вортеном всё-таки действуют на него пагубно. Нутро вопит об обратном.

***

А потом годы и годы. Остаётся только ждать, ибо он сеет истинный — отвратительный — трепет в сердцах своих подданных, а отец слишком занят завоеваниями (террором). Весь Простор лихорадит. И его в том числе. Империум уже давно вынес Коронусу епитимью. Но что-то стряслось — там, на противоположной стороне Зева, и наказание всё запаздывает. Ведь он слышит, что даже лорд-капитан «Дерзновения», когда ещё не покинул их, возвратившись назад из прохода, молчит. Но его команда благоговеет: «Узревши то, что видали — готовы ко всему. Господин разрабатывает план». Эвейну даже жутко представить, ибо в сплетнях тропинка, если верить, — горло чудовищ. Потому, когда сопровождает Каллигоса (стережёт Серого) в привычно изнурительной битве, подобно пламенной фигуре, — что на деле недалече от правды, — созерцает из танка на подступах к новому городу: чей-то фрегат ударяет по улью с небес. Лишает их всего. Тысячи градусов раскалённых калейдоскопических энергий прорывают кровлю атмосфер, точно копьё, разящее заклятого врага во всю силу. Чудесный корабль, нависавший над ними в окружении вывернутого наизнанку флота сопровождения, — воплощение волн Эмпиреев, если б не сходили с ума, устремляя взгляд в Море Душ. Он всматривается в пикты с экрана: остов города белее аристократки, ненавидящей солнце, а осёкший триумф недосоюзник — возвещает во славу себя. Если Эвейн недоволен, то патриарх — явно в яризне. Слышит удары по корпусу. Бам-бам-бам… Может, неплохо, что он снаружи, а сын его под слоями брони «теневого меча». Оба, несомненно, навестят оскорбителя. К тому же тот-та уже предлагают им шаттл. Вон, подлетает, совершая вираж.

***

Частный пустотный отсек, изукрашенный завитками узоров-кощунств, скользкие, сочащиеся жиром стены в переплетении с каркасом и когитаторами да перепонки ковров с подъёмником, не внушавшим доверия… На мостике провожатый оставляет их пару пришлых, указав за карту — вперёд. Там, где ещё через лестницу два престола. Спиной к ним занят один. В уши закравшись, едва лишь приходят на «порог», ломятся сонмы стонов. Огонь, кровь — исток. Клетки, смена пытки каждый отрезок часов в параллель удивительной неотрывности дел, как и шёпот о знаниях вперемешку с новыми стремлениями, — то, почему хочется вызывать на дуэль. И Винтерскейл-старший ныне спешит. Эвейн подмечает — сколь лживо смиренные люди вокруг. Поспевая, видит нити интриг — желаний наоборот. Шаг за шагом он замедляется, путаясь в сети-клубке, но вот спутник достаточно силён, чтоб… Трон, скрежеща, поворачивается к основной половине командного яруса, а не устремляясь на витражи носовой части. — Дорогуша Каллигос! — несмотря на ещё большую глубину гласа — почти девичий взвизг. У него нет половины лица — заменил массивный клюв. — Ах ты, драная погань! Клёкот, рыки в беседе. Обмен любезностями — явно так, — тем не менее Эвейн успевает заметить: перепалка сходится эдаким танцем без единого прикосновения, когда одним прыжком, сиганув чрез ступеньки, второй глава самого знатного дома Простора тут же уворачивается от смертельных объятий. И продолжает вилять, хотя исказившиеся до лап ноги должны быть неуклюжи. Все офицеры подле почти не обращают вниманья, только те, что ближе к гостям, стараются отойти. Липкая пряжа подлейших средь козней сплетается. Душит, морит, но не этих двоих. Вновь обретавших друг друга. Наконец, Каллигос ловчится, ставя подножку, а затем притягивая, — готовится переломить по хребту. И чуть ниже, слегка приподнимая над землёй. Вдруг, расхотев, начинает кружить. — Отпусти-продолжай, отцепись, грязный ка́нис! Весь наряд в!.. Не хочу опять становиться калекой! — упирается руками в плечо и грудину, запрокидывая рожу на удлинившейся шее назад, — хохочет, обнажая разошедшийся надвое длинный язык, — потому молвит почти несуразно: противоположностями, ибо скажет сие в инаковой версии вселенной. — Я воздам столько, сколько жаждешь. Весь мой флот трещит под весом трофеев — с сердцем и без. Волей клинка перерубив ощущаемые им вероятности, Эвейн в итоге приближается — обоюдно отче, отпустившему старого друга, возвратившегося с далёких краёв. Ещё излучает ауру угрозы, готовую разверзнуться, сродни смерчу, однако чуточку глуше. А вот Диан источает неподдельную опасность. Её видно сквозь пыл, хотя обычная половина, где второй глаз, не тревожна. — Эвейн, мальчик мой, как ты похорошел! — хлопает в ладоши, растягивая морду в пародии на улыбку, если б та могла быть возможна. Даже если нет, чувствует вкус его слов. Приторно обожающие. Почти праведные. Помнит, несмотря на препоны. — Возмужал за несколько лет, словно прошли десятки. Я так долго парил в варпе? Пясть дёргается в мелкой судороге — хочет, алчет порвать. Когда же?.. Нет, хватит. Хватит, нельзя! Причина — тогда «да». К тому же чемпион… Боязно, ибо перевёртливо. Здесь никто не помилует. — Сколь похожи-различны! Столько клокочущей ярости на обстоятельства, но на Филии ты выжег душу, следуя своей судьбе, — отныне она мерцает как искра кузниц Медного Лорда. Не прячь и дар яда, не смей! Тебе к лику, — шаг назад в широком показе владений под звук чьей-то смерти над потолком. Рядом крик-мольба прекратить. Всё равно. — Твой родитель ж — радость сокрушения, налитая бордовым туманом. Открытая книга, кою листаешь страница за страницей и находишь то, что желаешь узреть. — Как ты витиевато долго оскорбляешь, узнаю, — ощеривается Каллигос. — Но довольно! Впившись пальцами сначала в длинный рукав рясы, — не сменил манер одеваться в насмешку имперцам, — мнимо сотканной из звёздного волокна, а затем и кисти: смыкает хват, не давая вырваться. — Наслышан, что на твоём корабле проходят кровавые оргии. Это правда? Заинтересованный наклон головы. Видит — в пасти появляются прозрачные треугольные зубы (матерь в мыслях кричит держать лицо). Облизав те змейками языка — опять исчезают. Глупо, опасно! Столько не ниток, шнуров и канатов — цепей! — Отец… Но уже не его поле битвы. Превосходят в лазейках. — Молчать, когда говорят не с тобой! — и снова: — Ну? Хвост нервно мечется из стороны в сторону. Чутьём осязает: это надолго. Гратия оборачивается к нему, добродушно делая некий знак кому-то вдали, вероятно, очередному невольнику: сопроводить его. Так же легко — совсем не брезгливо — берёт бывшего соратника за изгрязненную форму аж по локоть. Вторую же руку вкладывает в лапу. Начинает увлекать вслед. — Эвейн, не стесняйся. Чувствуй себя как дома, — и опосля Каллигосу с нотками озорства. — А давай проверим? Только… Арвидера́л! Прощание? И они внезапно срываются с места, бегом несясь прочь. Одному за три сотни лет, а другому… не знает. Понимает лишь: опять проиграл.