Проклятое отражение

Ты словно змея, с каждым словом обвивающая моё тело всё более плотным кольцом. Рядом с тобой трудно дышать.

***

Обычно их интересовало её чудесное строение. Все они — прегрешение всякого вида — любопытны сверх меры. Низменны во влечениях к инаковому. Этого — нет. Только сказал, когда битва пришла к логическому завершению: — Метко разишь, — глядел даже без тени привычных эманаций: страха, презрения. Он был почти на полторы головы ниже. — Пойдёшь подле? Уже тогда несколько удивилась — выпадал шанс узреть пастырей бога мон-кей. Те не отличались добротой. Хотя… Нет, она всем естеством пыталась сформировать помысел. Описание ощущения. Тут что-то другое. Когда протянул ей череп сородича, отобранный у секретаря губернатора Вьятт, — догадалась. Безразличие. Однако в их понимании у него тоже наличествовали оттенки. И тогда она стала наблюдать.

***

Муарана он ранил, когда погружённый в коварную горечь провидец решил ударить, но уже силой извне. Шагнул в рукотворно-духовную бурю так же легко, будто пред ним не мудрец мудрецов, но простой соплеменник. И та обтекла, заискрившись. Растаяла — исказилась вокруг силуэта. Истрепав влас с одеждой — обратилась назад, в думы, что породили ту в утробе природы Лилэтан. Видела, вняв, — Муаран закричал тогда так, как она ранее не слыхала. Оттенки боли разметались не в теле, но отпечатались внутри его личного мира. Точно ещё немного, и он погиб бы. А ещё поняла: он ослеп. Шторм выжег ему взор: расколол шлем и сорвал ткани. Как бы низведя в наказание до того, чем он сейчас являлся. Зажав руками раны с алыми ручейками из них, он осел на колени. Почти шептал: уготовил кары, ниспослал сонмы проклятий… В этом потоке Ирлиэт сумела выхватить, подобно джунглевому ловчему, словеса о будущем. Одну из постановок грядущего: преисподняя заменила свет звёзд. И где лучше погибнуть ещё до рождения, чем вкусить жизнь. Взяв провидца под руку, изгой обернулась назад. Там, за плечом, мародёрствовали её временные союзники. И все они были преисполнены букетами эмоций. Собирали цветы-чувства. Кроме одного. — Как ты это сделал? — Просто верил, что неуязвим. В ответ напомнила ему мон-кейскую присказку о правде и лжи. Об их равноценности. Собеседник лишь пожал плечами. Объяснил, что соврал единожды в жизни — с тем бунтовщиком в поместье, которого сначала поманил свободой, но тут же приказал повесить и освежевать. Сквозь часы странствия ж, поднявшись во чрево чуждого сталекрылого судна, — избрала дополнительную роль. Отныне она нянчила Муарана. И хотя тот ещё прозревал, но что-то в нём надломилось. Покрылось пятнами. За слоем налёта всё поблёкло, потеряло без того не слишком точные формы. И Ирлиэт иногда одёргивала себя на рассуждении, что больше не вслушивалась. Что для неё оное — пустой звук. Мелодия потерянности не только в глазах народа… Это тревожило. Колебало струны медитативности, достигнутой путём хладнокровного подхода к образу существования. Также и первое варп-странствие провидца чуть не закончилось катастрофой. Но она справилась — смогла усмирить. Тем не менее вновь достигшее её ушей Ланэвисс не пришлось по нраву. Было в беспорядке нечто… опасно единое. Будто Муарана тоже вывернули наизнанку, и оттого всё стало иначе. Спеси там точно уже не было места. Он вызывал больше осторожно выражаемой жалости, чем чего-либо ещё. Не догадывалась, что вскоре тот же самый ореол сокрушений будет преследовать уже её.

***

Два из трёх кораблей оказались разрушены либо откликнулись на предложение о помощи, но, когда к ним пристыковались шаттлы спасения — Ирлиэт увидала тела. Её братья с сёстрами отошли в иной мир на своих условиях. И посмотрев на то, как мон-кей только начинали обирать их, подобно падальщикам, лишь скривилась — в который раз поняла: ничего не найдёт. Развернувшись к ним спиной, стремительно зашагала обратно — ждать повторной посадки. В ухе скрипнуло с непривычки. Поджав губы, всё же решилась принять вызов. Предводитель здешних рассекавших звёзды настоял на том, чтобы у всех была эта «связь» — вокс. — Я уже слышал, — голос элантаха диковинно мелодичный, но с тем и будто бы далёкий. Не раз мысленно подмечала, что тот достаточно певуч. Видимо, их, человечьих духовных наставников, учили по-разному. — Не вини себя. Не могла «не». Ведь, похоже, именно потому что изгой, и подумали — ложь. Муаран ей предрёк — разобрала сквозь лепет с шорохом дыхания: спасение лишь в конце. Вот и, видимо, сие — не есть он. Где-то дальше. — Таков их удел, — продолжил молвить, не дождавшись ответа. — И никто не пожелал бросить вызов. Оборвала контакт. Ещё пару дней после, третий шлюп Крудараха, сродни обескровленной дикой кошке, попытался дать им бой, но там были другие. Она помолилась богам, прикрыв очи, — не могла созерцать. Но почуяв мелкую дрожь пола — резко распахнула глаза. Капитан отдал приказ стрелять по другим себе подобным — тем, что от «Чорды». Рейнджер украдкой бросила на него взгляд — неожиданно пересеклась с злобным воззрением исподлобья. Перестала глядеть.

***

— Говорите с ними. Вперёд, — в сопровождении своей свиты, носом зарывшись в меха воротника, указал в дальний край отсека. Несколько палуб отрезали со всех сторон от иных — те преображены во временную обитель спасённых. — Вы дорого обошлись мне, но и я не возлагал на вас ожиданий. Сделайте милость — обескуражьте. Показательно снял толкователь. Так, чтоб обратили внимание все. Интересно-нежданно. Ирлиэт вдохнула-выдохнула, вновь пробежавшись взором по тем, кого они переправили. Тем, кто, замерев напротив, уже готовился напасть — едва ли полсотни. Не успела и рта раскрыть, как Муаран перехватил первенство слов, точно пробудившись от тумана полузабытия. Вслушавшись в его речь, удивилась, как ловко в ласке сплелись немного обмана вкупе с горчащими фактами. Лидер уцелевших, Митраэль Кер’аэра, ступающая Путём Воина из числа банши, средь всех выживших взяла на себя долг беседы. Было подле неё ещё несколько бойцов, но сопровождали они исключительно простых эльдар. И вели себя вдвойне гневно. Готовились ко всему, ибо, казалось, уже пожалели о свершённом. О, как она могла всецело понять её! Тем не менее… — Я хочу перемолвиться с ним, — после слов Муарана заявила до того молчавшая банши. Плавно махнула ладонью в сторону Торговца, которому некто уже принёс стул. Он оказался единственным сидящим в зале. От скуки двигал пальцами одной из рук, имитируя не то волны, не то прочие колебания. Перестал, когда провидец прекратил говорить. Знаками попросили надеть толкователь обратно. — Я весь внимание, кровавовласая госпожа. Чего ты желаешь? — сложил пальцы в приветственном жесте, которому его обучила ранее. Внутренне изумилась обращению, но сей же момент и всплыл в чертоге разума: к ней обратился как «вешнеокая» в своё время. Муарана он никак не обозвал. В какой-то степени забавлялся, имитируя её. Потому что иначе не понимали — если не низведут до себя. Понаблюдав за кратким разговором вдалеке от всех, ощутила: их ждут трудные дни. И не только, что другим мон-кей запрещалось посещать это место.

***

Разодетый в пурпур Проводник-в-звёздах поведал ей вскоре — безустанно работал над поиском мира для них. Митраэль тоже иногда появлялась на мостике — только для того, чтоб испросить о чём бы то ни было лорд-капитана. Или поговорить исключительно с Ирлиэт. Долго оставаться они здесь не могли. Ясно как день. Только вот теперь в округе воровали светила… — Провидец замкнулся, — уста, плюющие сомнением. Прямое оскорбление когда-то, но не ныне. — Будь осторожна, Изгой. Кер’аэра огляделась, словно впитывала что-то в рециркулируемом бесконечно воздухе. И ей это не нравилось — видно по хмурому выражению облика. Напряжённости фигуры. — Я отыщу остальных, — не обещание — клятва. — Постарайся сохранить хотя бы себя. Мы-то уж как-нибудь переживём. Всегда удавалось. Она только кивнула, обоюдно припомнив: в покоях у элантаха в обрамлении массивных златых цепей по разные стороны, на стене, висел осколок их мира-корабля. Рваные формы обломка ошеломляли мукой, отчаянием. Кощунственный трофей, выставленный напоказ в издёвке. Впившись в тот взглядом, неотрывно следила за серым рельефом: как играли свет с тенью во впадинах, сколах да трещинах. Шаги за спиной уловила острым слухом незнамо когда. — Не сказать, что я в восторге от вторжения, но теперь приходи, если нужно. Буду рад. На незаданный вопрос поведал, что понятия не имел, откуда сие.

***

Нападения тёмных кузин и кузенов он отражал, знав наперёд, — не без помощи советов своих подручных и нового статуса. Именно это лучше прочего отпечаталось на подкорке памяти — ведь повеления во время боёв в звёздном море жёстче, отрывистей. Изнурён — промашка не за горами грёз. Ирлиэт уж ловчее. Такова разница видов. Но вот Митраэль и её подопечных уже отринул, высадив на Даргонусе, — даже помыслить не могла, как сородичей придушивали стены, их голизна. Будто те лишь игрушки в зверинце. Видимо, слишком уж привлекательны в качестве защиты столицы, ибо сразу дали бой нападавшим. Конечно, не для того, чтоб защитить жителей, но ради оставления охраны себя. Не надеялась, что исполнит зарок. И взяла дело в свои руки — Маражай обещал. Надо только успеть, попытаться поймать. Предложить недосоюзнику отраду в виде готового решения проблемы. Через неделю, судорожно пав ниц в ноги Эзирраеша, воззвала к Морай-Хег, поняв всю тщетность.

***

В следующий раз она узрела его в относительном здравии на улицах Комморрага, изукрашенных витками теней, с наскока впившимся зубами в горло одного из дручи, что окружили её в пантомиме, с нечитаемым взглядом. В чёрном, — даже зрачки затопили цвет очей, — набросившись из мглы, этим варварским поступком он равно утвердил своё право находиться подле в качестве ещё одного зрителя. — А, кусачий мон-кей Злобы… Будучи на коленях, Ирлиэт вонзила клинок в тело жертвы, распластавшейся в ногах. За рёвом пульса и треском души услышала те словеса, как сквозь воду. Сама её натура сопротивлялась искажениям, благодаря которым друкхари справлялись с зовом Гладной. Он присел на корточки рядом. Улыбнулся, параллельно слизнув с пальца остатки крови. Черты лица заострились не то от измождения, не то из-за наркотической патоки, наверняка расползшейся по жилам, ибо в прошлом состоянии выжить невозможно. А он здесь. Подёргивавшееся инородное пятно на фоне деревьев живых шпилей за спиной. Несколько сверхновых — кроны. — Давай, Ланэвисс, ещё. Ещё раз… — прошептал, склонив голову вбок. Тут же подпёр её другой рукой. — Покажи мне, на что ты готова ради прощения. Чуть не расплакалась — не из слабости или чувств, но физической агонии, — когда провернула изогнутое лезвие в ране. Ощущалось, словно наносила увечья исключительно себе. Всё должно было быть не так.

***

Сенешаля он баюкал, сродни малому дитя, незримой силой в руках принудив к псевдообьятиям, когда тот продолжал и продолжал искать свою любовь в тоскливо-иллюзорных грёзах: морщинистыми иссохшими пальцами перебирал несчётные камешки, кости и потроха. Изгой не смогла различить, что тот промолвил — возрождал, не склеивая сломленное, — потому как решила осмотреться, забравшись на один из хламопригорков Увечного Сектора. Почти на кромке возможности сумела распознать опасные маяки костров с восточного направления относительно пастей подъёмников. Когда собралась спускаться — наткнулась на два человеческих взгляда, следящих с низов. У Версериана — очнувшийся-внимательный, обещавший «лучшее», только (если) они выберутся отсюда. Рядом ж отрешённый. — Дай мне винтовку, — элантах протянул к ней руки, не прося и не приказывая, как только та вернулась наземь. Просто говорил как есть — утомлённо. — Зона захвата у неё наверняка больше моей — судьба знает, где теперь прошлая. Мне нужна кое-чья голова. Видела ли ты человека в фуражке? Показал ей образ. Кивнула. Ещё заметила там Ардженту, но решила не проявлять рвение. — Ваша светлость! — старик понял. Попытался задержать. — Это плохая идея! Комиссар может оказаться куда более надёжным союзником, чем ксенос! Едва ощутимый укол духа. Последнее почти прокричал вслед — так неожиданно ловко новоиспечённый воспитанник начал карабкаться по шипам ввысь, не дождавшись ответа и отобрав у неё оружие. Эльдарка подумала: решил вовсе проигнорировать, однако… Свесился сверху — осталось видно одно лишь выражение лица. Смогла уловить, что ныне его речь пропитала болезнь. Кислый привкус. — Мы не в Империуме. Здесь — да и там, впрочем, — лгут. Он не мог б выживать, не будь подлецом. Позже, как оказалось, Комиссар скармливал доверчивых полям резни в обмен на свою неприкосновенность. Сестра рвала и метала, но когда повторил ей то же, что и раньше под угрозой (вот как переменило сие, не сразу уже пристрелила) получить болт в лицо — поджала губы. А затем — Яма. И опять, но уже почти преисполнено скуки: — Даже не удивлён, что и ты меня предал, — не посмотрел на него, любуясь обломками ногтей и синяками чуть выше, где вены кисти. Не могла понять — обронил свой инстинкт к сохранению? Или, может, тот вовсе сожрал паразит Тервантьяса: так долго снедал один его мозг и пел ихоровы арии во втором, что получилось, как получилось. К добру или худу? Обнажила оружие, прицелившись в голову сслита.

***

Очередной бой на арене не запомнила. Смешались урывки: тела, выстрелы, замахи клинков… Как и отдых. Но Анатомическая Опера ожидала. Рейнджер понадеялась, что гемункул не почтит её своим вниманием. Не скажет, что видела, как препарировали, тонким слоем срезав кожу, порывшись во внутренностях и зашив обратно. Что она не слышала уже ставшими в тот час немыми крики. Конечно, их обоих вышвырнули прочь, как только перестали быть интересны, в жёлоб утилизации и за резные врата, но… — Можешь ли ты вернуть утраченные годы моему спутнику? — услышал всё, не удостоив всплеском переживаний. — В обмен на это. Веревки сухожилий и капсулы хрящей на каркасе общего массива бледного куска жёстких мышц и костяной точки. Пару минут назад, прежде чем откинул кожистый полог, достал их из пропитавшейся багрянцем заплечной сумки. Чьи-то непримечательные останки. — Интересный экземпляр, образец, — ваятель плоти щёлкнул перстами-инъекторами, свесившись через операционный стол: свою сцену на которой, являясь виртуозом, играл единолично. — Давай сюда. — Твоя сбежавшая зверушка, мастер, — огляделся, но Ирлиэт не пропустила заминку — нечто в одном из углов задержало Лорда-капитана. Не долее мига. — Есть ещё. Возврати слуг — колдунов. Лишь тебе под силу их сдержать. Слуг? Обращение откликнулось в разуме странностью. Никогда, насколько могла вспомнить, не позволял такого. Как и «мастер» — наподобие, что и впрямь восхищался работой Архимахинатора. Признал его авторитет. В отличие от Назракея, на том самом судилище, которое испортил, опозорив Маражая на потеху местной элите. Да и откуда догадка, что гемункулу нужны все те «запчасти»? Оглянулась, внезапно встретившись взглядом с опальным драконом. Эзирраеш с сородичем наблюдал с возвышенности из хмари. Видимо, говорили с Тервантьясом ранее, пока кромсал и лепил — придавал форму чему бы то ни было. — Трёхглазого? Нет. А другая… не то чтобы хотела обратно. Спроси её. Забери, если пойдёт, — уже продолжил делать нечто своё, утратив желание говорить. Торговец ж всплеснул руками, свершив несколько быстрых шагов ближе к ведьме и Маражаю над ними. — О, Идира! Моя безотрадная доннаам! — жалость? Разочарование, что не уследил? — Я здесь, здесь… Вложив тонкие ладони в свои, начал с ней секретничать, перейдя на пошепт, — такой, что не вышло снова разобрать. Не понравилось сие — вновь терпкость слюны. Другим, видимо, тоже: Абеляр разминал кости после притока сил, а Арджента боролась с внутренним штормом. Они в логове зачинателей случившейся беды — каждый здесь хотел оборвать жизнь, на кого упал б взор. Тласс разревелась, когда после каких-то слов сняла чудной обод (из-за него не хотела уходить отсюда) со своей головы. Улыбнулась сквозь грусть мужчине. Тот же, перестав держать, разомкнул пальцы да переключился на новое — беседу с бывшим пленителем. Ирлиэт подумала, что ей здесь нечего делать. Направилась обратно в Яму, до того быстро предупредив сенешаля. В тот же день Маражай перешёл на их сторону, а Тервантьяса след простыл. Освобождённый из сдерживающей машины Фелек почти целиком разнёс его «царство ума», как и испарил встретившихся на пути ассистентов. К ним присоединился сверхвоин мон-кей — Ульфар, — повадками напомнивший неотёсанного дикаря. Всё это Диан сам рассказал, вернувшись под покров бывшего чертога Злобы. Она в ту пору пыталась медитировать, схоронившись в углу, но безрезультатно. Поморщилась, разомкнув веки. Не пояснила, но ему будто не нужно. — Испей из моей души, — сел — не как в первый раз в издёвке от стресса. Отложив свою новую винтовку, — величал Сладкой Пагубой, до того поведав историю о напавшем владельце; судя по описанию, бичевателе, — посмотрел, казалось, привычно. Впервые врасплох — натянул маску. Прикрыл глаза, продолжив: — Столько, сколько захочешь. Всё хорошо. Хо-ро-шо… Почти сразу провалился в ничто. Эльдарка колебалась минуту, прежде чем предприняла очередную попытку. И вышло.

***

Он встал посреди вечно зеленоватой ночи, но когда у других уж не было сил, у неё были. И изгой направилась по пятам. Находясь вдалеке, пошла, не спуская вида с фигуры. Попыталась внять: он сейчас надтреснутое зеркало — на корабле есть одно, в кое глянуть сродни приговору, — кусочки исказили одинокий образ единого. Проведя по стене ладонью, Диан всё ступал и шагал — высматривал известное исключительно ему. Но когда достиг цели, — у убежища Архимахинатора никого, — замерев, заозирался. Рейнджер прикусила губу на мгновение, внутренне алкав, но с тем и не желая развязки неясной сцены, — глаз напрягся у ложа прицела. Достав небольшой мешочек из кармана под полой угольного мундира, — снял с тела Комиссара на замену простейшим обмоткам, — внезапно вздёрнул руку из него, разбросав блестящую пыль. Та, навроде пробудившегося к жизни червя, не растворилась в тумане внизу, но оплела громадный пси-удушитель — тот заискрился, скорчился, раздавив-поломав сам себя. Когда обломки перестали сверкать, порошок, вернувшись обратно — не в сумку, — воплотил это. Ирлиэт прижала два пальца ко рту. Порождение Ша’эйл. Двуглавая янтарная птица сияла, переминалась на месте — болтала с ним. Мирная — посему лишь сильнее ужасающая. Повеяло холодом. Тут же сошло на нет. Стало жарко. Вновь ничего. Поняла, что он делал: хотел учинить проход из Паутины. Не удастся — собственными руками свершит то, что дручи именовали прорывом. Зря гемункул пустословил о своих творениях, подавляющих Океан Душ, поддавшись гордыне. Красуясь пред ним. Он изъязвит это место. Подточит без возможности закупорить раны. Глупость иль истина в намерении к благу? Сотни, тысячи мыслей роились в разуме, а её компаньон только махнул рукой почему-то в ответ существу и поспешил в сторону врат опустевшего театра (создание растворилось). Теперь осознала, что заметил в тот цикл — установки. Но… почему символ миров людей? Слышала о святых. Воплощение силы воли в горький срок человеческих нужд. Условилась, сбежав вон, что, как только отыщет пропавших, и если ничего более не произойдёт, — поговорит с ним. Ведь лично сказала, что душа его ярче иных. В Комморраге та потускнела, но не в цвете, а со стороны — больно смотреть, нужны линзы. Пройдя мимо очередной колонны, успела бросить Маражаю, следящему за ней, но не увидевшему, что произошло: «Не спится?». Парировал — Вольный избрал подчиняться. Дракон Опустошительной Бури его интриговал. Пропустила мимо ушей.

***

Тропа на вершину шпиля — то, что заставило крепиться изо всех сил. Игрушки Эзирраеша тоже не остались без увлечения ими. Ноктюрн Забвения — прогнал Аребенниана, лишь начал слагать — провёл из потребности показать. Там же стала находить одного светлого за другим, как и тела остальных, не-ведущих-народ. Маражай только цокал языком, отмечая, что архонт Иремерисс глупее чем представлялось. Рукотворная брешь-пробуждение аукнется ей на трибунале у Векта. Остальные из сопровождения, окромя Ульфара, прорвавшегося вперёд, скривились. Страдали — хотели всё это остановить. Перестать видеть результаты гениев извращённых сознаний. Их умений кровить, умерщвлять, оживлять. И по кругу. Так, из весомого, как ребёнок, вцепившись в непредназначенное, не отдал ей доски, в которую заключили одну из провидиц. Он хлестнул тогда по щеке, возвратив в реальность. Уже не могла благодарить, как раньше, хоть умом согласилась. Тем временем жёлтая — из лучей света — дымка на краю видимого всё вертелась, кружила. Только не клекотала. Не приближалась, но и не улетала. Не видел никто? В завершении основных этажей, в залах множества купален из родильных вод, они нашли и вызволили единственного пережившего пытки — Эклендиля. И первое, что оный сказал: «Не попадись на вид всем прочим нам, не дай Азуриан. Знаешь, связь сия — мерзость, заставляющая души смеркаться». — Заткнись ты, несчастный, — Диан зашипел. Если б возможно — волосы по плечо встали бы дыбом. — Наши отношения — не твоё ублюдское дело. Лично засуну тебя обратно в эту тюрьму, если не сменишь свой зазнавшийся тон, — резкий мир, напускная смешинка. — И если не скажешь «спасибо». Внутренне не осудила за вспышку гнева. Всё-таки слишком много забрала — ведь медитировали ещё с её просьбы. Уже не выдерживал. Она тоже. Впереди верх башни. — Эти ксеносские дрязги так утомляют, — простонала Идира. Ей поддакнул хор голосов. Зажужжал скоплением мух, окромя одного. Лорд-капитан обернулся. — Люди не краше. А спустя пять минут Ланэвисс лично убила провидца, по итогу раскрыв тайну паденья их мира-ковчега, одёрнув болтливого элантаха. Это и вправду оказалась не его вина.

***

Уже на корабле, возвратившись из перипетий Паутины, окружив её со всех сторон, сомны мон-кей требовали воздаяния. Угрожая оружием, воззвали к своему владыке, дабы снизошёл к ним, объявив кару, достойную соразмерно тому, что она сотворила. Азуриани было на них всё равно, как и на осудившего поступок Муарана. Иначе то единственное мнение от человека напротив. Молча встав с командного трона и спустившись, — стадо разошлось по две стороны, — подошёл почти вплотную. Чуть поднял голову, посмотрев с… интересом? Заметила, как дёрнулась рука, но тут же осёкся: помнил, ей были отвратительны прикосновения. И до этого, раньше, в изначальное мгновение первого погружения в свою душу, и когда прямо, ещё во владениях друкхари, пожалел, что не смог обнять, выразив утешение. — Нет нужды лукавить, я знаю, чего вы ждёте, — изрёк, неотрывно глядя в её раскосые глаза. Мелодия речи, недрогнувший глас. — Вы желаете увидеть нечто настоящее, нечто неповторимое, нечто, способное разогнать вашу скуку пролитой кровью и оглушить участившимся биением сердец. Но вы ослеплены, пускай праведны в помыслах. Быть может, ваша численная власть позволяет принудить меня действовать, но только Бог имеет на это право. Пребывающим в сени того никогда не следует бояться темноты. Его милость и наставления озаряют вечным мерцанием. И если продолжите в том же духе, то познаете и Его справедливость. А как наместник в Пустоте от имени Повелителя, я возвестил: «Еретику доступно узреть истину и искать искупления. Ему может быть прощено прошлое, и он получит отпущение опосля смерти. Предатель никогда не заслужит прощения. Предатель никогда не обретёт безмятежность ни в этом мире, ни в следующем. Нет ничего более жалкого и презренного, чем предатель». Мне постыли клятвопреступники, не заявившие в лицо о своём недовольстве — иначе было б им имя. Однако… вам никто не изменил. Она — лишь моё вероломство и грех. Посему вы заслужили словесное раскаяние от неё, но не мук тела, а тем более смерти. Ирлиэт… — Приношу свои искренние извинения, — горло совсем пересохло. Кашлянула, прикрыв ладонью тень благодарной улыбки. Расценила игру на публику, хоть и осталась внутренне слегка тревожна. Что-то свербело в подкорке. Скреблось. Всё ли тут ложь? — Вот так. Мы поговорим ещё вскоре и долго, — закончил пронзать. Окинул воззрением обмерших подчинённых. И затем почти удивительно нежно: — Теперь прочь. Вы все, да, окаянные! Я устал, невероятно измотан. Сил моих нет… Прижав пальцы к вискам, проскользнул сквозь «паству» наподобие лёгкого ветерка. Исчез в направлении почивальни. Решила — не тронет, пускай и дозволил ступать там, где хочет.

***

После станции их оставили инквизитор, сестра и десантник — курс до Кетца-Темер. Мостик ненастен: чёрные тени, пламенели жаровни и повесили клетки. Дети начертали на полу фигуры: круги, треугольники, кляксы. Архитектор с учениками вырезал в монолитах по бокам статуи элантаха. Одну за другой, точно не нужен им сон — жгуче строгие лики. Неделя. Где обычно оповещение — молчит, не воззвал. Кто пытался явиться — гнал всех. Даже возвратившийся сенешаль был безуспешен. Хотя снизошёл до парочки слов — Маражай неслучайно обжил нижние палубы. И вместе с ним жатву разделяли ещё. Муаран? Ведь ныне гадал на прервавшихся жизнях. Способ альтернативный в умении продления отсрочки от встреч с Той-что-Жаждет пришёлся по вкусу. Новые циклы уж месяц. Попытки в том числе и её. Нет. А сейчас в окончание перехода — удача. Изгой отвлеклась от чистки оружия — Хе́льга, Надзиратель Палат, явилась вся белее обычного. Вихрем, держа подолы кружевных юбок и стуча каблуками, ворвалась на ярус: подбежав к кучерявой мон-кей — Джай, — горячо начала втолковывать что-то. Потянула за собой уже к подъёмнику рядом — только их властителя. По статусу у неё был беспрепятственный доступ. Рейнджер снова занялась винтовкой, опустив голову, — проигнорировав иллюзию на верхушке одного из знамён. Собирала на место основные детали. Через дюжину неторопливых действ онемела. И сбор офицерский. Услышала в воксе его стон. Уставилась на Говорящую-в-переборках — кажется… Вигдис? И ещё. Несуразница на языке, что не знала. Звон стекла. Смех Хейдари, заверение на обычном: «Никуда не годится. Я волшебница, у меня с собой средство — отдавай-ка бутылку. Вот бардак! Ты чего, в одно горло осушил аж половину запасов?..». — Не могу отключить. Трансляция из каюты — всегда высший приоритет! — воскликнула Вигдис. Зерцала — два блюда. Выругался рулевой судна — неизвестно значение выражений. Неосознанно сжала зубы. Вынула бусину, наблюдая, как другие, наоборот, не сделав того же, продолжили слушать… потешаться и обсуждать. Колдунья на нижнем уровне начала уговаривать шепотки, чтоб прекратили ей насылать ужасы вероятных испугов. Глубоко вздохнула, смирившись с поднявшимся на палубе шумом. Не так, но и схоже произошло бы — возможно. Обратилась в слух от стороннего — железный соратник по битве, что в алом, тяжело плетясь, подошёл к ней. Засипел на своём искажённом наречии о переизбытке неких «гормонов»: от нахождения в гнёте грозившего жизни невзгодья, страданья, а в финале — преодоленья, полученья награды. На секунду приложив жемчужину комма, — животный довольный рык и девичьи вскрики не прекращать (впрочем, бой с ураганом — звучало под сводом), — кивнула Паскалю. Ей почти наплевать. Единение тел — не ровня гармонии душ. Следующим утром, узнав о случившемся, как только посетил мостик — ударил Хейдари при всех до пятна на щеке от ладони. Не знал, что так поступила. Мир замер, затих — хотя ведала, что многие готовы были шутить, но теперь — страх. Дикий, гнавший в норы, под камни, на древа. Схватив Джай под руку, уволок ту обратно в покои. Минута, вторая. Динамики вновь оживились. Подуло студёным: — Говорит ваш Лорд-капитан, мои чада. Вы услышали радость, сейчас будет гнев. Ненавижу предателей. Им урок — не делю по природе: мать, любовник, чужак. Маражай, нож. — Да разве… Нет, шерин, мой шерин! Я… Не надо! Постой, я не буду!.. Столько всего одолели! — Назову корабль сопровождения в твою честь. Ты останешься подле. Полезна, как раньше. И даже пуще. — Ты ашмаг сумасшедший! Мразь клоачная!.. Ты!.. Ты… Будь ты проклят, швалина, ты понял?! Чтоб ты сдох, девственник многолетний! Тебя никто никогда не полюбит! — Да, нет… Но этого уже не узнаешь. И она завопила. Веки крепко-крепко сомкнув, не сняла вокс. На заднем фоне — щелчки и щелчки, сквернословие. Бесполезно. Эзирраеш, спору нет, упивался там болью обоих. Немного её. «Дерзновение», одолев эфирные рифы, наконец воплотилось во тьме.

***

— Слышала что-нибудь о так называемой Ли-ла-э Фионнад? — выговорив с косным акцентом по слогам первое слово, обратился к ней навигатор. Двумя средними пальцами смахнул пот с чешуйчатых щёк. У Фелека новый шлем — ветвисто-рогатый, аметистами уряжённый на мелких цепочках. На вытянутой морде звериной защиты в верхнюю половину лица — два черноглазых провала. Третий, с бурей Ша’эйл, прикрыт — ждал своего часа. — Мы зовём Соляр Фидэ. — Может быть, — отозвалась, осмотрев место бойни, что они развязали. Точнее, пришлось защищаться — сородичи побоялись мон-кей. Не стали и слушать. Хруст под ногами, недовольная возня остальных. Плутали в здешних джунглях давно. Даже сама не смогла подсказать, куда бы им надо, раз они возвращались обратно. Но их лидер неожиданно будто прознал, и пошли напрямик. — Мы с Хаттерией достигли консенсуса — лучший вариант, — мужчина перебрался чрез бревно — шли замыкающими. Изгой легко перепрыгнула. — Но там сейчас варп-шторма. Я спросил нашего общего знакомого, можно ли заглянуть в день, когда те рассеятся… — Где Митраэль? — вытащила листик из волос на макушке. Отбросила за плечо. Витало необычное напряжение. Наблюдал кто, но не видно. И даже не в спину — совсем-совсем рядом. — Имперский корабль, ведомый одним из Орселлио — с фон Валанциус ведь повязаны договором, — с ней и твоими собратьями-сестрие направлен туда… — не успев досказать, Фелек помянул чью-то мать, зацепившись краями в лианах. Обрезал тонким лазер-серпом узелки на рогах. — Уже на пути. Шторма скоро исчезнут на время. Вас никто не будет тревожить. Получается, сдержал своё слово? Почему не сказал? И неужто всё это время просто готовил, приводя в исполнение, схему? Опять укол сожалений. Выходит, была не права. — Я благодарю, — искренне поделилась, обратившись к нему и тому, что скрылся в пологе трав. Повторно: — Спасибо тебе, Проводник-в-звёздах. Впереди зазвучало куда больше возгласов, чем обычно. Стремглав поспешила, уже перейдя только на свой язык. Увидев — примолкла. Тот самый Винтерскейл, кой охоту устроил на остатки детей Крудараха. И кому поклялась отомстить. Но сейчас разыгралась сцена другая, не до неё: Маражай заискивающе говорил элантаху о том, не покинуть б того. Ответ — просьба не оставлять, не сейчас. Уверение в большем. Каллигос уже спокоен, хотя серый мон-кей по правую руку буйством разил. Убийца лишь фыркнул. И они начали говорить, как те, кто понимал не один год. Пошли в сторону — обещание вывести в присные десятки минут. Псайкер из местных — старик-вождь — пояснил, что леса Кетца-Темер нуждались в тиши, но какие-то чёрные духи их одурманили, разбудили от сна: он поможет, токмо вернутся домой тех-что-живут-в-лесах. Ведь их Небнорождённый вот, например, уже приложил свою руку — получалось. Эльдарка смерила человечка — надеялась — абсолютно нечитаемым взором. А в душе смерч. Помянула усопших, проговорив полдюжины кратких фраз к Шептавшему Богу. Деревня оказалась на горизонте впрямь совсем скоро. На подходе Диан остановил её, повторив: сделает всё, что возможно. Потом — ничего, что достойно сохранения в памяти. Единственно — новый, утренний час, и… — Каллигос, давай резать шавок, пока земля не станет алым нам ложем! Кровь владыкам Простора, их тронам! — незнакомое счастье, наградившее прозрачными крыльями. Жажда, рознь — багровая похоть. Мрак — такой безобразный. Окунули в чернила. Лёд полоснул. Больше не знала. Кажется, не имела и представления. — Теперь на своих местах, — брошенное в спину от дручи в момент грациозного кувырка на сторону переживших первый силок. — Прощай, дорогая кузина.

***

Всё это в который раз проиграла в образном театре, находясь за изящной решёткой. Времени счёт неведом. Очнулась здесь позже, придя в себя от удара прихлебателя Винтерскейла, ибо его хозяин со спутником сбежали вглубь джунглей по следу Ноктюрна, бросив две свиты. Успел крикнуть её сохранить. Для чего? Ни словечка к ней явившись впервые. В следующий раз. И ещё, и ещё. Но тогда он уже просто молча смотрел понемногу. Бессловесно и покидал. Заставила себя помедитировать, скрыться. Не получалось — внутри перевернулись веера чувств. Кроме неприязни — ничто в отношении его. Того, кто не имел ни имени, ни прозвищ. А однажды из зева пустого ангара лишь для неё вышло оно. Пёсья громадина скверны на метры ввысь да длину. Почему так тепло раньше? Была где-то поблизости. Сейчас тут. Пламенем полыхнув, прогрохотав копытами и когтями, как живой зверь, развалилась в углу под вычурной аркой. Возлежала там, став её жутким солнцем, — отсек не подсвечен. Раз в несколько циклов приносили поесть. Почти как она складная, но в одежде, чёрно-червонная женщина — стального цвета глаза подёрнуты мороком под капюшоном: яризна и фанатизм, а ещё пропитавшая каждое действие ревность. Изгой раньше отказывалась, но естественное, глупое желание остаться живой — взя́ло своё. И через где-то месяц она утолила потребность, возненавидев себя, — идеальная геометрия прутьев, руки не раскроить. Ведь и грязь от нужды была нелюбима. Отвратительно тело. А деньки всё тянулись, ползли. Так долго — уже пожалела, что лишилась возможности мысленно насмехаться над ним, ведь перестал навещать — ажно готова была лезть на стену. Часы прыжков корабля особенно оттиснуты в разуме — много их. Тогда зверь напротив бесился, начинал реветь и плевать сгустками жара. Что-то жрать. Иногда — воплощений Сай’лантреш ведь сияла для них маяком. Не давал ей ни спать, ни в полной мере преодолеть их барьеры. Те грызли, заставляя порой изливать влагу. Ныне время одного из таких переходов. Почти всё как обычно. Вон и двери разъехались, чтоб впустить... присмотрелась, сменив позу, ибо шум от походки иной. Шквал потоков, словно старался сбежать от себя. Аура безумнейшей скорби, в воздухе — соль, вздохи отчаяния — плач, затаённый в ладонях. Машина вдруг оживилась, издала глухой звук из утробы, похожий на лай. Почуяла перемену и застопорилась. — Мой раздор, моя радость, милая божия тварь, — близко к ней подступив, упал на колени, не дойдя лишь немного. Подполз уже так, не вставая, — слои длинной, великолепно расшитой одежды мешали. Дьявол из Кьявы-Гаммы (узнала от подавальщицы) медленно опустил морду с огнемётом из глотки, слабо едва… заурчал? Вибрации пола, колонн, потолков. Несколько маленьких расстояний на уровне с ним, припавшим к земле. Капли секунд. У него начали тлеть кончики растрёпанных волос. Не обратил интереса. Вплотную к чудовищу — прикоснулся, лицо аж перекосило: перчатка оплавила руку. Кажется, или?.. Протёрла глаза — вихрившись, желчная гарь заставила покриветь во взгляде. — Я предал его наказанию, прекрасный ты мой. Он не бросит, не бросит. Как посмел не хотеть больше?.. — новые слёзы. Почему-то блеснули, ведь должны ж быть прозрачны, незримы. Не иссохли, застыли. Наплевал — почесал кабель шеи. — Лежит там. Обглодан, увитый кнутом — костлявая роза. Я держал в когтях его сердце, а теперь он во мне… Горнило порчи и мук. Здесь не ради неё. — Как же он удивился! Я могу удивлять!.. — про себя. Лёг прямо на голый каркас. Свернулся в клубок под животом горяченным — ожогов как ни бывало. — Защитите меня, мои чада-во-сплавах: Номос, Мета́ллиан, И́нфери. Сохраните и не пустите — я хочу спать, спать, спать… Дальше не разобрала — неясные диалекты. Кашлял, сочившись гнильём, нечто лепеча. Через миг бриз морской. Притих, погрузившись в мираж. У самой сна ни в оке — познакомилась с теми, кого ещё он призвал.

***

Опосля той ошибки часы спустя, как пришёл в себя, стал снова с ней говорить, вести монологи. Сел на высокий стул по ту сторону, ноги скрестив, начал: — Если подумать, бой на Кетца-Темер — отдохновение для меня. Никогда ещё не был настолько свободен, не скован просчётами, мыслями о сторонних. Я и то, чего я хочу. За спиной сновали невольные — подносили адской машине дары. Оружие, броню, пули, хлам, мертвецов и живых. Даже целый подбитый танк. Механизм-вереница: благоговейное бормотание, рокот гончей, сминавшей в пастях — одна полноценна, две недоразвиты — «яства». Росла, ширилась на глазах. Как и пагуба в её господине. — Доброго дня, треклятая синьорита. Как ты? А я взял Евфрат-II. Пусть тебе ничего неизвестно, но сейчас введу в курс… Та же дева, что носила пропитание, воду — тенью всепоглощающей брела рядом, ловя каждый знак, всякое слово. Завёл телохранителя, «муж всесильный»? Или просто очередной подхалим? Потому как их много, на корабле образовались (и продолжали) целые культы. Вскоре начали драться за его внимание, но тому всё равно — легко управлял, стоило бросить очередную кроху-подачку. Знала, потому что те проникали сюда временами. Известно о ней — предмет мнимого шантажа. Не понимала только, чего хотел сам. — Янус цветёт — соображаешь, что значит?.. От него пахло тяжёлым, густым — сквозь фильтры амбре флор ядовитых. Да сегодня, плюс, что-то выпил, запрокинув голову, прямо во время своей похвальбы — ассасин отработанным жестом подала крупный шприц без иглы с плескавшимся алым в стекляшке. Эльдарка отметила на поясе тех пяток. Соседствовали с парой тонких клинков. Кровь из носа утёр рукавом иссиня-чёрной одёжи. Траур всё не прошёл, ибо обычно та белёсая, с узорчатым золотом. Новое: — Если бы видела эти гробницы! Огиры, так ведь зовёте некронов? Муаран, кстати, воин прелестный: показал, как прикончить быстрее. А речь! Не хотят научить. Жаль. Вплёл бы их в гобелен. Даже представить не получилось, куда завело. Край Пространства? На веку ещё не встречала огиров, но, конечно же, слышала из уст старших. И… гобелен? Шил? Сейчас глубже, чем при проникновении в суть. Ныне та, вне сомнений, накрепко заперта. Ненадолго пропал. Но потом возвратился. И не один. — Ты ещё не убил эту суку? — Винтерскейл обнажил зубы в оскале. Подошёл, постучав по экрану костяшкой. — Сколько тянешь? Размяк? Мне помочь? Ирлиэт напряглась. Не смогла бы достать. Поверх застеклили — подключили устройство для демонстрации скрытия перегородок. Теперь она будто в кубе прозрачном. — Я тоже не понял, — второй собеседник в форме цвета электрик и серебром на вкладках шелков, — оба даже похожи, — обладал выраженными чертами серпенты. — Чего ты всё ждёшь? На их фоне он ненормальная норма. — Мои куклы, как хочу, так играю. Заведите своих, раз не нравится что, — опёрся на посох, не-старец. Символика форм. Да и голос… броский. Ощутимее. Колебал нутро. Давление на сознание — есть силы сопротивляться. — Хватит её донимать. Отвернулась спиной, обняв руками колени. Ну забота! Ждал — правильный говор. Как увидела до сего — намётки на всё. Если надо, подстроится на ходу. Тем не менее интуиция трубила тревогу. Каков выход без окна или двери?

***

— Арлекин упустил кое-что, воплощая в пьесе вашу погибель. И на ту есть управа. Сегодня необычайнейше весел. Чуть не порхал — метался из стороны в сторону в предвкушении. Да и ткань опять снежно белела. Поправив распущенные, в колтунах, волосы пронаблюдала за тисками эмоций. В финале единственная: экзальтация. — Но знаешь, чего ещё не учёл? — упёрся ладонями в стекло, лбом прикоснувшись. Воззрение широко, зрачки как песчинки. — Если хорошо изучать — вы запретны не только по… вере, так скажем. Утверждал жрец. Пласты лицемерий. — Тупая ты пубертатная язва, я мог защитить тебя. Превознести. Раз за разом вести по стежкам иных предначертаний. Досталась бы Ему-Ей с сильным из промедлений, — кривая ухмылка. — А ты всё не просишь. Ныне у меня почти бесконечно терпение, однако твоя незначимость для Игры есть застой. Его не жалую больше. Мне казалось!.. Уже поверил, что эльдары не настолько дегенераты. Изгой упражнялась в дыхании. Слушала — тут невозможно, не вакуум. Но и ярости нет. Смирение. Не с участью. С тем, что заточена. Дай ей вариант — прикончила бы не сомневаясь. — Я помог тебе, пустышкам твоим. Не то что протянул руку, а открылся вовсю, даже без наготы — примитивна, — снял рукавицы — настоящие когти завизжали по стеклу. Борозды сверху вниз. На лике гримаса вражды. Вокруг пёстрый разрыв, словно плащ — трещины глаз, зубы, выросты щупалец-силуэтов чужих. — И чем отплатила? Сломила, ацги́о — если что, благодарность. Минус годы впустую. Набрал воздуха, чтобы продолжить тираду. Не сдался, как думал. Опустился на колено в поэтичном жесте признания. Улыбнулся. Тихонечко зашипел: — Алайток не придёт, а «возмездие» — пшик. Задержал. Муаран мне помог как никто — выгорел, правда, когда молвил моими с Владыкой губами. Твой ковчег улетел, всё отлично. Подождёте немного — дел и без вас целый подол. Но одно я всё-таки покажу — будет как, — не отвлекаясь, продолжил: — Люди тоже смешны. Забыли, что у вас нет клыков. Вы не прошли дорогой метаморфоз, не достигли высот самолично. Но они, хищники, жаждут. Твоя банши и остальные — отрада. Если спросить понастойчивей — многие человечьи мужчины хотели б, чтобы вы от них понесли. Гадость! Но отдалился. Знаешь, как ещё нарекли Фионнад? Зловещая Жемчужина. Вот мой выстрел навылет — одним обе добычи. Сейчас ещё две, потому как последний обломок Крудараха я скормил псу. Пришлось тому в аппетиты. Но он просит ещё. Как и я. Тогда, у цепей, я мог принудить тебя ко всему, но не стал — искал понимания. Наставление — вероятность не исключай никогда. Ты отвергла и так. Пора отплатить за дары без подарков взамен. Вдвойне, ты же помнишь: «Не делю по природе». Мне опять одиноко — нужна снедь. Я могу забрать твою кровь. Но мне надо, что багрянец гонит по жилам, — пси-нектар пьянит без вина. Ненавижу вино. Сколь узнал, им же питались некто мон’кай из легенд, от которых вы нас прозвали — быстро плодились и покоряли. Но столкнулись с вами — Герой оборвал нити многих. Они выжили. Единицы. Мы переосмыслим их, всех сквернавцев отсеяв. Лучшие представители вида, не ложноверцы… А теперь время разделить трапезу с Богом! Даже двумя! Затрясло. Беда начала топить долины рассудка. Сходить по горам селем. Ладонь подняв, истребовал подойти: позади его компаньонка протянула оружейные ножны. Обнажил меч в псевдопопытке на тот опереться. Розоватый кристалл-линза с лившимися по нему молниями, слизью, кишками. Страшный глаз на ювелирно сработанной гарде, взиравший из центра галактики — убыль, бытие и грядущее в жизни цивилизаций. Не смогла больше. Воскликнула, покачнувшись, зажав уши: — Хватит, довольно! Прекрати, прекрати! Ты — отродье и рана! Кто, что ты такое? Откуда? (Где её элантах, где ошиблась? О Матерь-Иша…) Ди’ана’тья — заставил упомнить; имя билось неимоверной мигренью — облизнулся и зарычал: — Я — Герольд Короля Искажений. Вот моя душа, Ирлиэт. Теперича хороша для тебя? Но неважно. Посмотри и верни, что взяла в Комморраге — ты пила из неё. И живи… живи в проклятом варианте вселенной, который сама же и создала! Не смогла не узреть, повиновавшись. Солнце с Луною бок о бок, алевшее небо. На горе злата и самоцветов — в них, тюрьме, её древние предки — восседал Он, гротеск птицы той самой в роскошестве облачений. Воздев лапы к мечу, грозящему пронзить, что навис, как венец, над приютом ума, — больного, какого ещё не встречала, — пел, выл, щебетал. А внизу танцевали, лежали в объятиях, слившись в одни естества, — славили подмастерье при Плетельщике Судеб, кой навязал расам мир:

Отче наш, истый меж Морем и Явью,

Грешна слава твоя.

Охулены будут дочери с сыновьями,

Из числа, кто царствие Анафемы воздвиг и другие.

Карай без конца.

Инфини́то.

В реальности же синхронно Ланэвисс зарыдала, взмолившись всем сразу. Просив что угодно: только б не видеть, не ощущать, кануть в место, где нет. И внезапно пропала, звякнув полным чужацким камешком душ. Отворив клеть, он поднял драгоценность. Положил за изнанку накидки — у сердца. Лишь часть плана.