Проклятое отражение

Во всяком случае никто теперь не сможет сказать дознавателю, что он был не прав. Сейчас б гордо грудь колесом и с высоты своего опыта бросить наигранно-беспечное: «А я говорил». Но теперь у них нет ни времени, ни задора, чтобы обмениваться шпильками в сторону друг дружки. Ведь когда на твоих глазах человек, вопя, вытаскивал из собственной груди переливающийся всеми цветами радуги клинок, — кровь хлестала из раны во все стороны, но сие словно и не несло никакой боли, — это, матерь Императора, не есть хорошо. Совсем не хорошо. И он мог предотвратить хотя бы часть из сего — Идира в последнее время слишком часто лепетала про нити судьбы, и что от предопределения не убежать, но можно замести тропку да протоптать на ней иную. Если бы только чуть больше доверять самому себе, как и смелости прослыть опальным — оскорбителем чести Вольного Торговца. Ценой его вывернутых карманов в инфомонастыре электрожрецов. Ведь ему показалось, но он не уследил. Списал на общее истощение. Или тогда, когда смирился, скрипя зубами, с тем, что в брюхе у крейсера устраивало себе лежбище творение осквернённых станков-цехов Кьявы-Гаммы. «А жертвы средь экипажа стремительно упали во время проявлений и варп-прыжков!». Голые факты, статистика Вигдис и Равора — слава очередному из безумнейших решений господина Диана из фон Валанциус. Впрочем, оно всего лишь второе из двух вопиющих и только первое, что могло бы угрожать лично им. Другое — про оставление Райкада Минорис на произвол рока, но там оказалось не до того. Самим бы успеть покинуть систему. А больше никаких грешков… — Прими свой удел, — длинные, некогда светлые волосы его светлости отражали падавший на них свет, ослепляя. Но Хейнрикс лишь использовал то, чтоб в зеркальных мерцаниях предугадывать, где и как будет нанесён очередной удар. А так всё начиналось! «Для меня будет честью…» Но они ведь копали друг под друга, спору нет. Наверное, с момента самой первой встречи и вопроса про то, являлся ли переводчик ксеносских языков прослушивающим устройством — Торговец всегда говорил прямо, не желая юлить. Но ещё он умел неприятно удивлять — как сейчас, скрестив очередное еретическое оружие с силовым мечом ван Калокса. Улыбался, — предлагая перемирие, — а на обнажённой всему миру душе вспенивалось, будто в котле, проклятие с обещанием самых страшных мук (блаженного счастья) тем, кто перейдёт на его сторону. Где-то вдалеке почудился смех вконец спятившей Тласс, мечущей пламя во что ни попадя — конечно, как тут не отправиться в полёт оставления сознания, когда божество, покровительствующее колдунам, избрало себе в чемпионы заместо псайкера обычного смертного. Наверное, за витиеватость речей, несмотря на их разящую тьму. Потому, выбивая из хватки противника гнусный артефакт, он вгляделся в его естество, кое сочилось калейдоскопом сквозь сгорающее под напором энергий Имматериума тело. И где по лицу стекали затвердевшие алмазные слёзы. Пришло-таки понимание: то, чему служишь — обхитряет. И тогда он услышал, как вестник бедового Последнего Рассвета закричал в последний раз. Три слова. Три слова, агонически взывающие и разрывающие на тысячи клочков, отбрасывающие на метры от себя. Возносящие над всеми прочими, как живого лжесвятого. Где в насмешке образам с имперских витражей в вихре пересобираемого по частичкам существа проступали синие перья, сродни пробирающейся сквозь кожу чешуе, а часть лица вытянулась вперёд, огибая кости носа и рта, равно это не до конца застывший металл. Как и с ирокезом лишних наростов на затылке — то гребень-венец. Под симфонию хруста ломающихся ног и рук, что выворачивались под едва понимаемыми углами, венчаясь когтями. Отброшенное же в сторону нечестивое лезвие ручейком вновь легло в руку, обретя форму посоха. И под этот клёкот-визг новорождённого в острозубой пасти змеёй взвился длинный язык. Глаза пылали, отражая закат над полем битвы двух армий, — застывшие на миг войска Архиврага сделали свой первый истинный шаг. А Хейнрикс, оглянувшись на преклонивших колени имперцев — предатели, — вынужденно согласился: ищущий да обрящет. Ему ли не знать.