Это случилось тогда…

      — Лестрейндж тянет с ответом, — рассказывает Том, медленно разрезая тушёные овощи. — Никаких уточнений — ничего.       — Её стандартная тактика, — пожимает плечами Кассиус. — Она так действовала и с Сельвинами, пока контракт не закончился.       Том вскидывает бровь, а я накалываю кусок утки, отправляю в рот, тщательно пережёвывая, и не вмешиваюсь в разговор.       — Рабастан сказал — откуда ещё, — отвечает на незаданный вопрос Кассиус.       — Он же не общается с той частью семьи…       — Не общаться — не значит не знать. Лета — специфический человек, но готова платить…       Внимательно слушаю, краем глаза замечая, как Панси подливает мне ещё вина. Показываю, что достаточно.       Впрочем, достаточно было ещё пару бокалов назад, а сейчас во мне уже плещется почти бутылка — хочется перебраться к камину с чаем или кофе, откинуться в кресле и продолжить слушать обожаемые разговоры о работе.       Я скучный, знаю. И мне словно не хватает тепла — отсюда эти странные попытки согреться…       Мысль прерывается, когда Том, едва заметно поджав губы, произносит:       — Поэтому пытается сбить цену.       — Думает, мы уступим, но цена и так хорошая.       — Да, я видел расчёты, сделанные Гарри совместно с коммерческим отделом, — соглашается Том, не сводя глаз с Касси.       Я же смотрю на младшего Риддла, повернувшись к нему корпусом — нас посадили рядом, словно мы пара.       Несмотря на все мои опасения, Розье не пришёл. Как не приехала и Меропа, хотя, по словам Панси, она ей звонила.       Не удивлён.       После смерти отца Тома и Кассиуса их мать переехала за город и очень редко с кем-либо встречалась, пусть и прошло достаточно лет. В чём-то мы с ней похожи: оба избегаем шумных компаний, варясь в эмоциональном котле… Она определенно сильнее, но никто не может её винить…       — Меня больше беспокоит то, что из-за Рабастана она может передумать, — тянет Касс задумчиво, подкладывая себе салат из свежих овощей, но не притрагиваясь к нему. — Если вдруг Лете придёт в голову вспомнить прошлое.       — Будем надеяться, что рационализм и любовь к деньгам окажется сильнее предрассудков, — вставляю своё мнение.       — Да, — тянет Касс в ответ. — Но если нет, то вам придётся маневрировать меж двух огней.       Обоим?       Я даже вскидываюсь, после чего Касси одаривает мягким взглядом, мол, ты всё правильно понял, и добавляет:       — Как и во многом другом.       — Когда планируешь отойти от дел? — уточняет Том со вздохом на мгновения раньше, чем до меня доходит смысл сказанного.       Кассиус собирается сосредоточиться на семье — может, не на сто процентов, но уже не будет вовлечён так сильно. Он… планирует сложить большую часть задач на нас.       — В мае.       — В начале июня примерная дата родов, — рассказывает Панси с лёгкой улыбкой.       — Ну а что? Мне кажется, дядя и Гарри будут отличной с… командой, — Дельфини усмехается, включаясь в разговор.       Кидаю на неё самый страшный взгляд, на который способен.       Яблочко от яблони недалеко падает. Вспоминаются слова Кассиуса о «команде мечты» — похоже, ещё одна считает так же.       Панси, предательница, кивает, соглашаясь с Дель, и вдруг будто вспыхивает от внезапно пришедшей в голову идеи, как фитиль от огня. Оживляется.       — Я бы не назвала это подарком… Но возможно, поможет вам сблизиться, — говорит Панси и добавляет с особой, немного насмешливой, улыбкой: — Профессионально, конечно.       — И каким же это образом? — Том слегка прищуривается, а в тоне неприкрытое любопытство.       — Мы с Кассиусом ещё в конце лета забронировали виллу в Ritz-Carlton в Лангкави на конец декабря, но, как вы понимаете, нам немного не до поездки в Малайзию.       — И ты предлагаешь нам отправиться на виллу, чтобы… — я пытаюсь подобрать слова и закончить вопрос, когда Панси подсказывает:       —… Чтобы вы смогли выстроить взаимодействие до того, как окажетесь на новых должностях, — Панси говорит деловито, но намёк такой «жирный», что я вспыхиваю. — Думаю, вы согласитесь, что команда формируется в более приватной обстановке.       Господи, что она несёт?..       И… как же Корнуолл, которым меня так соблазняла Дель?       Аккуратная правильная пауза — Панси выдерживает её филигранно. А я всё больше осознаю, что эти трое откровенно нас сводят. Не удивлюсь, если окажется, что Панси и Кассиус никуда ехать и не собирались, а забронировали недешёвую поездку для нас. Вот только им бы узнать об отношениях Тома с Розье, прежде чем делать такие шаги.       Поджимаю губы, пока Панс припечатывает:       — Если при таком взаимодействии между коллегами появляется… что-то устойчивое, значит, модель рабочая.       Том усмехается, но не спорит.       Тимбилдинг наедине на вилле — конечно. Они держат нас за идиотов, которым подольёшь побольше вина, и они расслабятся?       Риддл буравит Кассиуса взглядом, а тот и не думает отводить свой, смотря без капли злости и даже не моргая.       — Мы с Гарри посоветуемся и примем решение, — выносит он вердикт.       Уголок губ Панси дёргается в довольной улыбке.       — И когда там вылет? — интересуюсь слегка ядовито.       — Двадцать девятого, — отвечает вместо неё Касс.       Прямо перед днём рождения Тома — для себя забронировали, как же.       Проглатываю то, что, по сути, эти двое намекнули, что считают меня беспринципным разлучником, способным запустить загребущие пальцы в чужое.       Том будто этого не видит — он реагирует как-то проще: спокойнее, что ли. Я же вмиг начинаю источать недовольство — сам чувствую, как оно расползается по столовой.       — Кто-нибудь хочет меренговый рулет? — спрашивает Панс притворно бодро.       — Я! — Дельфини сверкает, как лучик. — С чаем: тем, что с ягодами.       — О, я как раз сделала новые заготовки: с малиной и розмарином и с грушей и мятой, — рассказывает Панси, переключаясь на рецепты. — И в рулете решила заменить малину на микс из клубники и голубики. Мне показалось, это может быть интересно.       — Я хочу, — тут же соглашается Том.       Вспоминаю, каким удивлённым он выглядел, когда Панси рассказала о беременности, — даже растерянным. Это так странно было видеть, когда привык к абсолютно собранному человеку и к его почти всегда взвешенным реакциям.       Но это…       — Мне тоже кусочек.       Раздаётся со стороны Кассиуса.       — И мне, — прошу последним со вздохом.       Осадок остаётся. Они нас шипперят и прекращать не собираются… а я чувствую себя, будто заблудился в самой тёмной ночью в году в лесу и не могу найти путь назад.       Меня учили, что нужно быть хорошим… И в особенности — правильным; говорили, что на чужом несчастье не построить счастья. Крёстный, который меня воспитывал, особенно часто любил это повторять. Наверное, слова записались на подкорку, поэтому даже сейчас я то и дело думаю, каким должен быть.       Вспоминаю, как рассказывал Сириусу о Томе, как советовался насчёт него: мне казалось, что у нас могло бы получиться… Крёстный, слушая мои рассказы, считал, что тот ко мне расположен, что я интересен ему не только, как коллега. А потом выяснилось, что во мне банально «говорило» субъективное восприятие реальности.       Сейчас оно буквально талдычит в моих друзьях. Естественно, они хотят для нас только хорошего и считают, что никто другой нам не подойдёт — Панси ещё почему-то не нравится Эван, — но до конца всё же не понимают, что то, что мы кажемся им парой, на самом деле ничего не значит; что это их своеобразная проекция. Поэтому, вероятно, то самое счастье, которого они так хотят, достижимо для нас лишь по отдельности.       Со всеми встаю из-за стола.       После всех этих разговоров расслабленность, вызванную лёгким опьянением, словно стирает ластиком в фотошопе.       Начинаю помогать Панси: забираю у неё грязную посуду и отношу на кухню, потом переношу туда остатки ужина, которые мы вместе укладываем в стеклянные контейнеры с деревянными крышками. После — раскладываю всё перепачканное в посудомойку.       Пока, наклонившись, расставляю тарелки по размеру, Панси тихо спрашивает:       — Почему ты так упрямишься?       Конечно же, она была в курсе, что когда-то мы не сошлись с Риддлом — вроде бы именно такую отмазку я выдал, стараясь не слишком вдаваться в подробности. Этого хватило.       Что изменилось сейчас?..       — Мы не подходим друг другу, — отвечаю немного погодя. — Не получилось раз, не получится и второй.       — Не получилось, потому что вы — два идиота. Ты не видишь, каким он становится рядом с тобой, — она улыбается очень мягко, будто знает больше, чем я.       Возможно, я бы вспылил, если бы услышал хоть каплю снисходительности, мол, знаю лучше, но она такая… тёплая. Внутри в ответ разливается какое-то обжигающее чувство, какое бывает только к родным: приятное, знакомое, но будто бы позабытое со смертью Сириуса.       Но… Она, Касс, Дель — они давно стали для меня семьёй. Возможно, они думали так же, поэтому пытались стать ещё ближе — реальными родственниками. Но я не собирался выходить за Риддла — вестись на провокации, — только чтобы это случилось.       — Каким?       — Будто хочет тебя сожрать.       Сказано с намёком: тем самым, когда от одной мысли всё тело покрывается предательскими мурашками.       — Этого мало… — протестую и, чтобы занять руки, хватаю очередную тарелку, пристраивая её. — Понимаешь… если бы тогда он сказал прямо, мол, извини, но ты ошибся, Гарри, а не просто оттолкнул, чтобы показать, насколько я идиот, нафантазировавший себе всякое, возможно, всё вышло бы иначе.       Слова даются тяжело. Но я продолжаю:       — То, что сейчас у него ко мне появилась непонятное жгучее желание, как ты выразилась, сожрать, — ничего не меняет.       Замолкаю и чувствую себя так, словно пробежал марафон в пару десятков миль.       Панси молчит.       — Давай заварим чай? — устало переключаю её на другое.       А она упрямо продолжает гнуть своё:       — Гарри, воспользуйся возможностью… Мы немного не так, конечно, планировали, что пройдёт ваш отпуск, но это хорошая возможность всё прояснить, отдохнуть и нормализовать отношения.       — Значит, всё-таки что-то «планировали»?       Это риторический вопрос. Который Панси считывает на ура.       — Не понимаю, о чём ты… Хочешь, чтобы я поехала сейчас? Это может быть опасно для плода: в Малайзии распространена лихорадка денге.       — Я ничего не хочу, Панс, — чуть качаю головой. — Знаю же, что ты никуда не собиралась… Слишком давно знакомы, чтобы не понимать: ты отменила бы сразу все поездки, если бы они хоть на долю процента угрожали здоровью. Вы сделали это для нас.       — Поэтому советую воспользоваться и не пускать наши деньги по ветру.       — Говоришь, как твой муж, — цокаю, а поставив последнюю тарелку, начинаю заполнять лоток для приборов. — Я про первую часть фразы.       — Ты обсуждал это с Кассиусом?       Даже перевожу на неё взгляд и хмурюсь: Панс звучит удивлённо.       То ли хорошая игра, то ли она правда ничего не знала, но это неважно.       Злиться ни на кого из них не могу — долго, по крайней мере.       — Он со мной, — поправляю Панси. — Знаешь, показалось, что это слаженная спланированная акция: сначала Кассиус, потом Дель, а теперь ты — вы все решили обсудить со мной отношения одномоментно. — Складываю руки на груди, выпрямляясь. — Ладно вы-то: муж и жена — одна сатана, но Дель. Она как об этом узнала?       — Так она вообще фанатка вашей пары, — хмыкает Панси и начинает что-то искать в телефоне.       Слушаю, как ногтями она слегка бьёт по сенсору.       — Фанатка нашей пары? — повторяю растерянно.       Панси продолжает просматривать что-то. Её губы складываются в улыбку.       — Давай договоримся, что всё сказанное останется между нами? — Вскинув взгляд, она смотрит на меня с прищуром и, только дождавшись кивка, продолжает: — Ты знаешь, что я не люблю Розье. Дель он тоже не нравится: всё, что ему всегда было нужно от Тома, — это чтобы тот решал его проблемы.       — Думаю, ты преувеличиваешь.       Я, конечно, не был уверен, ведь не видел их взаимодействия, но почему-то же Риддл его выбрал… Только лишь за яркую, немного беззащитную красоту? Не в его стиле.       — Я преуменьшаю, — раздражённо произносит Панси, явно заводясь от одной только мысли о Розье. — Эван всегда был жутко инфантильным: имели значения только его хотелки и вечные попытки прогнуть кого-то под себя.       — Панси, — как можно мягче пытаюсь начать. — Ты путаешь ведомого, заботливого мальчика и Тома. При всей видимой мягкости, думаю, заметь он, что его используют, вряд ли бы стал жить с Эваном столько лет.       Хочется жёстко оборвать её фантазии.       — Розье был для него удобным по определённым причинам, — Панси говорит неуверенно, будто вообще не должна. — Между ними была своего рода договорённость: «ты мне, я — тебе». Он никогда и не скрывал, что ищет папика, а Том… расценивал его как комфортную ширму.       Закатываю глаза.       — И поэтому они прожили столько лет…       — И поэтому, — она делает шаг ко мне, — они разошлись, когда на горизонте появился определённый вновь свободный человек… Ты.       Кривовато усмехаюсь.       — Ты красиво пытаешься меня убедить — правда, не представляю, зачем это тебе, — стараюсь говорить размеренно, а не раздражённо. — И всё бы хорошо, но я уже больше года один…       И он фактически продинамил меня ради Розье, когда привёз домой. Можно сколько угодно тешить себя надеждой, но факт остаётся фактом.       — …Поэтому это всё лирика. Давай закроем тему: мы видим ситуацию по-разному.       Заканчиваю разговор.       — Хорошо, — она протягивает телефон экраном ко мне. — Но может, это о чём-то тебе скажет.       Смотрю на нашу с Томом фотографию, сделанную сегодня вечером, если судить по обстановке, — ещё в самом его начале. В руке полный бокал, который я слегка опустил, пока смотрел куда-то в сторону — на Кассиуса, насколько помню, — а Том гипнотизирует меня. Кажется, что его взгляд прилип к лицу, а в нём столько всего намешано.       Или я только хочу так думать…       Чуть мотаю головой и, проскролив вниз, вижу подпись: «Вечер с семьёй. Посмотрите, какой прекрасный новый парень у моего дяди — уже делаю ставки, когда они поженятся».       И лайк Розье напоминает выстрел в воздух: сигнал, что он следит за инстаграмом Дельфини.       Кусаю до боли губу, чтобы себя отрезвить.       — Надеюсь, тебе стало понятнее, — она подходит и слегка касается моей руки, чуть погладив, а второй нажимает на кнопку сбоку и блокирует экран.       Только сейчас осознаю, что сжал ладонь кулак.       Молчу, а потом вываливаю:       — Я понимаю, что за такое меня можно сжить со свету… Никогда не влезал ни в чьи отношения и не думал, что влезу. Знаешь, если бы он решил перегрызть мне глотку, то был бы, в общем-то, прав.       Панси цокает.       — Если бы я так размышляла, никогда бы не стала встречаться с Кассом. Он тогда, конечно, уже развёлся, но у него была сумасшедшая Белла, которая не хотела отпускать и даже думала, что сможет всё восстановить.       — Я не знал…       — Ты не знал, потому что я решила, что это бред и этой женщине ничего не светит.        Панси дёргает плечами и отходит к холодильнику, распахивая обе стороны нижнего яруса и доставая из морозилки пакетик с разноцветными замороженными квадратами.       Она ставит кипятиться чайник, следом засыпает немного заварки — одной из тех, что я выбрал — и кидает к ней несколько ягодных заготовок. То же самое проделывает со вторым заварником, добавив на этот раз грушевые «квадраты», а потом по очереди заливает. Аромат фруктов и ягод, перемешанный со свежими травами, заполняет кухню.       — Одним словом, — подаёт Панси голос после некоторого молчания, — меньше рефлексируй. Нравится? Хватай и не бойся. Любитесь и ебитесь, дети мои.       Она смеётся, а потом, когда звонкий, как колокольчик, смех, стихает, кивает на холодильник, подхватывая два заварника.       — Можешь мне помочь? Возьми там рулет, хорошо?       Киваю и делаю, что она попросила.       Мы возвращаемся в гостиную, где в креслах напротив друг друга сидят Кассиус и Том, потягивая виски. На столике, который придвинули ближе, стоит початая бутылка тридцатилетнего Balvenie.       Дельфини сидит на краю дивана — ближе к отцу, — уткнувшись в экран.       Идиллия.       — Будешь? — спрашивает вдруг Том, видимо заметив мой взгляд.       — Предполагаешь, что домой я сегодня не собираюсь? — тихо фыркаю и дохожу до стола, ставя в центр десерт.       Возвращаюсь.       Два свободных места…       Решив не бежать от Риддла, сажусь с его стороны, оставив Панси место посередине, и пытаюсь расслабиться. Напряжение такое, что хоть ножом режь. Он, склонив голову набок, хищно усмехается и, понижает голос:       — Рассчитывал, что провожу тебя.       Звучит настолько многозначительно, будто он пытается сказать, что обязательно воспользуется слабостью.       — Спасибо, но вызову такси.       Мы опять идём по той дорожке, что и в среду.       Том, видимо, думает так же — хмыкает. Кажется, в нос ударяет запах виски; голова словно кружится.       Нельзя, нельзя столько пить, пока он рядом. А Риддл словно специально заполняет стакан до половины и протягивает мне. Попытка забрать его аккуратно — не задев — летит в тартарары: руки соприкасаются; внутренности совершают кульбит, и время словно замирает.       Как говорится, начинает ебашить. Да так, что потряхивает.       Смотрю в глубину глаз, не двигаюсь — Том тоже, а пауза затягивается. Искры, невидимые глазу, будто бы летят во все стороны; воздух электризуется, и я должен отвести взгляд, не стоит вообще реагировать, но сижу как заворожённый. Меня будто чуть бьёт током: едва ли не ощущаю, как покалывает тело.       Не сразу понимаю, но как только мозг начинает работать, замечаю, что за нами наблюдают три пары глаз, и рефлекторно одёргиваю руку, чуть было не расплескав содержимое стакана.       Как и тогда с кофе, реагирую — Том это видит…       Он так говоряще усмехается, а я вспыхиваю, как тот мальчишка, которым когда-то был.       Чёрт.       Делаю большой, даже слишком большой, глоток.       Нужно что-то сказать, но язык не слушается; алкоголь ударяет в голову — приходится просто улыбнуться и расслабленно откинуться на спинку. Что ж, нужно держать лицо при плохой игре.       Есть слово «нельзя» — мне стоит выбить его себе на лбу, раз не могу запомнить.       — Кхм, — тянет Панси и садится рядом. — О чём болтали, пока нас не было?       — Опять о Лете, — с притворным воодушевлением произносит Кассиус. — У нас одна насущная тема.       Разговор возвращается к Лестрейндж, а время ускоряет свой бег. Я могу расслабиться — ну и ещё закинуться алкоголем: гори оно всё синим пламенем.              

***

      Утро встречает тяжёлой головой и такой ощутимой тошнотой, что желудок сжимается в спазмах. А ещё — тихими смазанными словами, бьющимися в голове, как птицы в клетке: «Смотри под ноги», «Аккуратнее, держись за меня», «Где ключ?». И совсем уж неловкими: «Не дёргайся так, я помогу тебе раздеться».       Стараюсь не прокручивать в мыслях, как ехал в такси, прижимаясь к горячему боку Риддла, который «жарил», как неисправная печка; не вспоминать, как он вытаскивал меня из машины, расплатившись, как придерживал в лифте за талию, потому что кое-кто стоять ровно не мог.       Всё-таки бутылка виски, в итоге распитая с Кассиусом до последней капли, явно была лишней. Прямо хочется взять и потыкать себя вчерашнего, чтобы сказать: «Не умеешь пить — не берись». Я сам на ровном месте нарывался на то, чтобы наделать глупости.       И как теперь в понедельник смотреть Тому в глаза?       Делаю вдох и глубокий-глубокий выдох, подавляя желание уткнуться пылающим лицом в подушку и не выходить из комнаты до следующего года, и поднимаюсь.       Самочувствие становится хуже: таким, будто меня стопкой отчётов ударили. Вот говорила мне Панси в студенческие годы: «Все глупости совершаются либо от колоссальной любви, либо по пьяни» — но кто ж её слушал?       Откидываю край тёплого одеяла, обнаруживая, что под ним абсолютно голый, — и задумываюсь.       Хоть убей, не могу вспомнить, чтобы между нами что-то было. К тому же тело, похоже уже забывшее о существовании секса с кем-то, «молчит» — а это весомый аргумент. В противном случае я бы ощутил хотя бы минимальный дискомфорт.       Это радует. Но с другой стороны, захотел бы я сам трахаться с собой в таком состоянии?.. Ответ неутешительный.       О чём я опять думаю?       Поднимаюсь. И зарекаюсь вообще пить что-то крепче шампанского: в голову стреляет.       Пережидаю боль и, кое-как добравшись до гардеробной, натягиваю бельё и домашние штаны, а то не дело бежать за одеждой, когда курьер звонит в дверь. А я сам всегда принимаю доставки, а не оставляю курьеру: иногда бывает так лень спуститься…       Ладно, первое маленькое дело сделано — теперь осталось съесть жирный плотный завтрак, и день точно станет лучше на пару пунктов по шкале от ужасно до неплохо.       Едва выползаю из комнаты и прохожу по коридору, как слышу приглушённый голос из гостиной, больше напоминающий дикторский.       Это кто?       Ускоряюсь.       Тешу, конечно, себя мыслью, что ещё прошлым утром забыл выключить телевизор, но в отличие от последних минут прошлого вечера, прекрасно помню, как нажимал кнопку на пульте.       — Ты рано. Доброе утро, — бормочет Том, стоит только переступить порог.       Он настолько свеж и настолько бодр, что зависть берёт.       — Доброе.       Бурчу, как Альфи из «Острых козырьков» и устремляю взгляд на экран, где идёт короткий блок на BBC News с заголовками — значит, уже больше девяти.       Колеблюсь и топчусь на месте, а лицо заливает краской — чувствую, как горят щёки. А ещё стыдно повернуться и посмотреть ему в глаза — впрочем, как и предполагал, только расплата настигает до понедельника.       — Извини за вчерашнее, — выдыхаю тихо-тихо.       — Всё в порядке.       Том дёргает уголком губ, отодвигает от себя тарелку, к которой, похоже, только собирался притронуться, и поднимается.       Взгляд, буквально ощутимый физически, касается шеи, скользит ниже, очерчивая соски, и опускается к поясу штанов.       Что ж, если секунду назад у меня горело только лицо, то теперь жар расползается ниже: по шее и груди.       Ну нет, так дело не пойдёт.       Чуть мотаю головой, сбрасывая магическое наваждение, и кусаю губу.       — Иди сюда, — зовёт в этот момент он и будто бы через силу кивает на стул, на котором сидел. — Я приготовил завтрак. На тебя, правда, не рассчитывал: не ожидал, что проснёшься так рано.       — Да всё нормально, — отвечаю, а сам тушуюсь.       Взгляд утыкается в тарелку.       Бекон, яйца, тосты, сосиски… без многострадальной фасоли из холодильника.       Говорит, для себя готовил, а всё так, словно для меня: то есть, идеально попадает в мой вкус. Возможно, он такой же, как и ещё у тысячи англичан — и явно как у Тома… Последнее радует больше.       Пахнет потрясающе. Никаких вопросов к его кулинарным способностям у меня нет, кроме одного — закономерного и не относящегося к умениям: «Откуда всё остальное добро взялось у меня?»       — Я думал, ты ушёл… — признаюсь после короткого молчания.       — Как же я мог, — цокает Риддл, а я не могу понять, шутит он или серьёзен, — когда ты так просил.       Господи.       Если до этого я только краснел, то теперь впору было уезжать на другой конец страны, чтобы избежать позора.       — Я поэтому без трусов? — приподнимаю бровь в ответ.       — А ты сейчас без трусов? — он дёргает уголком губ.       — Я… — прочищаю горло. — Я имел в виду, что проснулся без них…       Неловкость становится такой, что пощупать можно.       Что я вообще несу?       — Но раз уж ты спросил, — словно по секрету говорит Том с усмешкой, а в глазах танцуют черти. — Это презабавнейшая история: уверял, что трусы людям без надобности, а тебе — и подавно. Поэтому я непременно должен избавить тебя от них.       Губ касается почти оскал.       И знаю же, что мог — не кто-то оговорил, не Риддл придумал: есть в этом что-то «от меня». Какой-то лёгкий флёр иррационального ребячества.       — Извини, — хватаю вилку и накалываю бекон, чтобы чем-то себя занять. — Я бы так не сделал, будь трезв.       Том немного темнеет лицом, но молчит.       Жевать — единственное, о чём мне следует думать. Тщательно пережёвывать и никогда не открывать рот в его присутствии — так полезнее будет. И так меньше действующих мин на поле, а я не вывезу — не в этом состоянии.       — Чего бы не сделал? — переспрашивает он, словно есть какие-то сомнения.       — Да всего! — машу рукой.       Кто знает, что я мог ему предлагать, пока совесть спала в обнимку с самоконтролем.       А вообще, весь вчерашний вечер должен быть забыт, стёрт из памяти, будто липкий сон, от которого остаётся только специфическое «послевкусие», и никогда, никогда не восстановлен из глубин памяти.       — Ну что ж поделать, — с прищуром отвечает Риддл. — Мы знали, кому наливаем.       Кидаю на него короткий взгляд.       И что я мог исполнять? Ну, помимо того, что напился до беспамятства и меня пришлось тащить до дома. Я мог распевать песни… или цитировать по кругу любимые сцены из «Звёздных войн».       Прям представляю, как кричу: «Ты был мне братом, Энакин! Я любил тебя».       Или впадаю в философские рассуждения о сцене на Дагобе.       Тяжело выдыхаю, наблюдая за Риддлом, который, однако, молчит. Он в то время отворачивается и начинает вытаскивать из холодильника яйца, наполовину полную пачку бекона и сосиски, однозначно намереваясь приготовить ещё порцию еды.       Я же накалываю кусочек бекона и отправляю в рот. Подпираю щеку, следя за каждым движением.       Стоп… а где Риддл спал?       Вопрос внезапный, но очень важный — настолько, что, проглотив бекон, сразу, совершенно не обдумав, спрашиваю:       — Я тебе смог показать, где лежит постельное?       Естественно, не спрашиваю прямо, а прощупываю почву. Том кидает через плечо непонятный, мимолётный взгляд.       Я же цепляюсь за то, как на нём смотрится моя домашняя одежда. Признаться, никто и никогда её не таскал из моего шкафа: у Макса был пунктик на том, чтобы каждый носил только своё. Носил ли я его рубашки и футболки? Принципиально. Нравилось, как он вздыхает… а потом он на такое даже реагировать перестал — и смысл пропал.       На нём футболка, которая мне на несколько размеров больше, сидит, сука, идеально, и пижамные штаны. Вот с ними вопросики: из-за роста они коротковаты, но, несмотря на всё, финальная картинка выглядит… мило.       И по-домашнему. Мысль пугает — такое даже в голову нельзя допускать: стоит только позволить проникнуть даже мимолётно, как ударит по макушке суровая реальность, а уже всё — уже размяк, нафантазировал.       Разбив яйца на сковороду, Риддл подаёт голос, словно у меня мысленные рассуждения выжжены на лбу:       — Мне пришлось воспользоваться твоим гостеприимством и захватить в плен пару вещей, — он встаёт полубоком. — Надеюсь, ты не против? Я решил, что после случившегося между нами ночью… могу себе позволить некоторую вольность.       Это такой завуалированный ответ на вопрос?       — Не против, — голос подводит: почти писк в ответ.       Оснований не верить его словам нет, но… я, чёрт возьми, уверен, что между нами точно ничего не было.       Он водит меня за нос? Зачем?        На мгновение прикрываю глаза, стараясь восстановить мысленную картину произошедшего.       Ладони, настолько горячие, что словно оставляют на теле выжженные метки, тихий шёпот, смысл которого не могу уловить, тяжесть внизу живота. И это вокруг, обволакивает, давит, заставляет задыхаться.       Вздрагиваю.       Так, отмотать назад плёнку! Напрягаюсь.       — Ляжешь со мной? — мне как-то нехорошо. — И обними меня. Голый.       Язык заплетается, а перед глазами расползается темнота — похоже, прикрыл их слегка. Сил нет даже пошевелиться. Да ни на что нет: ни обнять в ответ, отпустив себя и позволив всё.       Он вряд ли будет против — иначе бы ушёл давно. Никакие этические нормы меня не волнуют, оставаясь «за дверью». Я уже на скользкой дорожке.       — Раздеваться обязательно?       Он проверяет.       — Угу, — мычу. — В моей постели только голышом, а если не нравится, можешь ехать на все стороны.       — Нет-нет, — явно усмехается он, — пожалуй, останусь.       Раздаётся шелест одежды, а следом постель прогибается под весом; он ложится близко, но не касается. А мне до дрожи хочется, чтобы он прижался, хочется хоть на мгновение почувствовать, что я не один.       — Моя постель — мои правила, — упрямо продолжаю гнуть свою линию, скрывая себя настоящего за, по сути, ерундовыми фразами.       Смешок, и меня обвивает чужая рука, дёрнув к себе. Кожа соприкасается с кожей, а жар окутывает так сильно, что становится даже не по себе. Вожусь некоторое время, пока не устраиваюсь в этом импровизированном коконе.       Он едва ощутимо пахнет парфюмом с табачными нотками, каплей виски, который он пил — или это алкогольная нота в аромате; кажется, что чувствую пропитанную, как для штолена, «пьяную» клюкву и каплю корицы.       Но запах иной — не тот, что я потом побежал покупать для Максима, но тоже неплохой. Мне нравится — пытаюсь заставить себя развернуться, чтобы уткнуться носом в шею, где остатки аромата наверняка более явные. Пытаюсь и не могу, да и отчасти не хочется: тело идеально коннектится с чужим.       Том что-то шепчет на ухо, и я дрожу от раскалённого дыхания, но не могу вычленить ни слова — даже обрывки фраз и те словно где-то за границей.       Вдруг кажется, что его губы соскальзывают на шею.       Помню предательский сдавленный стон, сорвавшийся с губ, будто никто и никогда не касался меня, и враз участившееся дыхание; помню, как жмурюсь, а потом — наступает темнота.       Наверное, я уснул, пригревшись под тёплым одеялом и рядом с человеком-печкой, а не ворочаясь часами в холодной постели; уснул, разморённый чужим присутствием, алкоголем и близостью.       — Прости… — извиняюсь второй раз за короткий промежуток времени.       — Смотрю, ты вспомнил, — Том поглядывает на меня, продолжая готовить. — Не волнуйся, со всеми бывает. Мне не нужно отвечать на твой вопрос?       Он заваривает чай одновременно с готовкой.       Побольше Earl Grey, вода — и отставляет настояться, а мне бы кофе с сиропом, как он приносит мне.       — Нет.       Смотрю, как Риддл возвращается к готовке.       Мелькает осознание, что он слишком органично смотрится на моей кухне.        Вот с такого всё и начинается, а потом в ванной уже стоят две щётки.       — Не стоит так смущаться, — он бегло осматривает меня, а потом оглядывается по сторонам, словно в поисках чего-то.       — Подсказать?       — Да. Где сахар?       Удивлённо вскидываю бровь. Том не употребляет сладкое, а в особенности чай с сахаром. Так было когда-то, так осталось сейчас — я успел убедиться.       Ладно, неважно. Пусть берёт всё, что душе угодно, только не размышляет вслух о произошедшем ночью.       — На нижней полке сахарница, — машу рукой в сторону с поспешной активностью.       Ещё бы! Мне очень — очень! — хочется сменить тему… Или сбежать обратно в спальню.       Он переворачивает сосиски, а следом — бекон, потом, пока скворчит на сковороде, наливает чай в самую большую кружку, которую только находит — до краёв, — и кладёт три ложки сахара.       Приблизившись, он замирает за спиной и, нависнув сзади, ставит кружку передо мной.       — Пей, — выдыхает. — Калорийный завтрак и приторный чай — лучшие лекарства от похмелья.       — С-спасибо за заботу.       Отпиваю чай, морщась от количества сахара, и старательно игнорирую тот факт, что теперь, чёрт подери, не только дрожу, когда он касается меня, не только веду себя, будто идиот, но… и ещё мне комфортно с ним.       Это будет проблемой. Неправильно…       И куда делись все мысленные обещания «я никогда! Вот совсем никогда не…»?       — Знаешь, то, что случилось ночью, было немного неожиданно, — вдруг признаётся Том. — Жизнь иногда странно возвращает в прошлое.       Слова ударяют наотмашь.       Видимо, поэтому он оттолкнул тогда и не воспользовался моментом сейчас. Ага. Семь лет назад я, видимо, был просто жалким, а сейчас-то что? Решил помочь по доброте душевной, а в процессе стало гадко?       Вероятно, переношу «своё» на него: какие-то опасения, но остановиться уже не могу. Я как машинист, видящий обрыв впереди, но уже не имеющий возможности дать по тормозам.       — Опять было противно?       Вопрос задаю больше себе, чем ему. Чувствую загривком, как Риддл напрягается.       — Не вздумай, — говорит он по слогам. Его тон леденеет: от него словно веет морозом. — Я больше на это не поведусь. Одного раза хватило. Если бы мне было противно, Гарри, — он понижает голос до вкрадчивого, — я бы в постель с тобой не лёг, а довёл до квартиры и поехал домой.       Ч-что… как тогда... Только я не был настолько пьян, да и пьян вообще — один бокал не считается, — чтобы повести себя по-джентльменски, потому что Касс попросил его присмотреть за нерадивым новичком. Ведь так?       — Вот именно, — цежу сквозь зубы. — Спасибо за завтрак, но тебе пора.        Не до разборок сейчас — да, я и неспособен при текущем самочувствии: собраться бы, чтобы вывести себя из столь шаткого состояния.       И никогда — никогда! — не думать и не вспоминать ни о Сингапуре, ни о прошлой ночи, чтобы не чувствовать себя таким ущербным.       Вот так и рождается триггер.       Меня словно окунули по самые уши во что-то противное, мерзкое, вязкое.       Вижу, как Том подхватывает телефон, лежащий экраном вниз, отходит, пялясь в экран, и отключает варочную поверхность.       Он будто позволяет нам обоим сделать паузу, но я лечу и подскакиваю на кочках — ощущения внутри, по крайней мере, такие.       Раздаётся мелодия звонка, который Риддл сбрасывает.       Делаю глоток чая, стараясь сбить тошноту, вдруг появившуюся вновь, и одновременно пытаюсь затолкать поглубже нежданную обиду.       — Даже так… — тянет вдруг Риддл. — Уверен, что правильно меня услышал?       — Уж поверь, проблемами со слухом не страдаю.       Смущение, которое ещё недавно казалось, что не стереть, испаряется, оставляя после лишь безумную усталость.       Том делает глубокий вдох.       — Мне кажется, между нами слишком много невысказанных претензий, — он ловит мой взгляд и продолжает: — Тогда, будь добр, реши для себя, чего ты вообще хочешь, а потом мы поговорим.       К еде он не притрагивается — ставит на стол ещё одну тарелку передо мной.       — Вторая порция тоже тебе. — Телефон трезвонит вновь, но на этот раз мягкой вибрацией, разносящейся вокруг, и Риддл опять сбрасывает. — Спишу твою реакцию на похмелье, а пока предпочту удалиться.       Он словно подытоживает.       Звучит как-то снисходительно, что ли, отчего вспыхиваю вмиг, но тут же задавливаю любые эмоции на корню. Нельзя поддаваться им… иначе понесёт. Иначе вывалю на него всё, что накопилось за столько-то лет, потому что начинает… бесить всё: и снисходительный тон, и взгляд, и ощущение, словно он знает лучше меня — и весь такой понимающий, а я рядом пацан-несмышлёныш.       Том проходит мимо: направляется в комнату, оставляя меня откровенно охеревать от происходящего.       Может, ему кажется, что снисходительность допустима — словно мне опять чуть за двадцать и я готов бежать за ним, пуская слюни. Глубоко внутри осознаю, что занимаюсь тем ещё самообманом: может, слюни ещё при мне, но задница давно живёт своей жизнью — ночью я крутил ей не хуже, чем тогда. Только теперь не образно и намёками, а вполне себе провокационно. Ладно… разберёмся потом, но за годы стоило бы поумнеть и понять, что с ним ничего не светит.       На автомате поковырявшись в тарелке и попробовав всего по чуть-чуть, хотя вкуса почти не чувствую — на языке будто вата, — отставляю тарелку в сторону.       Кидаю взгляд через плечо, когда слышу шум.       Риддл собран. На нём, что неудивительно, вчерашний костюм, который выглядит с иголочки, будто он не провёл ночь непонятно где и не нацепил то единственное, что было, а выбрал из нескольких десятков вариантов, развешанных аккуратно на вешалках и отпаренных.       — Дверь захлопнуть? — спрашивает он деловым тоном.       Сама любезность.       — Закрою, — бросаю в ответ и поднимаюсь.       Он не торопится. Вижу, что недоволен: взгляд тяжёлый, пронизывающий, немигающий; между бровей складка, а челюсть напряжена. Но… что он хотел? Рассчитывал, что теперь столько лет сотрутся в одночасье?       Телефон разрывается уже третий — может, и больше — раз. Жужжит, жужжит и не даёт ни о чём думать. Похоже, Риддлу — тоже: он заглядывает в экран, шепчет под нос тихое «да сколько можно?» и всё-таки нажимает на вызов.       — Что-то случилось?       Не слышу собеседника, но улавливаю, насколько его тон становится мягче — по ощущениям, он будто тщательно подбирает слова. Некоторое время слушает, но звонок не скидывает — отвечает со вздохом:       — Нет, — секундная пауза и сказанное на автомате: — Буду дома в течение часа.       Второй удар.       Кажется, что он говорит о той квартире, где жил с Розье… точнее, где живёт с ним.       Я приближаюсь, слыша тихое, как мне кажется, знакомое:       — Соскучился по тебе.       — Скоро буду.       Нокдаун.       Том обрывает звонок, не дав вставить собеседнику ни слова. Протянув руку, обхватывает пальцами мой подбородок и заставляет смотреть прямо в глаза, а я сразу же пытаюсь сначала отвести взгляд, а потом и вывернуться вовсе. Потряхивает знатно, но показывать это не собираюсь.       — Гарри… — прищуривается. — Вместо того чтобы строить из себя поруганную невинность и дуться, подумай, что мне, возможно, хотелось чего-то иного.       «Я, я, я» — у него есть только он и Эван, судя по всему. Он бежит к нему, стоит только позвать… а я не собираюсь быть вторым.       Сверкаю глазами.       Он убирает руку, будто обжёгшись, и отводит взгляд. Разворачивается и тянется к двери; нажимает на ручку.       Я открываю рот и тут же захлопываю: зачем что-либо комментировать?       — До понедельника, — кидает и уходит.       Черти его задери, он серьёзно?       Смотрю в спину и думаю, что либо я где-то лажанулся, либо он играет со мной в какие-то игры.       И что с этим всем делать?       На работу в понедельник идти не хочется ещё сильнее.