Это случилось тогда…

             Следующие несколько дней Риддла нет в офисе. Сначала его отсутствие воспринимается с лёгкостью, но к концу среды я то и дело возвращаюсь к мысли, почему он не приехал, — но у Касси не спрашиваю.       Тот и так хитро посматривает, стоит столкнуться где-то в офисе.       Оба делаем вид, что разговор, состоявшийся ранее, приснился — причём опять же обоим.       Единственный наш контакт с Томом за это время — сообщение с презентацией в общем чате, куда он обычно никогда не пишет, и моё вежливое «спасибо, мистер Риддл» в ответ.       Это даже как-то разочаровывающе — особенно для того, кому ничего было не нужно: ни интереса, ни секса без обязательств.       Уже около девяти вечера отрываюсь от экрана. В глазах слегка рябит — смаргиваю расплывающиеся кляксы.       Свет горит только со стороны кабинета Кассиуса — думаю, наверное, нужно собираться домой: кроме нас вокруг больше никого.       Тишину прерывает лишь редкий стук пальцев по клавишам, пока вношу изменения в договор, прежде чем отправлю тот юристам.       Собираюсь закончить с последней строчкой и заглянуть на секунду к Кассу — попрощаться, — когда со стороны лифтов появляется Риддл.       Он серьёзен и выглядит как-то устало.       Не думаю, что это тяжёлое окончание года — оно такое у всех; его вид слишком отрешённый.       Скользнув по мне взглядом, словно я не больше, чем стол или стул, проходит к брату, даже не кивнув, и плотно закрывает за собой дверь.       Не очень-то и хотелось разговаривать.       Доделываю необходимое и всё же в очередной раз просматриваю несколько последних страниц, прокручиваю колёсико.       Как только документ заканчивается, начинаю собираться: не дожидаюсь, пока кое-кто выйдет, не навязываю свою кандидатуру для общения. Выключив ноутбук, складываю его в сумку и иду к лифту. Нажав на кнопку, переминаюсь с ноги на ногу.       На ресепшене уже пусто — Луна уехала ещё час назад; оглядываюсь, и офис кажется безжизненным.       Нажимаю на кнопку опять, словно в попытке заставить лифт двигаться быстрее, и мысленно «листаю» список продуктов, которые можно найти дома.       Там негусто: молоко, фасоль в банке, прислонившаяся к стенке — кажется, обитающая там со дня покупки холодильника, — и каперсы.       Какой-то несочетаемый набор.       Живот предательски урчит; гипнотизирую панель над лифтом с меняющимися номерами этажей, когда появляется Риддл. Он подходит почти бесшумно.       — Извини, что не поздоровался, — говорит он, останавливаясь справа. — Нужно было срочно увидеть Касса.       Пожимаю плечами.       — Привет, — запоздало добавляет он.       Старается выглядеть бодрячком.       — Привет, — шепчу в ответ.       Вся эта встреча пропитана неловкостью и… какой-то обречённой усталостью. Спрашивать, поедет ли с нами Касси, только чтобы поддержать разговор, — верх идиотизма. Поэтому оба молчим.       Стоит дверям лифта распахнуться, Том пропускает меня внутрь и тоже заходит.       — Что-то случилось?       — Касс сказал, ты занимался договором с Lewis, Travis and Harper?       Произносим одновременно.       — Да, а что?       — Можешь не заканчивать: они не подтвердили продление.       — В смысле? — спрашиваю растерянно, всё же ощущая себя полным дураком, хотя ведь пытался этого избежать.       Я ещё вчера созванивался с Энтони Трэвисом и договорился, что в четверг к обеду у него на столе будет лежать подписанный нами оригинал.       — Льюис захотел изменить условия в одностороннем порядке.       — Сильно?       — Смета пиара — на двадцать процентов, SMM — на двадцать пять, — рассказывает Том, вздохнув.       — Трэвис же был согласен подписать всё без изменений и поднять со второго квартала стоимость услуг на семь процентов через «Соглашение об изменении договора»?       То, которое на самом деле является отдельным договором, а не просто какой-то там бумажкой; то, которое регулирует изменения и… гарантировало бы нам, скажем, большую индексацию услуг.       — Льюис там, в своём филиале в Бостоне, рехнулся?       Том дёргает уголком губ.       — Ты… — он склоняет голову набок, рассматривая меня, — очарователен, когда злишься из-за работы.        Мне приходится прижаться лопатками к металлической стене, чтобы не упасть: словно я мгновенно начал терять опору. Риддл выбивает её из-под ног — рядом с ним они моментально становятся ватными.       Тереблю ручку сумки, становящейся вмиг какой-то неподъёмной, хотя там всего-то ноутбук и всякие мелочи.       — Как это связано с темой разговора? — почти хриплю в ответ.       Пожав плечами, он молчит несколько мгновений, будто бы взвешивая слова, — в этот момент он так похож на старшего брата, что становится тепло глубоко внутри.       Конечно же, он не отвечает.       — Как это получилось?       Глупость срывается с языка прежде, чем успеваю поймать себя, но… банально любопытно, потому что, когда что-то меняется за считанные часы, для этого должны быть хоть какие-то основания.       Кажется, что он опять не ответит, но на удивление Риддл будто бы с ленцой начинает:       — Корпоративная политика, Гарри. — Он впервые с моего возвращения называет меня по имени. — Льюис и Харпер остановили сделку. Энтони попытался: созвал собрание и выставил решение на голосование. Голосование легитимно, насколько понимаешь.       Согласно киваю.       — Ему не нужно, чтобы Билл и Ричард подали иск о нарушении фидуциарных обязанностей, — продолжает Риддл.       — Это обоюдный инструмент, — протестую и выхожу, когда открываются двери лифта.       — Да, — соглашается Том, поравнявшись со мной. — Но они намерены перестать привлекать стороннюю организацию и развивать свою пиар-службу.       — Дорого и долго.       — Зато бывает очень перспективно, — усмехается Том. — Я знаю человека, у которого получилось.       Он красноречиво смотрит на меня.       Что ж… соглашусь, у Максимилиана получилось.       В тишине приближаемся к моему старенькому автомобилю, купленному ещё до брака. Мне всегда было его достаточно: позволяет добраться из одной точки в другую, и ладно.       — Ты два дня потратил на эту троицу? — вопрос звучит в лоб, и я даже не собираюсь его как-то сглаживать.       Да, интересно.       Том с нескрываемым любопытством наблюдает, как я открываю машину, складываю, дотянувшись, на пол сумку, а не ставлю на пассажирское сиденье, как многие. Я уже дважды за последние несколько лет попадался на этом и при резком торможении разбивал экран, а потом тратил время, чтобы восстановить данные, которых не было в облаке.       Нет, спасибо, научен горьким опытом — больше не попадусь.       Поворачиваюсь и вскидываю бровь.       — Что? — спрашиваю непонимающе и добавляю: — Предпочитаешь уйти от ответа?       — Всего лишь задумался, — сделав шаг назад, он усмехается. — Был занят личными вопросами, а ты меня ждал?       — А как же, — превращаю всё в шутку. — Скучно, когда никто не суёт нос в мои дела.       — Считай это небольшим отдыхом: с завтрашнего дня возвращаюсь к режиму повышенного любопытства к некоторым сотрудникам.       Хмыкаю и сажусь, заводя двигатель, но дверь остаётся открытой.       — Учту.       Том чуть облокачивается на неё.       — Можешь завтра начать считать новый тендер? Там годовой контракт на сопровождение. Я приеду к одиннадцати и посмотрю? — спрашивает он, когда кажется, что хочет уже попрощаться.       Риддл будто тянет время.       Это я совсем не тороплюсь домой, а с ним-то что?       Ощущаю себя ну очень странно: словно на перепутье, где предстоит выбрать, ответить ему на грани флирта или кивнуть, как и положено коллегам. И вот знаю же, что нельзя выбирать первый путь — явно ведущий налево, — понимаю, что последние два дня избегал эту кривую дорожку, и если сейчас отвечу, то все слова, которыми себя убеждал, всё, что мысленно твердил, — не стоит и пенни.       — Хорошо, — соглашаюсь после паузы, которая, по ощущениям, затянулась. — Но предупреждаю, меня многое может… отвлекать.       — Надеюсь, что речь обо мне, — скользит Том по мне взглядом. — Если да, то обязуюсь быть весьма отвлекающим.       «Поттер, тормози», — мысленно твержу сам себе и поражаюсь, куда катится разговор.       Из нас я был замужем целых шесть лет, отчего навык флирта во мне атрофировался напрочь, но Риддл-то всего-навсего состоял в фактических отношениях, да и страсти в них, если судить по постам Розье, было больше. Они точно не ужинали чинно, а потом расходились по комнатам. Почему-то о таких парах думаешь, что каждый их разговор заканчивается флиртом на грани и сексом хотя бы три раза в неделю.       Чтобы понять, когда в моём браке был секс — особенно в последний год, — нужно было заглянуть в календарь: раз, когда валил снег, и точно было после Рождества, второй — уже к августу: тогда началась какая-то адская жара и не спасал даже кондиционер. Или раньше?       Осеняет, что я немного преуменьшил масштаб проблемы, когда говорил об этом с Касси.       — Постарайся не переходить границы, — на автомате советую, на что Том вскидывает бровь. Тушуюсь. — Я ничего такого не имел в виду.       — Я тоже.       Точно. Удерживаю лицо. Сложно наступить на одни и те же грабли дважды, особенно если в первый раз больно ударило по лбу, но для меня, как говорится, нет ничего невозможного.       — Мне пора, — сворачиваю спешно общение. — До завтра.       Риддл немного теряется.       — До встречи, Гарри.       Опять это ласковое «Гарри». Лучше бы назвал меня по фамилии бывшего, а не так, честное слово.       Включаю музыку: ту же ненавязчивую станцию, что играла утром.       Будто бы растерянно — что совсем несвойственно Риддлу, — он захлопывает дверь, а я медленно выезжаю с парковочного места.       Преодолеваю путь до выезда, несколько раз чуть не снеся при повороте зеркало заднего вида: не только не ощущаю машину в пространстве, но и себя самого.       Мне нельзя никуда ехать. Думаю остановиться, но машина, стоит только метров десять отъехать от парковки, начинает сходить с ума: из-под капота валят клубы белого дыма так, что их уже невозможно не заметить.       Останавливаюсь, прижимаясь к обочине, и заглушаю мотор. На автомате включаю аварийку.       И что дальше?       Хмурюсь так, что чувствую, как появляется складка между бровей, и не могу поверить, что этот вопрос задаю себе я.       Пусть машиной всегда занимался исключительно Макс, но за рулём я не первый же день, чтобы теряться и не знать, как действовать, — нужно мыслить логически.       Что это может быть?       Патрубки или радиатор.       Вот чёрный или синий дым был бы хуже, а точнее, дороже: тогда либо утечка масла, либо возгорание в моторном отсеке.       Выдыхаю и слышу стук костяшек пальцев по стеклу. Повернув голову, замечаю Риддла, а бросив взгляд в зеркало заднего вида — его новый Рэндж тоже стоит на аварийках.       Распахиваю дверь и тут же слышу:       — Приоткрой капот.       Слова как-то совсем заторможенно складываются во фразу, а смысл доходит ещё тяжелее.       Чувствовал же, что не нужно садиться за руль.       Он сам наклоняется, тянет за красный рычаг в нижнем углу панели, отчего крышка капота «отпрыгивает», и подаёт мне руку.       — Давай-ка немного подышим свежим воздухом, — теперь уже со мной говорит этими интонациями «разумного взрослого», как в начале недели со Сьюзан. — У тебя входит в страховку техпомощь на дороге?       Киваю.       — Сейчас позвоним, машину заберут, а я отвезу тебя домой…       — Не стоит. Вызову такси.       Том вздыхает и закатывает глаза.       — Не хочешь, чтобы я знал, где ты живёшь? Я и так знаю…       — Кассиус? — предполагаю очевидное.       — Я общаюсь с Панси, если ты не знал…       Предательница. Но злиться на неё нет никаких сил.       Отпускаю ситуацию и соглашаюсь на любой расклад, хоть и противоречу самому себе.       К чёрту.              

***

             Я перестаю что-либо понимать уже к пятнице. Теперь каждое утро на столе стоит стаканчик кофе с сиропом, за исключением того дня, когда Том заранее сказал, что приедет к одиннадцати.       С напитком я как-то смиряюсь, а вот с тем, что он контролирует ремонт машины, подбирает новую стереосистему, потому что старая звучит уже не так, не особо получается.       Какие «хрипы» он там услышал — непонятно. Один раз говорю, что это лишнее, как и то, что происходит между нами, но Риддл будто не слышит: он планомерно проникает в мою жизнь, словно отвоёвывая территорию кусок за куском.       Том пишет каждый вечер; мы обсуждаем всякую ерунду: сначала патрубки — потом плотину словно прорывает, и в ход идут разговоры о просмотренных недавно фильмах, о прочитанных книгах… и о вине. Теперь я должен попробовать в Рождество вариант, который он подобрал.       Зачем? Вот просто зачем… Мы не друзья, не любовники и даже не приятели — как бы ни хотелось «переиграть» прошлое и построить на его руинах «идеальное будущее», но иногда стоит понимать, что это невозможно. Что-то непременно должно оставаться в прошлом. Если тогда не удалось, скорее всего, не удастся и во второй раз. Опыт показывает, что это уже больше правило, чем исключение.       И… мне не нужно опять залипнуть, будто наступил в сладкий сироп, и вновь испытать разочарование. Не сейчас, когда состояние и без того шаткое.       Я же отдаю себе отчёт в том, что ситуации, как и люди, редко меняются. Тогда мы тоже разговаривали, тоже интересовались жизнью друг друга, и мне казалось, что… он как минимум считает меня приятелем. А потом реальность повернулась ко мне лицом.       Урок усвоен.       И всё равно пятничным вечером, сразу после работы, поплёлся искать пластинку. Так получилось, что загруженный по уши, я оттягивал выбор столько, сколько мог — и нет, ни разу, даже на секунду, малодушно не подумал: «Может не участвовать?». Просто откладывал, будто это наверняка что-то должно изменить, а я боялся сделать шаг. Однако пластинка оставалась всего лишь пластинкой.       В виниле я не разбираюсь, но, несмотря на это, знаю о Reckless Records, который в Сохо. У меня даже мысли не возникает поискать что-то иное: сразу приезжаю к ярко-алому фасаду магазина и через стёкла, украшенные плакатами музыкантов, вижу ряды пластинок.       Толкнув чёрную дверь, прохожу внутрь и оглядываюсь. В нос ударяет запах старого картона, пыли и тонкого химического оттенка ПВХ — так пахнет прошлое. Для меня это и есть винтаж, а не стилизация, которая стала модной в последнее время.       Прохаживаюсь по магазинчику, скользя взглядом по стеллажам, уставленным винилом, по низким рядам коробок в центре, полностью заполненным им. Немного теряюсь, потому что даже не представляю, как отыскать что-то стоящее.       Наверное, совсем уж новинки, соседствующие с редкостями, стоит отметать без раздумий. Но как найти самый крупный бриллиант среди диковинок?       Подхожу к миловидной девушке, и тут же раздаётся приветствие, сказанное звонким голосом:       — Добрый вечер, — она улыбается вежливой улыбкой. — Меня зовут Элис. Я могу вам помочь?       — Думаю, да, — киваю в ответ, чувствуя себя немного неловко. — Мне нужен подарок, но не что-то, что можно подарить и забыть, а особенное. Но, признаться, я совсем не разбираюсь в виниле.       — Вас интересует какое-то определённое музыкальное направление?       Отрицательно мотаю головой.       — Я бы хотел найти то, что может понравиться любому…       Элис с ещё более открытой улыбкой качает головой.       — Так не бывает. Не все любят рок или джаз — кто-то вообще предпочитает металл или блюз, но… — она задумывается. — Наверное, есть всего пара-тройка альбомов, которые хотели бы даже те, кто далёк от коллекционирования.       — Да! — соглашаюсь эмоционально. — Вот что-то такое мне и нужно.       Она ещё сильнее задумывается, отчего начинает хмуриться.       — Могу предложить две пластинки, — вдруг светлеет лицом. — Ценовая категория намного выше среднего. Одну придётся подождать, но того стоит: оригинальный прессинг 1965 года Фрэнка Вильсона «Do I Love You». Это один из самых дорогих синглов в коллекционировании…       А попроще нельзя?       Видимо, она понимает всё по моему лицу, вздыхает и продолжает:       — И у нас есть Битлз «Yesterday and Today» 1966…       — Это который с куклами и мясом на обложке? — перебиваю её, а воображение уже рисует изображение.       — Да. У нас есть первое издание в прекрасном состоянии, но без автографа.       Понимаю, насколько дорого мне встанет подарок. Знал бы, что первое, на что потрачу деньги, доставшиеся от Максима, — это подарок Риддлу, точно решил бы, что у судьбы хорошее чувство юмора. Я не купил себе новую машину, но куплю пластинку для того, от кого сбежал к Максиму.       Как и название выбранного альбома очень символично.       — Сколько будет стоить? — вздыхаю я, уже внутренне смирившись с тратами.       — Сорок пять тысяч.       Обычный счёт не покроет таких трат: на нём не больше десяти тысяч фунтов — точно придётся использовать «экстренный», как я всегда называю его про себя.       Элис показывает мне альбом, и он выглядит… идеально. Не как эти современные вылизанные пластинки, но он действительно в шикарном состоянии.       Можно было поискать и купить подписанную, но и стоимость была бы, скорее всего, минимум в два раза выше, да и времени пришлось бы потратить больше.       Но что, если у него уже такой есть? Это та пластинка, скандальная и от этого популярная у коллекционеров… а конкретно эта — из-за комбинации всех характеристик — ещё и редкая.       Но всё равно решаюсь.       — Возьму. Могли бы вы сразу упаковать?       У Элис в глазах читается, что она не ожидала, что всё будет так легко.       — Вам очень повезло… И конечно, я сразу для вас упакую, — заверяет она и идёт к прилавку, а я следую за ней.       Моментально хочется позвонить Риддлу, сказать, что у меня кое-что для него есть, и вручить подарок уже сегодня; хочется прочитать по лицу, понравится ему или нет. Мне нравится дарить подарки, а ему… сейчас это ощущается как-то по-особенному волнительно.       Спустя время я обнаруживаю себя в суете улицы с пакетом в руках и понимаю, что именно сделал.       Я, мать его, потратил чью-то годовую зарплату на подарок для «просто коллеги». Что это, если не первые признаки начинающегося сумасшествия?       Да уж… Я — комок из противоречий и самооправданий: «нет-нет, мы даже не общались никогда», «что вы, мы переписывались только по работе семь лет назад, поэтому у меня многокилометровые переписки», «это враки, что я до сих пор что-то чувствую к нему».       Дёргаюсь, когда незнакомец толкает меня в плечо и, сбивчиво извинившись, убегает. Я же отхожу в сторону, чтобы не стоять прямо в центре тротуара, и залипаю на украшенные к Рождеству фасады так, будто все они участвуют в конкурсе на самый запоминающийся концепт. Вокруг даже небольшие инсталляции — и всё в огнях.       В воздухе вибрирует предвкушение праздника, которым я, однако, привычно не заражаюсь от других.       В этом году ещё сильнее кажется, что со мной что-то не так: хочется глубже забиться в берлогу, забыв о Рождестве, и чтобы никто, ни одна живая душа, не напомнил о празднике.       Будто в насмешку в кармане вибрирует телефон.       Повозившись, чтобы добраться до него, достаю телефон и с удивлением смотрю на экран — бровь приподнимается сама собой.       — Здравствуй, Панси, — нажав на сенсор, говорю.       — Я правильно понимаю, что мы, — она выделяет это «мы» как-то особенно, — не звоним, потому что опять в «домике»?       Вздыхаю тяжело.       — Вроде того.       На такие разговоры до сих пор нет сил: я словно застрял во времени. Это, конечно, не ощущается чем-то болезненным или выворачивающим наизнанку, но я будто топчусь на месте, пока жизнь других людей пролетает мимо.       Та же ситуация, как когда кажется, что тебе до сих пор двадцать, а на самом деле ты уже почти на пороге тридцати — своего рода обман психики… Так и здесь: у всех что-то происходит, пусть они, как и я, наверняка сталкиваются со сложностями, но шаг за шагом идут вперёд. Даже Максим… я уже оценил фотографии с каким-то парнем на его странице.       Я рад за него, хоть и испытываю лёгкую грусть оттого, что только я до сих пор застрял в прошлом.       — Знаю, что ты уже уехал с работы… Чем занят? — спрашивает Панси со вздохом. — Ты на улице, что ли?       Прямо вижу, как она прислушивается и хмурится.       — Да. Заехал по делам…       Кстати, даже на своей машине — той, которую починили за сутки, что абсолютно невероятно перед праздниками, когда аврал у всех и записи на любые услуги отодвигаются всё дальше и дальше с сочувствующим «извините». Но не в этот раз.       — Приезжай на ужин, — просит она, а голос какой-то странный. — Хочу кое-что рассказать.       — Сегодня?       — Да.       Прислушиваюсь внимательнее: Панси всё равно звучит будто бы нервно. И несмотря на это, мне хочется мягко отказаться, придумать какие-то оправдания, почему не могу доехать, когда знаю, что она недалеко: минутах в тридцати езды по пробкам.       Отговорки как-то не придумываются. У меня даже нет кошки, чтобы сказать, что она рожает, или рыбок, которых забыл покормить и поэтому придётся вылавливать их, чтобы похоронить.       Усмехаюсь. Услышь Панси такое, не только бы поняла, но и устроила бы допрос с пристрастием, почему не хочу увидеться с ней, посидеть за чашкой её любимого фруктового чая, который и на чай-то совсем не похож, и выслушать все новости, которых у неё скопилась целая куча. А дело ведь не в ней вовсе…       Даже не успеваю ничего сказать, как она повторяет — на этот раз тише:       — Пожалуйста, приезжай. Ты мне очень нужен.       — Хорошо, — решаюсь моментально.       — А кто-то ещё будет? — спрашиваю, но больше из вежливости.       — Узнаешь. Я жду тебя максимум через час: это важно, и хотелось бы, чтобы в этот момент ты был рядом.       Кто-то болеет? Или это что-то хорошее? Мы, что ли, перевыполнили показатели по доходности в этом году?       Панси всегда нравятся такие «рабочие» мелочи компании Риддлов. Но она ведёт себя странно, что на неё не похоже. В её стиле сказать что-то вроде: «Поднимай задницу, Поттер, и чтобы был на месте максимум через полчаса».       Начинаю волноваться, потому что слишком хорошо её знаю.       — Буду минут через сорок… — сообщаю, прежде чем кладу трубку.       Втайне надеюсь, что никого особо не будет и мы сможем поговорить с глазу на глаз. Никого — особенно Тома… Его стало слишком много в моей жизни. Достаточно, что мы видимся в офисе каждый день, сидим плечом к плечу — чуть ли не из одной чашки пьём кофе по утрам. Утрирую, конечно. Но я даже с Кассиусом столько не общаюсь, а мы тоже работаем вместе. Тешу себя надеждой, что если бы сидел с ним в одном кабинете, то вообще не замолкал бы, но… Касси бы мне не строчил полотна.       Забежав в магазин за чаем, возвращаюсь к припаркованной машине, сажусь и, повернувшись назад, устраиваю пластинку в крафтовом пакете на сиденье. Туда же отправляется портмоне. И ещё пакет.       Пристёгиваюсь, включаю музыку и пару минут прогреваю двигатель. И опять думаю о Риддле в связке с машиной, потому что слышу, как действительно немного будто бы шелестит в динамике.       Чёрт бы его побрал.       Теперь, пока еду, прокручиваю тот вечер, когда лопнул патрубок антифриза — как потом сказали, из-за износа резиновых шлангов и микротрещин в них, — и то, как Том вызвался помочь, как ловко решил проблему, будто каждый день только и занимается, что впрягается за других и организует для них эвакуатор и ремонт.       А потом… потом всё же, игнорируя любые протесты, везёт домой.       Одна рука на руле — я гипнотизирую длинные расслабленные пальцы с аккуратными ногтями и физически ощущаю волны спокойной уверенности, словно обнимающие со всех сторон.       — Я поговорю со знакомым, — в какой-то момент прерывает тишину Том. — Починим машину, а пока найду тебе «подмену».       Починим?       Вздрагиваю и внимательно смотрю на него, переведя взгляд на профиль. Том на секунду поворачивается, встречается со мной взглядом и дёргает уголком губ.       — Тебе не стоит беспокоиться, — стараюсь произнести каждое слово как можно пофигистичнее.       «Я самостоятельный парень, который привык шевелить лапками».       Не говорю, но мысль повисает в воздухе — Том словно ловит её на лету: прищуривается и тут же возвращает внимание на дорогу.       — Мы с Кассиусом, — вкрадчиво начинает он, — привыкли поддерживать лучших сотрудников. Если ты будешь сосредоточен на личных проблемах, то работа отойдёт на второй план.       Почему-то кажется, что он лукавит, но доказать не могу — не прикопаешься.       — Я привык убегать от своих проблем в работу, — признаюсь неожиданно для себя.       Машина плавно тормозит на светофоре в двух кварталах от квартиры, и мне достаётся ещё один взгляд. Он должен, нет, обязан быть более беглым и более… равнодушным, а не таким пристальным и участливым.       — Хочешь выпить? — неожиданно предлагает Риддл.       Мне хочется махнуть рукой и позволить случиться всему, но, наверное, что-то когда-то сломалось: уже открываю рот, чтобы согласиться, но тут же захлопываю — прикусываю язык — и качаю головой.       — Середина недели, — поясняю. — Мне завтра в офис к восьми.       — Мне тоже. — Сзади раздаётся сигнал клаксона, и Том отвлекается от меня, вновь устремляя взгляд на дорогу. — Но я, как твой руководитель, разрешаю тебе приехать к девяти.       Смешливо фыркаю.       — Спасибо, это очень благородно с твоей стороны позволить мне приехать к официальному началу рабочего дня.       — Обращайся, — шутливо произносит Том.       Поразительно, но вся эта ситуация с поломкой, потерей контракта — а мой квартальный и годовой бонус зависит от них — разряжается обычной шуткой.       Где-то глубоко внутри стирается давящее чувство — появляется лёгкость… отчасти даже беззаботность. Такая, как бывает, когда мы ещё максималисты, не познавшие жизнь.       Том словно без слов чувствует, что я расслабился. Молчание становится уютным, как тёплое одеяло в морозный день и кружка свежесваренного горячего кофе со вспененным молоком, в которую опускаешь печенье с клюквой и кусочками белого шоколада.       Он доезжает по загруженным улицам до моего дома и идеально паркуется, как по линейке.       Повернув голову, заглядывает прямо в глаза — всего лишь взгляд, а меня слегка ведёт.       Может, позволить себе плыть по течению? Может, не думать ни о чём — воспользоваться советом Касса, и будь что будет?       Он тянется ко мне, отчего сердце начинает колотиться где-то под горлом, а губы приоткрываются сами собой. Оба замираем и смотрим, смотрим, смотрим… Кажется, перестаю дышать.       Том, коснувшись скулы, проводит по ней подушечками пальцев.       Кровь стучит в ушах; это чёртово свободное падение — чувствуется примерно так же и, кажется, что мгновение — и разобьюсь насмерть.       — Ресничка, — выдыхает Риддл и отстраняется.       Но наблюдать не перестаёт.       Он предлагал выпить? У меня в винном шкафу бутылка вина, на одной из полок — коньяк, подаренный на какой-то презентации. Но нам нельзя ни капли алкоголя: от него сорвёт тормоза, а я и так балансирую на грани.       Оказаться наедине несложно, согласиться на всё — ещё легче, но что, если я опять всё пойму не так?       Дышу немного учащённо, пытаясь малодушно списать это на высокий градус, выставленный на сплит-системе, уговорить себя, но получается хуже, чем ещё пару дней назад.       Собираюсь сказать «давай поднимемся», как именно в этот момент его телефон в подстаканнике звякает.        На экран смотрю больше на рефлексе, а не из интереса, но, увидев короткое «Эван», пялюсь дольше необходимого. У него отключён предпросмотр сообщений, но и неважно: этого достаточно.       Том морщится, словно сбрасывая наваждение, и берёт телефон. Читает сообщение несколько секунд, которые кажутся вечностью, и тихо под нос выругивается.       — Прости, Гарри, но мне пора.       Вот так обычно: без танцев с бубнами и оправданий, а только сухой факт, который буквально кричит, что он сейчас поедет к нему по первому зову.       А что я хотел? Я живу своей жизнью, он — своей. Они не должны пересекаться — буквально всё вокруг кричит об этом: словно само провидение подаёт знак.       И плевать, что только что между нами происходило что-то странное.       Скомкано благодарю, прощаюсь и выхожу из машины — сразу, тем самым ставя точку в ничего не значащем разговоре.       А через пару часов начинаются переписки. И я, мать его, не понимаю. Ни черта не понимаю.       Ну на хрена?       Выныриваю из мыслей. Торможу около дома Кассиуса и Панси, паркуюсь на гостевой парковке и здороваюсь, пройдя мимо Дэррила, их консьержа. Пока жду лифт, стараюсь не думать о Розье — и зачем вообще вспомнил то сообщение? Теперь кажется, что Риддл написал мне, как только вылез из постели бывшего.       Эвана я видел в жизни один раз — ещё в прошлом, — а остальное время разглядывал на странице в инстаграм. Невысокий, немного будто бы андрогинный и с образом мальчика, которому всё приносят на фарфоровом блюдечке — даже мир, если он попросит.       Возможно, в какой-нибудь другой жизни — или параллельной вселенной — я бы сам начал с ним встречаться. Есть в нём что-то такое, отчего хочется заботиться. В этом плане Риддла можно понять…       Дверцы лифта плавно открываются, и я прохожу внутрь, нажимая на кнопку и поднимаясь на последний этаж. Он весь — точнее, целый двухэтажный пентхаус — принадлежит Риддлу.       Нажимаю на звонок и спустя пять минут мне открывает дверь сама Панси.       — Привет, — улыбаюсь, в этот момент понимая, как давно мы не виделись.       Пройдя внутрь, обнимаю её и снимаю тёплое кашемировое пальто.       — Ты первый, — произносит она.       Замечаю, что Панси выглядит странно, но вслух не произношу — и опять закрадывается мысль о болезни.       Кожа немного тусклая и будто зеленоватая, как бывает при анемии или гипоксии… Или застой желчи?       Также замечаю, что Панс немного сбросила вес — не сильно, но это может быть одним из симптомов. Стараюсь не думать ни о чём плохом.       Или причина — не болезнь? Может, позвала поболтать о жизни? А вид… просто такой?       Напряжённо прохожу за ней по коридору в огромную гостиную, объединённую со столовой. Дельфини — дочь Касса от первого брака — ставит на длинный накрытый стол блюдо с закусками.       Не думал, что она будет, хоть и не удивлён её увидеть. До совершеннолетия она жила с Трис, только на выходные оставаясь у Кассиуса — принципиальное требование Беллатрикс. Сколько раз она повторяла, что девчонка, которая младше её дочери на всего каких-то десять лет, не может с ней жить — тысячу?       И несмотря на это, Дель переехала к мачехе и отцу сразу, как отметила день рождения.       — О, дядя Гарри…       Дельфини машет рукой и как-то заговорщически улыбается.       На секунду теряюсь от этого обращения: для неё я всегда просто Гарри.       — Дель, не так в лоб, — просит Панси, но в тоне ни капли назидания или требования.       — А я что? Ничего.       Дельфини с равнодушием пожимает плечами. Она не выглядит как человек, который знает о болезни близкого: ни капли переживаний, не следа волнения. У них с Панси неплохие отношения, чтобы не придать значения такому.       Не знает? Или я надумал?       Рассматриваю её внимательнее — сейчас Дельфини больше напоминает чертёнка, который что-то задумал.       — Как твои дела? — спрашивает она с любопытством, забираясь на диван с ногами.       И даже не думает помочь Панси, которая жестом показывает, что вернётся, как возьмёт с кухни пару блюд.       — В работе. Конец года, нужно столько успеть, — пожимаю плечами.       Она склоняет голову набок. Чувствую себя хуже, чем на конференции, когда на меня были направлены камеры и глазели сотни людей.       Взгляд у неё слишком пронизывающий.       — Понимаю. Дядя Том тоже сейчас на нервах из-за… всякого, — рассказывает размеренно. — Как на личном фронте?       Резко вскидываюсь и приподнимаю бровь. Мгновенно в голове всплывают слова Кассиуса о том, что даже Дель считает нас с Томом прекрасной парой. По спине проходит холодок.       — Так, выкладывай всё, — вздыхаю и слегка подаюсь вперёд. — Хочу знать каждую мелочь: к чему эти вопросы, что ты задумала и что вообще происходит. Всё, — подчёркиваю последнее, повторив. — И что с Панси?       Дель кидает взгляд в сторону кухни.       — То, что касается Панс, она сама расскажет, — отвечает Дельфини. — Прости, но это не мой секрет. И с чего ты взял, что я что-то задумала? Если бы это было так, я бы рассказала тебе, что отец, Панси, я и дядя собираемся праздновать Рождество в Корнуолле, и пригласила с нами.       — Пока не понимаю логическую цепочку…       — Так поедешь?       Усмехаюсь и качаю головой.       — Нет. Думаю, пара видов сыров, бутылка Veuve Clicquot и горячее из супермаркета составят мне неплохую компанию. Дома.       Или ничего из этого, а подушка, как в прошлом году.       Она цокает, будто пытается сказать, что так дело не пойдёт. И действительно, слышится:       — Так неинтересно. Думаешь, мне никак не удастся тебя заманить к нам?       — Панс и так это сделала сегодня — хорошего понемножку.       — Даже если скажу, что могу потерять ключ от одной из спален, и ты остановишься в самой дальней комнате?       Её глаза блестят.       — Это, случайно, не та, которую всегда выбирает твой дядя?       — Она самая.       — Лягу третьим с ним и Эваном? — спрашиваю немного насмешливо и достаточно откровенно. — Только об этом и мечтал.       Она уже достаточно взрослая. Младше, конечно, чем я был, когда познакомился с Риддлом, но… если она поднимает эту тему, значит, готова к правде.       — С Эваном? — переспрашивает она. — При чём тут он?       Не то чтобы я имел планы на Риддла, но почему-то с того самого дня, когда увидел сообщение, был уверен, что они сошлись.       Ну а что? Столько лет вместе, какое-то поспешное расставание — наверняка на эмоциях, — поэтому не удивительно, что они могли встретиться и поговорить.       И в ту же «копилочку» можно отправить нюанс, что пару дней назад Розье выставил фотографию из их квартиры. Я никогда в ней не был — только видел на фотографиях, — но подпись «наконец-то дома» сказала всё за себя.       Да, они вместе… они сошлись ещё тогда. И пусть в тот день между нами с Риддлом будто что-то изменилось — словно кто-то переключил тумблер, — но этого недостаточно… чтобы выбрать меня.       К тому же я не собирался отбирать чужое, рушить хрупкое счастье, топтаться на чувствах другого человека, потому что мне показалось, что что-то промелькнуло. Но, может, я опять — ну люблю я наступать на одни грабли — принял хорошее отношение, которое породило желание помочь, за что-то глубже? Я мог ошибаться… Уже ошибался.       — Твой дядя встречается с Розье, — объясняю спокойно, пытаясь тем самым поставить точку.       — Откуда инфа?       Пожимаю плечами.       Признаваться в том, что слежу за пассией Риддла все эти годы, не хочется.       Дельфи смотрит чересчур выжидательно, поэтому отвечаю:       — Знаю.       — Этого не может быть, — чуть дёргает она головой в отрицании и поджимает губы. — Они не подходят друг другу.       — Дельфини, — произношу её имя строго, — это не аргумент.       Она не слушает — поднимается с дивана, проходит по комнате, бурча под нос:       — Розье, что ли, идиот? Вцепился как клещ. Ему ведь было…       Дель захлопывает рот, а я «делаю стойку», хоть так до конца и не понимаю, что происходит.       — Повтори, пожалуйста, что ты сказала… — пытаюсь надавить на неё.       Но видимо, только отпугиваю.       — Ничего, — она разворачивается. — Я вернусь, когда начнётся ужин: забыла, что не сделала кое-что.       Конечно же, врёт.       И уходит.       А я в который раз понимаю, что не умею общаться со взрослыми эмоциональными детьми, хотя разница между нами не такая уж и большая.       Мы с Панси так же выглядим в глазах Кассиуса?       Мотаю головой и ловлю непонимающий взгляд Панси, вошедшей из кухни.       — А где Дель? Извини, я немного отвлеклась на глазирование утки.       — Ушла к себе, — пожимаю плечами, решая не вдаваться в подробности: бессмысленно. — Утка? Ты же её на дух не переносишь.       — Иногда вкусы меняются, — дёргает уголком рта Панси. — В последнее время только и думала о хрустящей медовой корочке. Надеюсь, получится… Знаешь ведь, как бывает: стараешься-стараешься, а потом раз, и это худшее блюдо, которое ты когда-либо готовил.       Она забалтывает меня. Осознаю вдруг это кристально ясно, но виду не подаю.       Наверное, мне хочется посмотреть, чем всё это закончится, но если вдруг Панси решила, что будет неплохо подыграть падчерице и мужу, которые почему-то решили, что между мной и Томом может что-то получиться, — поэтому даже приготовила мою любимую медовую утку, если вдруг что-то пойдёт не так.       Что за ребячество?       Удерживаю лицо, откидываясь на спинку удобного кресла, наблюдая, как она достаёт из бара бутылку вина и относит к столу.       О плохом больше не думаю… Панси, конечно, бывает эксцентрична, но не настолько, чтобы накрыть стол на, как замечаю, на пятерых и наготовить, как на десяток человек, чтобы преподнести, что ложится в больницу.       Весь этот праздник, внешний вид, изменение вкусов…       Оглядываю её с ног до головы, отмечая лёгкую струящуюся ткань платья.       Пазл складывается в единую картину.       Нет, это никак не связано со мной… и уж тем более — с Риддлом.       — Какой срок?       Она кидает на меня долгий взгляд.       — Пятнадцать недель… — голос немного дрожит.       Улыбка расползается по лицу.       — Поздравляю!       Теперь понимаю, почему она не сказала раньше, почему сделала такую «тайну»: уже рассказывала и дважды теряла ребёнка — на восьмой и девятой неделе.       — Мне хотелось… небольшого праздника. Врач сегодня сказал, что в этот раз… угроза миновала, — она немного мнётся. — Извини за спонтанность.       — Не нужно. Я всё понимаю, — поднимаюсь из кресла и подхожу, неловко её обнимая, как хрупкую статуэтку.       Боюсь что-либо спрашивать, поэтому жду, когда она заговорит.       Сначала Панси долго не могла забеременеть — куча врачей, лечение и всё равно вердикт, что им поможет только ЭКО… Кассиус был против: слишком много «но» в будущем для неё. А потом первая естественная беременность — Панси рассказала в тот же день, как узнала. И выкидыш.       Я до сих пор помню её, вмиг потухшую; видел, как она гаснет, будто кто-то задул внутренний огонёк. Понадобился год, чтобы прийти в себя — не забыть, нет, а просто смириться. Вторая беременность, лучшие врачи и… вновь выкидыш.       Я не мог ничего сделать, не мог поддержать. Невозможно было найти слов, но они бы ничего не изменили — произошедшее пошатнуло будущее. Мне казалось, что они с Касси разойдутся, что произошедшее всегда будет лежать тяжёлым грузом между ними.       Я, как друг, наверное, сбежал от темы: старался не напоминать даже намёком, не говорить о чужих детях, о беременностях общих знакомых. Боялся подсветить боль.       Кассиус… наверное, тогда сильнее повзрослел: это изменило и его. Он стал вдумчивее, серьёзнее, монументальнее, что ли. Я видел, как он сначала боялся даже дышать рядом с ней, потом перестал быть резким, начал сильнее сглаживать углы, мягко старался переключить на другое. Мягко заставил её двигаться дальше, не замыкаться в боли, начать общаться с другими.       Не знаю, как ему это удалось…       Отчасти, поэтому мало рассказываю ей о том, что мучит меня, о том, что почти не могу находиться в тишине… мои проблемы — ерунда. Не потому, что она не поймёт, но… меркнет как-то на фоне того, что Панси пережила.       А сейчас я смотрю на неё и счастлив, как за себя.       — Ну всё-всё, а то ещё немного и начну заливать гостиную слезами, — говорит Панси и отстраняется. А в глазах и правда стоят слёзы. — Выпьешь сегодня?       — Не планировал. Я за рулём, но думаю, сегодня воспользуюсь такси, — уверяю её. — А машину заберу завтра.       — Могу попросить Тома тебя отвезти, — Панси смотрит на меня немного лукаво.       Звучит так, словно он непременно воспользуется возможностью, но я то знаю, что Розье будет против — и вообще боюсь, что он решит заявиться под ручку с Риддлом: они же отчасти семья.       Мотаю головой.       Не стоит.