Отщепенец

События прошедшего вечера были раздроблены на мелкие кусочки пазла, которые надо было собирать по утру. Порядок был нарушен, всё в голове превратилось в хаос. Мэтт вспоминал всё в обратном порядке. Для начала, он снова проснулся у себя в квартире. Карен, всё ещё заплаканная, лежала рядом. Костюма на нём не было, он валялся где-то на полу в гостиной. Он снова поддался своей мягкой человечной натуре. Одна нога здесь, другая там. Она привела его в спальню, сняла с него костюм, сама разделась до нижнего белье, и уложила его в постель. Он всё ещё чувствовал тепло её рук на своих шрамах. Всё ещё чувствовал горький от слёз привкус её губ на своих губах. Её дыхание согревало ему кожу шеи, там где проходила сонная артерия. Там, где отчётливо слышался его пульс. Сама Карен крепко спала. Удивительно крепко. У неё всегда был чуткий сон, но сейчас она даже не обратила внимание, как удар сердца Мэтта под её ладонью ускорился. От неё веяло чем-то медицинским. Точно, успокоительные и снотворные. Это объясняло почему она всё ещё не звала его по имени. Выскользнув из-под побледневших рук Карен, Мэтт медленно прошёл в гостиную, чтоб поднять костюм и быть может даже снова надеть его. В боку стрельнуло. Он вспомнил как тут оказался. Он приполз обратно в квартиру, чтобы залечить рану. Это не новая рана, но что-то сорвало швы на порезе под ребром, который ему оставил Пойндекстер одним из своих ножей. Пойндекстер? Разве он не должен быть в тюрьме? Медный привкус крови привёл его в ванную, где всё ещё валялась на полу открытой аптечка с бинтами, антисептиком и таблетками. Таблетки не его. Таблетки Карен. Он вспомнил, что как только закончил обрабатывать рану тут же свалился на пол, тяжело задышал и застыл, не зная, что и делать. Он поднял голову к зеркалу, будто мог увидеть своё отражение. И даже если бы мог, то он бы наверняка не признал себя. Он медленно, но верно разваливался на маленькие кусочки. Где-то в этот момент вошла Карен, снова принявшаяся обниматься и плакать. Но Мэтт (или тело, которое от него осталось) просто неподвижно сидел на полу в ванной и тоже давал волю слезам. Где-то через несколько минут, когда Карен убедилась, что тот не спешит уходить, она достала таблетки снотворного, которые сама принимала, и дала их Мэтту, который послушно проглотил их, запив водой. Одна нога здесь, другая там. Но как так вышло, что его раны разошлись? Он глубоко вдохнул запах костюма. В нём всё ещё был отчётливый запах свободы, шумного океана, тёплого солнца, Калифорнии. Жёлтый костюм. Он взял первый попавшийся и вышел в нём на улицу. Носился по холодному ноябрьскому Нью-Йорку в поисках насилия. И он его нашёл. Уже порядком измотанный, ввязавшийся в пару драк, он нашёл Тёрка Баррета, снова промышлявшего своими грязными делишками, грабя какого-то бедолагу в переулке. Тёрк с годами взматерел, перестал играть в поддавки, строить из себя жалобного невинного пёсика. Поэтому когда в переулок запрыгнул Сорвиголова в жёлтом костюме, что само по себе выглядело как сюрреалистичная картина, тяжело дышавший, сгорбленный и готовый прямо сейчас разнести Баррету лицо в кашу, тот сделал единственное, что считалось хоть сколько-то приемлемым для того, чтобы избежать больницы. Тёрк выхватил пистолет и произвёл выстрел Сорвиголове прямо в грудную клетку. Броня защитила его от пули, та отскочила, лишь немного проделав дыру в костюме. Но удар пули был столь силён, что шов под ребром разошёлся, кровь снова брызнула из раны. Сорвиголова всхрипнул, схватился за рану и припал на колени. Он то и делал, что падал на колени всё время. Не увернулся, не отпрыгнул в сторону. Просто принял пулю и позволил Тёрку сбежать с награбленным. Как так вышло? Что ж, он всю ночь то и дело, что колотил мелких преступников. Кого-то, кто торговал наркотиками. Кого-то, кто приставал к девушке у чёрного выхода из ночного клуба. Кого-то, кто дрался друг с другом в баре. Он обошёл весь город до самого рассвета. Но это не то, с чего началась ночь Сорвиголовы. Нет, он вышел с одной конкретной целью. Целью, которая бы изменила всё. Сразу после того, как он облачился в жёлтый костюм, сбежав из своей квартиры, он направился в больницу. Пойндекстер мирно спал у себя в койке. Его сердце уверенно билось, но в сознание он не приходил. Всё ещё в коме после смачного мясистого приземления с пятиэтажного здания. Сорвиголова мрачно стоял в больничной палате, возвышаясь над Пойндекстером. А в руках он держал подушку, которую взял из шкафа с запасным постельным бельём. И он правда намеревался приложить эту подушку Пойндекстеру к лицу, надавить, услышать, как ровное спокойное сердцебиение станет быстрым, хаотичным, рванным, пока наконец-то на мониторе не появится плоская линия. Но он продолжал стоять, слушал голос Дьявола у себя на левом плече, требовавшего возмездия, требовавшего смерти. Мэтт уже переступил черту. Дороги назад нет. Можно лишь закончить начатое. И если бы Дьявол продолжил в том же духе, то Мэтт бы наверняка это сделал. Он бы задушил Пойндекстера во сне. Но Дьявол вновь совершил ошибку, заговорив голосом Фогги. Фогги бы никогда не попросил бы Мэтта о том, чтобы кого-то убить. Фогги верил в стойкость духа Мэтта, в непоколебимость его веры в то, что никто не должен умирать, что никто не в праве брать на себя роль палача. Это то, где Фогги проводил грань. Нельзя никого убивать. Это было одним из тех моментов, где Мэтт и Фогги были на одной волне. Дьявол, притворявшийся Фогги, говорил, что возненавидит Мэтта, если тот оставить Пойндекстера в живых. Но настоящий Фогги скорее бы возненавидел Мэтта за то, что тот убил бы Пойндекстера. Это не то, как решаются вопросы. Фогги верил в систему. Фогги верил в правосудие. Фогги считал, что наказание может быть только в рамках закона. Единственное, что могло бы убить Пойндекстера и это было бы допустимо для Фогги — электрический стул. Или смертельная инъекция. Но одобренная законом. Одобренная судом и присяжными. А если это не было бы возможностью, то пожизненное заключение, в каком-то смысле, гораздо хуже, чем смерть. Одиночная камера, кандалы, сковывающие руки, лишь одна кровать, такой себе туалет, похлёбка сделанная наспех из наполовину стухших продуктов. Вечные крики заключённых, громкие звуки по динамику, цепи, решётки, металл. И ни единой возможности уйти, не единой возможности вновь вздохнуть полной грудью. Да, такая участь была бы гораздо хуже смерти. Вечное пребывание в четырёх стенах без возможности их покинуть. Пойндекстер и так был не самым здоровым человеком, но в таких условиях, вероятно, окончательно сошёл бы с ума, растворился бы в тюрьме, оставив после себя лишь осколки прежнего я. Умер бы, но не физически. Он продолжил бы безвольно волочить своё бессмысленное существование, не жизнь, в тюрьме. Это действительно хуже смерти. Потому что Мэтт собирался испытать абсолютно тоже самое и мысль об этом была невыносима. Да, у него был бы в распоряжении весь город. Но у него никогда больше не было бы возможности повидаться с Фогги. Фогги умер. А Мэтт остался жить. И Мэтт сходил с ума. В отголоске воспоминаний появился фрагмент, где он, сбежав из больницы, когда в коридоре послышались шаги работников ночной смены, устроился на крыше и громко заливисто расхохотался. Рассмеялся как мальчишка и не мог прекратить, пока не услышал подозрительные голоса в паре блоков от больницы, грозившиеся покромсать друг друга. Мэтт убрал аптечку и всё содержимое разбросанное по полу. Он вернулся в гостиную, сложил костюм, положил его на диван. Он вернулся в спальню, припал на колени у самого края. Карен всё ещё крепко спала. Слегка хмурилась во сне, глаза всё ещё никак не могли лишиться влаги. Пока Дьявол молчит, а она спит, Мэтт мог дать волю своим чувствам. Он снова почувствовал, что горит. Он поморщился от душевной боли и чуть потянулся вперёд, чтобы прильнуть губами к её лбу. Прости меня, милая, прости меня, пожалуйста. Я убил Фогги. Я убил его. Я не могу убить и тебя. Если тебя не станет, я не знаю, что со мной станет. Я не могу представить жизни, в которой тебя нет. Я не могу допустить этого. Я тебя слишком сильно люблю, чтобы остаться. Прости меня. Карен поворочалась в постели и вздрогнула от лёгкого холода, окутывавшего квартиру. Мэтт отстранился, взял край одеяла, которое сползло ей по пояс, и накрыл её до плеч. Он встал на ноги, утирая слёзы, подошёл к шкафу, нашёл свою повседневную одежду адвоката, переоделся. Накинул пальто, шапку и шарф, а затем через дверь покинул собственную квартиру, преодолевая страшное желание обернуться и вернуться. Пока Дьявол был в спячке после ночного выгула, он мог немного собраться с мыслями. Но мысли его занимало только сердцебиение. Последние удары. Тук-тук.

***

Заклеенные газетами окна. Пустота внутри, лишь перевёрнутые стулья и столы. Бар "У Джози" опустел также стремительно, неожиданно и быстро, как то было с Залом Фогуэлла. Тут тоже всё осталось на своих местах. Все напитки, вся мебель. Даже выломанные двери успели вставить обратно. Но бар не планировал открывать свои двери больше никогда. Мэтт стоял на том самом месте, где всё ещё были видны не стёртые капли крови Фогги. Он должен был оставить Пойндекстера, как только тот добрался до лестницы. Он должен был вернуться сюда, упасть на колени и помочь Карен остановить кровь. Быть с Фогги в последние минуты его жизни. Вместо этого, он преследовал убийцу, скакал по крышам и удовлетворял внутреннего Дьявола насилием. Он должен был быть там, внизу. Это его вина. Прежде чем Джози заметила, что кто-то ошивается у входа в бар, Мэтт тут же принялся быстрым шагом двигаться дальше по Адской Кухне. Следующей остановкой был дом, где жил Фогги, буквально в паре блоков. Там всё ещё были полицейские, всё замотано оградительной лентой. Детективы и судмедэксперты изучали место преступления. Мэтт даже не мог подойти к подъезду. Он стоял на самом углу улицы, пытаясь уловить хоть что-то из квартиры наверху, но город старательно мешал ему сделать это. В любом случае, квартира была пуста. Опустела она также быстро и внезапно, как "У Джози". Помещение, где раньше был фирменный магазинчик Nelson's Meats уже давно был перепродан. Тео ещё несколько лет назад перенёс бизнес в другой, более выгодный район, чем Адская Кухня. Но это не остановило Фогги от регулярного посещения семейной мясницкой лавки, где он как раз купил те самые утренние сэндвичи, которыми потом угостил Мэтта и Карен. И Nelson's Meats тоже был пуст. Все постоянные посетители знали о том, что произошло. Вывеска "Закрыто" болталась на ветру, зелёный неон на вывеске больше не горел. Магазин был пуст, ни единой души. А запах свежего хлеба и мяса исчез с прилавка, переместившись куда-то далеко в самую заднюю часть кухни, в холодильник. Здание Верховного Суда и Колумбийский Университет, напротив, всё ещё были полны жизнью. Как будто ничего не произошло. Как будто город не лишился ещё одного хорошего человека. Адвокаты спешно поднимались по ступенькам, чтобы успеть к началу заседания. Студенты бежали по кампусу, торопясь на лекции. Мир продолжал кружится. Деревья на территории университета уже лишились всякой листвы. Птицы щебетали, собирая себе гнёзда. Вели себя так, будто ничего не произошло, готовились жить завтрашний день, готовились к будущему. Обычные разговоры, смех. Привычные открывающие и закрывающие речи из зала суда. Ничего тут не поменялось. Эти места не опустели. Это должно было быть успокаивающим, но в действительности тревожило лишь сильнее. Почему солнце всё ещё поднималось, стремясь к зениту? Почему ветер всё ещё пригонял прохладный воздух с Атлантического Океана? Почему Нью-Йорк вёл себя так, будто Фогги Нельсон не умер? Это было невыносимо. А в ушах продолжался стук сердца. Тук-тук. Тук-тук. Мэтт укрылся в случайном переулке, подальше от всяких наблюдателей. Спрятался за мусорным баком, сполз по стене на промокшие картонки. Он закрыл лицо руками, а затем окончательно лёг на землю, свернувшись в комок из сплошной поли. В эмбриональной позе, он стеснился внутри самого себя, вынуждая все раны болеть. Он зажмурил глаза, как будто это меняло что-то. Он ведь всё равно ничего не видел. Никогда ничего не видел. Шум города напоминал ему о том, что всё вокруг — это мир в огне. Но холодный ветер и первые снежинки, принявшиеся падать с неба, пытались убедить в обратном. Огня больше не было. Огонь — это тепло. Огонь — это жизнь. Огонь — это напоминание о том, что всё ещё здравствует, дышит и живёт. Языки пламени потухли. На смену им пришёл мороз. И вместо пламени по венам бегал лёд, острый, разрывающий всё внутри, ужасающе холодный. Иней покрывал лицо, по мере того, как слеза замораживалась на холоде. Мэтт обхватил колени руками, отчаянно пытаясь сдержать тепло, покидавшее его. Он умирал. Хоть в чём-то была какая-то справедливость. Он это заслужил. Замёрзнуть насмерть в пустом грязном переулке, далеко от дома и от всякого подобия счастья. В конце концов, это его вина, что что-то опустело, а что-то продолжало жить как ни в чём ни бывало.

***

К сожалению, он не умер. Не обезопасил этот мир от своего разрушительного влияния. И он должен был идти в церковь. В место, куда он поклялся, больше не ступит ногой. Потому что перестал верить в Бога. Потому что Бога не было. Потому что в церкви шла литургия по усопшему. По Фогги Нельсону. В переулке его разыскала Джессика Джонс. При других обстоятельствах, она бы наверняка пнула его, чтобы разбудить, но в этот день всё было иначе. Она осторожно помогла ему встать на ноги, оттряхнула его от снега и привела к себе в офис, чтобы согреть. — Тебя везде ищут, — мрачно пробормотала она. — Ну... Наверное, только Карен. Она безутешна. Где ты пропадал, чёрт тебя возьми? Мэтт молчал. Он держал в руках кружку горячего кофе, но не делал ни глотка. Просто направил слепой взгляд, который всё равно ничего не видел, на окно, откуда пробивался серый осенний солнечный свет. — Слушай, я... — Джессика потёрла лоб. — Похороны должны состояться через пару дней, кхм. Священник, который будет проводить службу, просил кого-нибудь произнести прощальную речь, и... Ну, почти никто не может связать ни слова. Так что, полагаю, надежда только на тебя. Мэтт продолжал молчать. Он закрыл глаза, опустил голову вниз, тяжело вздохнул. Как он может по справедливости сказать что-либо о Фогги парой страниц, исчерканных под потоком слёз? Как он мог рассказать всем людям то, что из себя представлял Фогги и как много он для него значил? У него не было никаких слов. Что он мог сказать? Этого было бы недостаточно. Никогда не было достаточно. Он зарабатывал словами, вершил судьбы людей словами. Но в сущности, слова лишь пустой звук. Даже если бы были такие слова, он бы всё равно не смог описать то, как выглядела жизнь Фогги Нельсона и какую весомую часть она занимала в жизни Мэтта. Это не имело смысла. Но никто другой не мог связать слов. Вся надежда была на Мэтта. Как всегда. И он очевидно не оправдает этих надежд. Джессика убрала руки в карманы куртки, которую носила даже дома, а затем подошла к нему, чтобы вручить пригласительную открытку на похороны. С Брайлем. Специально для него. Мэтт отворил двери церкви, когда священник уже произносил свою речь. Все в зале церкви обернулись в его сторону. Кто-то даже подпрыгнул. Все были здесь. И все без исключения гадали, где же пропадал человек, чьё имя так долго красовалось на одной табличке с Мэтт стоял неподвижно в самом конце зала, не двигаясь. Грязный, промёрзший, тяжело дышавший. Из-за скамьи раздался цокот каблуков и шмыганье носа. Карен. Она осторожно взяла его под руку и поволокла за собой к скамьям. Они уселись во второй ряд, Карен всё ещё крепко и уверенно держала его руку. Мэтт, против своей воли, слушал литургию. В конце концов, священник, с тяжёлым вздохом, закончил свою речь и предложил прочитать прощальную речь. Мэтту не нужно было косых взглядов всех присутствовавших, чтобы встать со своего места. Карен с большой неохотой отпустила его, позволив ему пройти к алтарю. Он поднялся к маленькому подиуму, за которым был закрытый гроб. Мэтт осторожно подошёл к нему и протянул руку. Холодный гроб. В нём лежит тело. Холодное, мёртвое тело. Ни стука сердца. Ни вздоха. Ни слёз. Ни заливистого смеха. Просто мешок мяса и костей. Вот чем стал Фогги Нельсон. Не было ни всего того, чем Фогги Нельсон выделялся из множества запахов города. Ни дешёвого одеколона. Ни утреннего сэндвича. Стерильный, чистый. Пустой лист, на котором больше никогда не будет надписей. Мускулы давно закостенели. Какие-то манипуляции гробовщика были заметны в теле, по тому, как воздух внутри гроба передвигался туда-сюда. Тело было мёртвым, но всё равно двигалось. Незаметно, медленно, не по своей воле, а по воле разложения, которое стремительно наступало, как бы сильно не постарались в похоронном бюро. Все взгляды были направлены на него. А у Мэтта не было слов. Он не мог ничего сказать. Он поднял голову к верху, по щеке потекла слеза. Он хрипло вздохнул, после чего снова скривил лицо. Это не тело. Это Фогги. Его лучший друг, его верная опора и поддержка. Человек, который значил для него так много, и человек, которого он не уберёг. Мэтт в ужасе отпрыгнул от гроба, когда последняя надежда на то, что сердце внутри вновь сделает удар, испарилась. Он споткнулся на лестнице, чуть не упал, но поймал равновесие и быстрым шагом направился прочь из церкви. И опять раздался цокот каблуков. Карен. Снова бежала за ним. Но не кричала и не молила вернуться. Это было бы неприлично. Она задержала дыхание, следуя за ним, в надежде остановить. Но с каждым новым шагом, Мэтт набирал скорость. Он вырвался из церкви, пытаясь вдохнуть холодного ноябрьского воздуха, чтобы отойти от утомляющего и удушающего запаха воска свечей. Мэтт совсем забыл про свою трость и просто бросился вперёд, через дорогу, по которой ехали автомобили. Не уворачивался, надеялся, что кто-то не затормозит, что его собьют. Сердцебиение Карен всё ещё преследовало его, но отставало по мере того, как она понимала, что Мэтт не собирается останавливаться. Не собирается возвращаться. Через несколько кварталов, Мэтт наконец-то остановился, снова спрятавшись в переулке. Прижался к стене и позволил себе в очередной раз заплакать.

***

С момента как Фогги не стало прошла целая неделя. С момента его похорон — ещё несколько дней. Мэтту потребовалось ещё несколько долгих бессонных дней, чтобы хоть немного успокоится. Он уже был раньше в этой ситуации. Когда любимый человек умирал. Когда он чувствовал вину за это. Но как и всегда, это можно было пережить. Можно было научится спокойно спать по ночам. Он пришёл к выводу, что невиновных не бывает. Все виновны. В том числе он. Особенно он. Несмотря на всё то, добро, что он пытался делать, он не мог остановить поток смерти и несправедливости, грозившейся в любой момент утопить его. Он был подобен бинтам на теле прокажённого. Гордыня убеждала его в том, что он правда может что-то изменить. Но это было не так. Дьявол был прав. Ничего не имеет смысла. Ничто не может изменить простых фактов. Невиновных не бывает, все виновны. Даже те, кого он любил. Включая Фогги. Все виновны. Виновны в том, что умерли, оставив его одного мучиться от горя и одиночества. Но правда ли можно было их винить в этом? Можно ли было винить Фогги в том, что он оставил Мэтта здесь на этой бренной, проклятой Земле. Почему людям, вроде Фогги, вообще нужно держаться за жизнь в этом безумном мире? Чтобы быть такими же лжецами, как такие люди, как Мэтт? Вот кто он был — лжец. Страшный лжец, дававший ложные надежды. Он лжец, потому что не в силах остановить всё то зло, что витает вокруг. Зла слишком много. И людям вроде Фогги только и остаётся, что жить с этой ложной надеждой и умирать. Это безумие. И Сорвиголова — главная шестерёнка этой безумной машины. Этого бесконечного цикла насилия и смерти. Своими поступками он не делает ничего хорошего. Мэтт и раньше сомневался в праведности своего дела, в этом даре, что ему преподнёс несуществующий Бог. Но теперь он был уверен. Теперь он был уверен, что это не имело никакого смысла. Мэтт вернулся в свою квартиру с одной простой задачей. Уничтожить Сорвиголову. Сжечь все запасные костюмы, разорвать их в клочья и больше никогда не надевать. Сорвиголове нельзя было продолжать существовать. Он лишит Дьявола его формы, больше не позволит ему подпитывать этот цикл, калечить и убивать. "Может, я не хотел давать тебе повода". И теперь больше никогда не даст. Мэтт твёрдо решил, что с этой самой поры, он не будет выходить на улицы и вершить самосуд. Система — вот на что нужно полагаться. Система — это порядок в этом ужасном хаосе, единственное, что может принести покой, принести справедливость. Фогги Нельсон верил в систему. Мэтт Мёрдок верил в некую высшую цель. Высшая цель оказалась пустышкой, таблеткой плацебо, без какого-либо эффекта. Теперь Мэтт мог верить только в факты, только в то, что мог почувствовать, что мог услышать, что мог пощупать. Бог никогда не отвечал на молитвы и не протягивал руки помощи. Система делала ровно наоборот. Она давала ровно то, что так было необходимо. Мэтт уверенным шагом продвинулся к шкафу, распахнул его. Он снова горел. Горел пламенем ярости. Ярости к самому себе. Он ненавидел Сорвиголову. Сорвиголова убил Фогги. Сорвиголова загубил столько невинных душ. Мэтт породил Сорвиголову, помог ему прорасти внутри него, и теперь пожинал плоды. Мэтт должен был убить Сорвиголову, во чтобы то ни стало. Но вдруг он остановился. Слишком тихо. Слишком пусто. Его квартира была такой же, как Зал Фогуэлла. Как бар "У Джози". Заброшенной. Холодной. Пустой. Мэтт отвернулся от шкафа, прошёлся по гостиной, пытаясь понять, чего же не хватает. Где вся та жизнь, которая насыщала квартиру? Куда она пропала? Даже когда его не было, эта квартира продолжала дышать. Но не сейчас. Сейчас не хватало маленького кусочка паззла, но столь важного, чтобы составить полную картину. Впервые за все эти безумные дни, проведённые в состоянии ярости, гнева, страха и горя, его губы дрогнули. И из уст сорвалось первое слово. — Карен? Запах её волос был устойчивым в квартире. Но ни сердцебиения, ни дыхания, ни голоса. Ответа не было. Мэтт прошёл в спальню, задержав дыхание. — Карен? — снова позвал он. Тишина. Его квартира пуста. Заброшена. В ней всё ещё было сотни разных запахов, которые говорили о том, что когда-то здесь жил ангел. Теперь этот ангел покинул эту проклятую обитель. Мэтт продолжил звать её по имени, как будто не понимал, что не получит ответа. Зловещая ирония. Она визжала, молила, рыдала, прося его вернуться, а он молчал и уходил в неизвестность. Теперь ему это вернулось бумерангом. Он звал Карен, еле сдерживая тошноту и слёзы. А она молчала. Она ушла. Куда? Непонятно. Куда она подевалась? Мэтт носился по городу уже с более конкретной целью. Найти её. Но её не было ни у заброшенного бара "У Джози", ни у закрытой лавки Nelson's Meats, ни даже у закрытого офиса "Нельсон, Мёрдок и Пейдж". Пропала. Провалилась под землю. Испарилась. Его последний огонёк надежды. Его последний шанс на счастье. Ещё одна бессонная ночь в тщетных поисках. Он снова вернулся в квартиру, молясь так, будто снова уверовал. Мэтт надеялся, что она просто ушла в магазин, или встретится с кем-то из тех, кто был на похоронах. Но квартира всё ещё была пуста и безжизненна. Он стоял посреди гостиной, не зная, что делать. Карен ушла. Мэтт на подгибающихся ногах прошёл в спальню и рухнул в кровать. Лицом уткнулся в подушку и тяжело занюхнул, стараясь уловить остатки её парфюма, шампуня, естественного запаха кожи, пота и слёз. Словно она всё ещё была здесь. Словно она всё ещё ждала его. Но кто будет ждать его, проклятого лжеца, который всю неделю то и дело, что бегал по городу, как обезумевший? Мэтт сжал простыни в кулак, пытаясь сдержать слёзы. Прости меня, любовь моя. Прости меня. Я не хотел... Я правда не думал... Боже, прошу, вернись ко мне. Не лишай меня повода жить дальше. Я прошу тебя, Карен. Прости меня...