Отщепенец

Удар в тяжёлые ставни церкви эхом разлетевшийся по залу с высокими потолками. Последние ножи, вонзённые в грудь, с лязгом покатились по ступенькам. Рука медленно сползла по двери к полу, оставляя кровавый след. В ушах всё ещё звучало сердцебиение. И было трудно понять, чьё именно. Его собственное, полное безумия и отчаяния? Стремительный стук полный ужаса от Карен? Адреналиново-серотониновые удары Пойндекстера? Замедляющийся пульс Черри по мере того, как всё затихает? Последние удары сердца Фогги? Мэтт не знал. Удушающие слёзы не позволяли ему вздохнуть. Кровь сочилась из ран, обагряя красный костюм тёмной кровью. Каждый мускул его тела пульсировал, сводился в спазме, так что он беспомощно лежал на ступеньках церкви, прижимаясь лицом к пыльной и грязной бетонной плите на пороге. Голова кружилась от этого ужасного звука, который всё никак не покидал его черепную коробку, будто звон колоколов на Пасху. Тук-тук, тук-тук. Холодный ветер обдувал горячее лицо, кожа продолжала краснеть, а кровь продолжала пачкать всё вокруг. Двери церкви шумно распахнулись. Мэтт было потянулся рукой, но обессиленно она снова рухнула наземь. Морщинистые руки, в которых чувствовалась старческая дрожь, обхватили его заплаканное опухшее лицо и приподняли. Мэтт скорчился в болезненной гримасе. Маленьким мальчиком у него никогда не было возможности сделать это — утонуть в утешительных объятиях и сказать самую страшную мысль, что поработила его разум, и кружилась в сумасшедшем танце, сбивая всякую попытку вернуть прежний рационализм. Он так завидовал другим детям в том, что они так могут. Но теперь у него была такая возможность, теперь он мог сделать то, чего не мог сделать будучи ребёнком. И даже если бы он попытался, то не смог бы сдержать из вывернувшейся наизнанку глотки полный боли хрип. — О, мама! — и его собственный голос пронзил ему сердце по новой. — Мама, я убил его! Я убил его... Сестра Мэгги взяла его под руки, в попытке помочь ему подняться, а заодно увидеть, насколько всё плохо. Под ним уже виднелись сплошные кровавые пятна, смешавшиеся с грязью сапог прихожан, пылью и прочим маленьким мусором, которые принёс сюда холодный ноябрьский ветер. Мэтт попытался встать в планку, но локти подкосились, и он всё равно рухнул, ударившись головой о плиту. Должно было быть больно, но это была наименьшая из его забот. Сестра Мэгги окончательно сгорбилась над ним, переворачивая его на спину, кладя голову на колени. Она прижала его к себе, пачкая белые рукава, выглядывавшие из под черной рясы, кровью. В ушах всё ещё эхом раздавался стук сердца. Тук-тук. Мэтт чувствовал, что горит. Что мир обернулся пламенем, и огонь палит каждое его нервное окончание. Он в ужасной судороге корчился от этого ужасного ощущения, такого же, какое он испытал, когда очнулся в больнице и понял, что ослеп. Но вместе мириады звуков, запахов, температур, вибраций, была только одна константа. Его тело словно заморозилось во времи, его восприятие мира ограничивалось одним коротким отрезком прошлого. Мир продолжал жить, но Мэтт застрял в моменте, когда наступил конец света. Этот ужасающий момент, когда Фогги издал вздох и больше его грудная клетка не поднялась. Мэтт продолжал чувствовать, как тепло покидает Фогги вместе с кровью, сочащейся из раны и окрашивающей алым руки Карен, хотя Фогги уже давно увезли кареты скорой помощи. Плечо всё ещё пылало от лёгкого хлопка Пойндекстера, насмешливого, надменного, издевательского. Мэтт всё ещё находился в этом моменте, в этом состоянии ужаса, гнева и горя, и пребывал в абсолютной душевной агонии. Такой, какую он не испытывал никогда прежде. Такой, что пробирала не просто до костей, а до каждой молекулы в теле. — Ты когда-нибудь просыпался утром и как только вставал с кровати, а у тебя каждая молекула твоего тела болит? — Нет, ни разу. — Я в агонии, чувак. Теперь он будет просыпаться так каждое утро. Теперь он каждое утро будет вставать с кровати, и всё до самых атомов, квантов, будет ныть от пронзающей боли. Каждое утро, он будет просыпаться с осознанием того, что Фогги больше никогда не будет задавать ему глупых вопросов подороге на работу. Никогда не будет хлопать его по плечу. Никогда не разбудит его ранним звонком. Никогда не обсудит с ним новое дело. Никогда не выпьет с ним по стаканчику пива. Мэтт не понимал, что происходит вокруг. Он продолжал оставаться там, в полчаса назад, а не в клинтонской церкви. Но ни слова вымолвить он не мог. Он чувствовал руки, холодную воду, тряпки, но всё равно понятия не имел, что происходит. А потом его веки потяжелели. Разгоряченное лицо потеряло всякий цвет, а спазмы во всём теле прекратились. И пульс, который пытался проломить грудину и рёбра, начал затихать. Будучи в этом моменте, Мэтт бы никогда не подумал, что он вымотался. Для него казалось невозможным успокоиться. Его первой мыслью было то, что он умирает. Что вот-вот, и его сердце замрёт и больше не издаст ни единого удара. От возможности смерти, зловеще промелькнувшей у него в голове, уголки рта Мэтта приподнялись. Всё постепенно затихло, чтобы это ни было. А затем вспыхнуло вновь. Мир в огне. Адская Кухня пылала ярким красным пламенем. Старые швы района с треском расходились, вздымались облака пыли, смешивавшиеся с едким дымом. Здания в мгновения превращались в пустоты, заполняемые еще более ярким огнем. И где-то вдалеке, слышались крики. Крики помощи. Но Мэтт не спешил бежать и спасать беднягу, оказавшегося под завалами и рисковавшего вспыхнуть в пожаре. Он стоял посреди этого хаоса, наблюдал за ним... Наблюдал. Он видел, что происходит. Так ясно и четко, как ни в одном другом сне. Мэтт оглядывался по сторонам. Со стены упала каменная плита, прямо ему под ноги. Он припал на одно колено и протянулся к осколкам плиты, чтобы ощупать на них выгравированные буквы. «Нельсон, Мёрдок и Пейдж». Монумент всем тем надеждам, мечтам и стремлениям, всем несчастьям и радостям, что они преодолели, доказали, что могут быть чем-то больше. Доказали, что будущее, пускай и начинается неспеша, но всё же наступает. И вот этот постамент всем этим годам, за которые Мэтт наконец-то научился понимать себя и почувствовал себя полноценным человеком, без единой дыры в своей душе, рухнул ему прямо под ноги и раскололся. И что-то даже превратилось в мельчайшую крошку, без возможности восстановить этой плите прежний вид. Протянув руку к ней, Мэтт понял, что костюм всё ещё на нём. Но покрытый какой-то копотью, смоляно-черный. И шлем, который он бросил прямо там на крыше бара, всё ещё прикрывает его лицо. В руках он держал окровавленный меч. Он боится оглянуться, потому что подсознательно знает, что его ждёт за его же спиной. Он чувствует этот запах дешёвого одеколона, синтетики во внутренней подкладке пальто, любимого спиртного напитка и совсем немного утреннего сэндвича. Он слышит, как сердце гоняет кровь по венам, и из дыры над сердцем она с хлюпаньем выбивается, заливая пыльный тротуар. Он слышит сердце. Тук-тук. — Я просто не хотел давать тебе повода.

***

Мэтт вскочил c тесной постели, глубоко вздохнул и почувствовал, как воздух обжигает ему горло. Кажется, он сорвал голос. Не понятно как и почему, но стенки глотки были исцарапаны, будто всю ночь напролёт он то и дело, что в безумии орал. Холодный пот ручьём стекал по лбу. Свежие раны на груди, под рёбрами и на лопатке жутко заныли, заставив Мэтта скорчится в болезненной гримасе. Голова всё ещё пульсировала от перенапряжения. Знакомый запах воска и ладана. Мягкий серый свет пробивался через мозаичные окна. Мэтт схватился за горло, в отчаянной попытке издать хоть какой-то звук. Вдруг двери распахнулись, и быстрый цокот раздался по бетонному полу. Шум холодной воды из кувшина, переливающейся в стакан. А затем, морщинистая рука, вкладывает сосуд в руки Мэтта. Он без лишней просьбы тут же поднёс стакан к губам и сделал несколько жадных глотков. — Не торопись, Мэттью, — вздохнула сестра Мэгги. — Ты проспал два дня, ужасно мучался во сне. Я принесла тебе еды. — Г-где... Где я? — прохрипел Мэтт, когда понял, что это не похоже на подвал, в котором он провёл целых полгода в своё время. — Это моя комната, Мэттью, — ответила Мэгги. — Церковь и приют сейчас реставрируют, так что больше тебя положить было некуда. Мэтт отложил стакан, нащупав прикроватную тумбочку. Он схватился за лицо, пытаясь смахнуть капельки пота, старательно пытавшиеся закатиться ему в глаза и в рот. Он тяжело дышал, пытаясь полноценно осознать обстановку. — Я пыталась позвонить Карен, чтобы она забрала тебя, — мрачно сказала монахиня. — Но она не отвечает на звонки. А когда я пришла к вам домой, я её не нашла. — Ч-что? Я... Зачем... Что я тут делаю? — словно в бреду пробормотал Мэтт. — Сколько сейчас времени? Карен... Карен, наверное, на работе, ты туда не ходила? Я... Чёрт, я должен идти и... — он попытался встать с постели через боль в груди. — Мэттью, — вздохнула Мэгги и тут же бросилась к нему — У нас было назначено дело на понедельник, чёрт, если... Если прошло два дня, то... — Мэттью! — воскликнула она и положила руки ему на плечи, чтобы усадить его обратно. — Мэттью, послушай меня... — Я обещал Фогги, что разберусь с этим, что буду давать открывающую речь, я... — Мэттью... — Я... — Мэтт застыл. — Я обещал... Обещал Фогги, что... Мэгги печально опустила голову вниз и закрыла глаза. Мэтт постепенно собирал по крупицам кусочки пазла, которые давали бы ответ на вопрос, как он тут оказался. — Фогги... — вслух пробормотал он, закрыв лицо руками и всё встало на свои места. Фогги умер. Пуля пронзила его насквозь. Он умер истекая кровью на асфальте у входа в "У Джози". Это вина Мэтта. Это он убил Фогги. Мэтт всё равно поднялся с кровати и покачиваясь из стороны в сторону направился к выходу. Он не слышал сестру Мэгги и её строгие наставления, не чувствовал её старческих рук, пытавшихся усадить его обратно и хоть как-то остановить. У него на уме крутился только звук последних ударов стука сердца Фогги. Он потянулся к двери, как вдруг его резко обернуло назад и БАЦ! Щека вспыхнула от тяжёлой пощёчины. Глаза Мэтта округлились, но удар выбил из его головы ужасные мысли, сжиравшие его с головой. Он снова был в настоящем, не в моменте прошлого, который уже казался так далеко и всё равно таким недавним, будто это произошло секунду назад. Перед ним стояла сестра Мэгги, полная отчаяния. Мэтт только сейчас понял, что слёзы бесконтрольно текли по его лицу. Глаза чесались, наверняка были налиты кровью. Он не знал, что делать. Не знал к кому обратится. Не знал, что сказать. Он вновь ощутил себя маленьким мальчиком, беспомощным и беззащитным. Он вновь ощутил себя в холодном переулке, трогающим окровавленное лицо отца. Тогда у него не было такой возможности. Но теперь она была. Какой толк просить прощения у Бога? Какой толк молить его о пощаде? Богу было всё равно. Бог забрал Фогги, лучшего из тех, что ступал по Земле. Бог не послушал бы Мэтта. А вот мама послушала бы. Мэтт рухнул на колени и прильнул к Мэгги, обхватывая её в отчаявшемся объятии, цепляясь за неё как за последний маяк надежды в этом тёмном мире, в котором он был обречён жить. И больше не мог сдерживать себя. Старческие руки нежно погладили его по макушке, заставив Мэтта окончательно потерять всякое самообладание. Он принялся рыдать. — О, мама... Мама, прости меня, — неразборчиво всхлипывал Мэтт. — Мама, прости меня. Прости меня, мама. Папа умер. Стик умер. Электра умерла. Фогги умер. Я навлёк на них смерть. Я их убил. Это моя вина. Это моя вина, мама.

***

Он ушёл из церкви в полночь. Он не молился за упокой. Не ставил свечей. Не просил святого отца провести исповедь. Мэтту это было не нужно. Мэтту это казалось бесполезным. Не важным. Кровь кипела в нём. Он снова горел. Пылал неистребляемой яростью, посеянной в нём с самого рождения. Яростью, которую он всегда старался глушить всеми силами. А теперь не мог. Не был в силах. Холодный ноябрьский ветер проникал сквозь щели в заколоченных окнах. Зал Фогуэлла уже давно заброшен. Никто помещение не купил и не перепродал. Так и стоял он не тронутым, пустым, больным и холодным. Как и сам Мэтт. Тут всё сохранилось. Тут всё ещё витал в воздухе дух бойца, бойца по имени Джек Мёрдок. Мэтт чувствовал свой собственный запах. Весь тот пот, что он пролил. Вся та кровь, которая появилась, когда он стёр свои кулаки от бесконечных ударов. Зал Фогуэлла пахнет прошлым, давно утраченным. Но вечно присутствующим. Мэтт стоял перед боксёрской грушей. Никто так и не снял с неё цепи. Никто так и не убрал весь спорт-инвентарь. В один прекрасный день, жизнь покинула это место, оставив всё на своих местах, не тронув. Это место, полное призраков. Полное мертвецов и воспоминаний. И они все разом вселились в Мэтта, когда он снял зимнюю перчатку, что дала ему мама. И ударил. А затем ударил ещё. И ещё. И ещё. Сердце гоняло адреналин по сосудам, он снова горел. Его окутало пламя мира в огне, которое было холодным, как последний круг Ада. Кровь кружилась по организму, била в самый череп. Била также, как Мэтт бил эту чёртову боксёрскую грушу. Он пыхтел, вздыхал, набирал скорость, его удары становились тяжелее и тяжелее с каждым новым вздохом. Новым вздохом, который он делал. Новым вздохом, который не делал Фогги. Удар за ударом, Мэтт переставал пыхтеть и начинал рычать. Его удары были неуклюжие, они скользили по кожаному покрытию, от трения кожа на костяшках начала рваться. Кровь, кровь, кровь. Удар, удар, удар. В ушах стояло завывание ветра, а вместе с ним сердцебиение. Его собственное сердцебиение, которое всё никак не хотело останавливаться. Это его сердцебиение должно было издать последние удары в тот вечер. Не сердцебиение Фогги. Мэтт взревел. Взревел, как дикий зверь. Ещё несколько удар. Хлипкая ржавая цепь треснула, со звоном обрушив боксёрскую грушу на пол. Тяжёлый грохот, который не закончился на том, что упала боксёрская груша. Вслед за ней, упал и Мэтт. Изнеможденный, уставший, злой и желавший поскорее умереть. Замёрзнуть тут насмерть или просто словить сердечный приступ. Лишь бы больше не вариться в этом котле осознания того, что ему было позволено жить, а Фогги нет. Его кулаки всё никак не могли разжаться. Он прижимался к боксёрской груше, не зная, как выровнять дыхание. Мэтт хрипел, плакал и не знал, что делать дальше. Как жить и зачем? И вдруг в его подсознании, в далёком уголке его радара, раздался голос. Голос, принимавший разные формы. Голос, который мучал его и искушал всякий раз, когда он оказывался на самом дне. Голос, который в этот раз принял обличие Фогги. Мэтт чувствовал присутствие Фогги в зале, хотя того не должно было быть. Вот он, целый и невредимый, возвышался над ним и качал головой. — Эх, Мэтти, — пробубнил Фогги. — Что же ты делаешь? — Я не знаю, — сдавленно ответил Мэтт. — К чему вот это всё, а? Битьё баклуш. Как будто это что-то изменит. — Это ничего не изменит, ничего... — согласился Мэтт. — Вместо того, чтобы тратить своё драгоценное время на эту ерунду, тебе бы стоило бросить свои силы на то, что действительно имеет смысл. Мэтт встал на колени перед боксёрской грушей. Голос всегда был у него за спиной, даже если бы он обернулся. Всегда в самом дальнем закоулке его сознания. Такой далёкий, что будто раздаётся эхом, но одновременно близкий, словно совсем над ухом. Мэтт закрыл глаза. Он уже сталкивался с этим. Это всё не по-настоящему, конечно, и всё же... Часть его искренне надеялась, что Фогги и вправду стоит у него за спиной. — Ничего не имеет смысл, Фогги, — прошептал он. — Справедливость имеет смысл, Мэтти. — Да какая ж тут справедливость? Я дышу, я могу проснуться следующим утром. А ты нет... — Такая справедливость, которую ты не довёл до конца, — Фогги пожал плечами. — Такая справедливость, где стирается грань этики. Такая справедливость, где важны только факты. — Ч-что? — недоумевал Мэтт. — Пойндекстер, Мэтти, — вздохнул Фогги. — Он всё ещё дышит. Всё ещё живёт. — Фогги, я не... — Ты уже переступил грань, когда сбросил его с крыши. Больше не надо себя сдерживать. Не надо притворяться. — Фогги, ты... Ты не можешь такого говорить... — Если Пойндекстер продолжит жить, то моя смерть была за зря. Мэтт встал на ноги, выпрямился, навострил уши, а затем резко обернулся. И призрак не исчез ему за спину. Он ощущал его присутствие здесь, прямо перед собой. Запах дешёвого одеколона, утреннего сэндвича и крови. Мэтт побледнел. — Фогги бы такого никогда не сказал, — тихо прохрипел он. — Люди меняются Мэтт, — покачал головой Фогги. — Я не знаю, как иначе можно исправить это. — Ты не Фогги... — выдавил из себя Мэтт. Конечно, это не Фогги. Это лишь плод его больного воображения. — Я понимаю, что это страшно. Что это в какой-то степени неправильно. Но я уверен, в том, что быть может в этот раз, это правильное решение. — Фогги верил в систему... — И где я теперь, Мэтт? Не здесь. И никогда не буду. — Хватит! — почти что взвизгнул Мэтт. — Хватит говорить "я", ты не Фогги! — Мэтт, ты должен убить Пойндекстера. Ты должен сделать это, иначе я тебя возненавижу. — Хватит! Прекрати! — Мэтт согнулся пополам, пытаясь подавить нарастающую панику от этой ужасной галлюцинации. — Ты не Фогги! Ты не Фогги! — Если ты не хочешь убивать Пойндекстера, то тогда моя смерть на твоей совести. Ты убил меня, Мэтт. Это твоя вина. — Ты не Фогги! Не Фогги! — продолжал лепетать Мёрдок сорванным голосом. — Я ненавижу тебя, презираю твою слабость, твою нерешительность, твою бесхребетность. Ты жалкий убийца, никчёмный лицемер. Не можешь даже выполнить свою самую главную клятву, защитить меня. Ты гнида. Адское отродье. Гореть тебе в Аду. Ненавижу тебя. — Фогги не... Фогги бы никогда... — Мэтт снова стоял на коленях, закрывая лицо. — Фогги любил меня... — И ты его подвёл, — прохрипел голос, выдав свою истинную природу. Впервые за долгое время. Мэтт, в ужасе, снова вскочил. Не вытирая слёз, он с рыком бросился вперёд, откуда доносился голос. Но там, понятное дело, было пусто. Так что Мэтт просто влетел во входную дверь зала Фогуэлл. Судорожными руками, он отворил дверь и на подминающихся ногах побежал по коридору, сам не зная куда. Он хотел убежать как можно дальше. Как можно быстрее. Как будто можно было убежать от самого себя. От Дьявола, что сидел внутри него.

***

Дверь, ведущая на крышу, тихо скрипнула. Мэтт медленно спустился по дряхлым ступенькам лестницы, очутившись в своей гостиной. Он также медленно, осторожно подошёл к шкафу, где таилось несколько экземпляров костюма. Тот, что был на нём в роковой вечер, остался в церкви. А в церковь он больше не планировал ступать. Потому что он больше не верил в Бога. Во всепрощающего и доброго Бога, который всем воздаёт по заслугам. Он и прежде сомневался в том, есть ли Бог на самом деле, но теперь был твёрдо уверен, что Бога нет. Иначе бы он этого не допустил. Иначе бы он оставил Фогги в живых. Голос не покинул его. Но не принимал никаких чётких форм. Лишь абстрактный зов откуда-то извне, из потустороннего мира, который даже радар был не в силах уловить, а он улавливал вообще всё, что обычный человек не мог воспринять. И голос просил выпустить его наружу. Дать ему жизнь, физическую форму. Единственный способ, как Мэтт мог это сделать, передать голосу контроль — это надев костюм. Он открыл дверцы, за которыми показалось сразу несколько вторых кож, что у него были. Все те разные образы, что он принимал за прошедшие годы. Каждый из них, теперь запятнан не отмывающимся чувством вины. Теперь не было разницы, какой надевать и будет ли это хоть сколько-то подобающе. Мэтта уже здесь не было. Он был далеко в прошлом, застрял в ужасающем моменте, когда мир загорелся, рухнул, без возможности на восстановление. Его руки сами потянулись к первому попавшемуся костюму, из латекса и кевлара. Как вдруг раздались шаги. Быстрые, встревоженные шаги. И Мэтт оказался в тёплых объятиях, но наполненных неимоверной тяжестью, такой, что вынудила его опять упасть на колени. Мокрое лицо уткнулось ему в шею, словно втираясь носом ему под самую кожу. Карен. — О, Мэтт, — сипло пробормотала она, прижимаясь всё сильнее. — Мэтт, о боже... Ты вернулся... Ты вернулся... Но Мэтт не вернулся. Мэтт был ещё там, два дня назад. Что бы сейчас не находилось в объятиях Карен, лишь было похожим на Мэтта. Потому не отвечало ей взаимностью, не смотря на то, что всё её существование без всяких слов молило об ответном объятии, об утешении, о том, чтобы разделить с ней горечь утраты. Она продолжала плакать. А у Мэтта уже не было сил. В его ушах продолжало стучать сердце Фогги. Последние секунды этого звука. Звука, который он не услышит больше никогда. Тук-тук-тук. — Где ты был? — хрипела Карен. — Я тебя повсюду искала. Фогги, он... Я не могу... Мэтт... Она тоже умрёт. Я тоже убью её. Рано или поздно, я убью её. Ей это не нужно. Она этого не заслужила. Она не заслужила всего того, через что уже прошла. Ей здесь не место. Мне здесь не место. Она не в безопасности. Я поклялся её защищать. Он неподвижно сидел в её объятиях. Её губы непроизвольно пытались его поцеловать в щёки, но дрожали так сильно, что она просто тыкалась ему в лицо своим лицом, не в силах хоть сколько-то поменять выражение лица, скрюченного болью. Болью, которую её причинил Мэтт. Причинил тем, что убил Фогги. — Мэтт, пожалуйста, скажи что-нибудь, — жалобно пролепетала она и громко всхлипнула. — Мэтт, милый, прошу... — Не отвечай ей, — донёсся голос. И не понятно было, что он имитировал. Фогги, Пойндекстера, отца, Стика, Электру, Фиска или самого Мэтта. Всё перемешалось в одну неразборчивую кучу. — Не слушай её. Забудь о ней. Она не имеет значения. Её любовь не имеет значения. Она тебя не спасёт. Ты столько раз пытался найти спасение в этом и где ты теперь? Всё, что имеет значение — это я. Выпусти меня наружу. Выйди на улицу. Насыть меня кровью. Утоли своё горе. Тепло её рук не сделает этого. Оно никогда не отнимало твоей боли. Лишь помогало прятать. Её душа слишком чиста для такого порочного человека как ты. Её тело не заслуживает того, чтобы к ней прикасались твои окровавленные руки. Не реагируй. Открытость твоего сердца ничего не изменит. Это не поменяет того факта, что Фогги мёртв. Это не изменит того факта, что ты ничего не сделал, чтобы это предотвратить. — Мэтт, не молчи, умоляю тебя. Поговори со мной! — Карен слегка отстранилась, всё ещё не в силах прекратить рыдать. — Мэтт? Мэтт, что не так? Мэтт?! Её сердце бешено колотилось в груди, тянулось к нему. Её запах, полный соли, алкоголя и холодного пота, в котором она просыпалась от кошмаров, был столь желанен, так и просил ответить на её объятия. Но Мэтт был в ступоре. Он разрывался. И продолжал молчать. — Ты заботишься о ней, ты любишь её. Но это не имеет значения, если всё, что ты умеешь делать, так это приносить смерть всем тем, кто стоит к тебе слишком близко. Тебя столько лет переучивали, пытались убедить, что это не так, но ты получил неопровержимое доказательство правоте этого суждения. Она умрёт. Ты убьёшь её. Тебе оно надо? Ещё одна невинная душа на твоей совести. Останься и убьёшь её. Ты хочешь чтобы она умерла? Ты хочешь этого, да? Жалкий эгоист. Забудь про это, если считаешь себя хоть сколько-то правильным. Забудь её, оставь её позади. Ты её не спасёшь. Ты не можешь. Ты не в состоянии. Всё, на что ты пригоден — это приносить боль. Так перестань колебаться. Выпусти меня наружу. Дай мне причинить кому-то боль. Мэтт резко вырвался из объятий Карен, схватил первый попавшийся под руку костюм, а затем встал и направился к лестнице, даже не обратив внимания, как толкнул Карен. Да так, что она потеряла равновесие и упала на пол. Он шумно поднялся по лестнице наверх, стараясь отфильтровать её визг в его сторону. Её болезненный вопль, требовавший, чтобы он не уходил. Он распахнул дверь, и она уже бежала вслед за ним. К нему. Спотыкалась на ступеньках, рыдала, шмыгала носом, и продолжала как обезумевшая молить его не уходить и просто поговорить с ней. Когда Карен уже добралась до крыши, Мэтт бежал, сломя ноги. Бежал и бежал, опять стараясь скрыться от самого себя, сделать невозможное. Перепрыгнул через пропасть между домов, приземлился на соседнюю крышу, а затем скрылся за наружной вентиляцией и отопительными трубами, спрыгнув вниз на пожарную лестницу. Он старался уйти так далеко, насколько это было возможно. И всё равно, даже спустя два квартала, никак не мог отсеять из своего слуха её надрывистый плач и то, как подняв голову к небу, она молила его вернуться. Но Мэтт не мог вернуться. Не мог вернуться и позволить ей умереть. И даже если бы он хотел вернуться, обнять, расцеловать её, утопить её горе вместе со своим, в четыре руки подавить это нарастающее чувство пустоты, то уже было поздно. Дьявол взял над ним контроль, и он не мог остановиться бежать.