Шаг во тьму

Дорога, разрезавшая ночные поля, была пустынна. Только рёв двигателя старого, но выносливого джипа нарушал тишину. За рулём, с мрачной сосредоточенностью, сидел Ланда. Его пальцы крепко сжимали руль, взгляд был прикован к асфальту, убегающему в темноту под свет фар. Скоро должнг взойти солнце. И скоро они достигнут Белобога. Эйс сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник. Он смотрел не на дорогу, а в боковое окно, где мелькали силуэты спящих ферм и одиноких деревьев. Тишина в салоне была некомфортной, густой, как смог. — Помнишь, как мы впервые уехали из города вместе? — вдруг, не меняя позы, спросил Эйс. Его голос был спокойным, почти ностальгическим. Ланда слегка вздрогнул, но не отвёл взгляда от дороги. — Ты про ту поездку в прибрежный городок? Когда ты сказал отцу, что едешь на конференцию по юриспруденции, а сам рванул смотреть на океан? — Ага. Ты тогда был моим "сопровождающим" от твоего отца. Приставлен следить, чтобы я не натворил дел. — Эйс усмехнулся. — А в итоге мы оба напились в какой-то забегаловке с рыбаками, и ты пытался научить меня танцевать местный танец. Отец потом тебя чуть конюшню сторожить не отправил. Уголок рта Ланды дрогнул в слабой, почти неуловимой улыбке. — Он был в ярости. Говорил, что я тебя развращаю. Хотя это скорее ты меня во все свои авантюры втягивал. — И ты шёл, — тихо сказал Эйс. — Шёл за мной. Даже когда было страшно. Даже когда было опасно. Даже когда... тебе приказывали идти против меня. Последняя фраза повисла в воздухе. Ланда слегка нажал на тормоз, подстраиваясь под поворот, но его плечи напряглись. — О чём ты? — спросил он, стараясь сделать так, чтобы голос звучал ровно. — О долге, Ланда. О том, что у каждого из нас он свой. Твой — перед отцом. Перед империей, которую он олицетворяет. Перед системой, что сделала тебя тем, кто ты есть. — Эйс медленно повернул голову и посмотрел на него. В тусклом свете приборной панели его голубые глаза казались тёмными, непроницаемыми. — Мой долг... он всегда был перед семьёй. Перед Кадзухой, которого я не смог защитить от тирании своего отца. Перед Наоми, которого оставил одного. Перед мамой... чью смерть так и не смог никому доказать. Он помолчал, давая словам осесть. — И знаешь, что самое смешное? Я всегда понимал твою позицию. Ты был между молотом и наковальней. Отец, которого боишься и которому обязан. И я... тот, к кому ты, кажется, испытывал что-то настоящее. Что-то, что не вписывалось в твои служебные инструкции. Ланда резко свернул на обочину и заглушил двигатель. Тишина, нахлынувшая после рёва мотора, была оглушительной. Он не смотрел на Эйса, уставившись в темноту за лобовым стеклом. — Эйс, я не знаю, о чём ты... — О трёх годах, Ланда, — мягко, но неумолимо продолжил Эйс. — О трёх годах, когда в моём особняке жил не я. О подмене, организованной с такой тщательностью, что потребовался доступ к самым секретным протоколам охраны, к расписанию, к моей личной медкарте. Доступ, который мог обеспечить только кто-то из высшего эшелона. Кто-то вроде... ну, например, сына окружного прокурора Фернира Лоуренса, который как раз курировал дела, связанные с семьёй Каэдэхара и... демоническими угрозами. Ланда сидел неподвижно, но его дыхание стало частым и поверхностным. — Я долго не мог поверить, — голос Эйса стал ещё тише, почти шёпотом. — Даже когда ненадолго вернулся из моря в том году, даже когда увидел тебя с тем... клоном. Я думал: "Нет, не Ланда. Он ненавидит отца. Он страдал из-за его методов так же, как и я". Но потом я начал вспоминать детали. Ты всегда знал, где я буду. Ты всегда появлялся "случайно" в нужный момент, чтобы отвести подозрения или направить расследование в другую сторону. Ты так яростно "защищал" меня от всех, кто пытался докопаться до правды... защищал, чтобы они не докопались. Он вздохнул, и в этом вздохе звучала не злость, а бесконечная усталость. — А потом появился Хэйдзо. Я долго не мог понять, для чего Ферниру его смерть. Но теперь все встало на свои места. Хэйдзо — хидзуриец, причём необычный. Ты не хуже меня знаешь, что его отец — Сиканоин Ирве — самурай высшего ранга. И что он отправил сына в империю вместе с моим отцом, чтобы у того была лучшая жизнь. Вам нужно было максимально убедительное алиби, поэтому вы решили убить его в море. Однако я решил сохранить ему жизнь и тогда... включился организатор всей этой движухи. Дотторе. Но чтобы все это скрыть ему нужен был внутренний человек. Человек с доступом, с влиянием, с мотивацией. Отец пообещал тебе что-то? Свободу от себя? Карьеру? Или просто пригрозил окончательно сломать, если ты откажешься? Может, даже пообещал не трогать меня... того, фальшивого, конечно. Ланда резко обернулся. Его лицо в темноте было искажено не гневом, а отчаянием. — Ты думаешь, у меня был выбор? — его голос сорвался. — Ты думаешь, я хотел этого? Он... он знал про нас, Эйс! Знает! У него были доказательства, письма, записи! Он сказал... он сказал, что если я не помогу, он обнародует всё. Тебя объявят извращенцем, совратителем, тебя бы растерзали! А меня... меня просто убили бы в какой-нибудь тюремной камере за "пособничество демонам" или любым другим врагам! У меня не было выбора! Слёзы потекли по его щекам. — А потом... когда ты вернулся настоящий... я не знал, что делать! Я боялся! Боялся, что ты всё поймёшь и убьёшь меня. Боялся, что отец поймёт, что я тебе всё рассказал, и убьёт меня. Я застрял между вами! И единственное, что я мог придумать... это продолжать играть свою роль. Надеяться, что ты... что ты просто не заметишь. Или что всё как-нибудь само рассосётся. Он замолчал, его тело сотрясали беззвучные рыдания. В салоне пахло страхом, потом и старым кожей. Эйс смотрел на него. Все эти месяцы подозрений, анализа, сдержанной наблюдательности привели его сюда, к этой разбитой фигуре за рулём. Он не чувствовал триумфа. Только тяжёлую, солёную горечь. — Я заметил, Ланда, — очень тихо сказал он. — Я заметил в первый же день. Твои глаза... они смотрели на меня не так, как смотрели на того, другого. В них была надежда и ужас. А потом... ты слишком старался. Слишком настойчиво подталкивал меня к определённым решениям, слишком ловко уводил от определённых тем. Ты хороший актёр. Но ты играешь со мной уже слишком долго. Я изучил все твои роли. Он протянул руку — не чтобы ударить или схватить, а просто положил её на плечо Ланды. Тот вздрогнул, но не отпрянул. — Я не убью тебя, — сказал Эйс. — Не ради прошлого. Не ради тех ночей, когда мы думали, что мир состоит только из нас двоих. Но игра окончена. Сейчас мы едем в Белобог. И ты поведешь меня прямо к твоему отцу. И я выступлю против Дотторе. Ты будешь моим пропуском. Моим козырем. А потом... потом мы решим, что делать с тобой. И с нами. Он убрал руку. — Заводи машину. У нас мало времени. Ланда, всё ещё плача, кивнул. Его пальцы дрожали, когда он поворачивал ключ зажигания. Двигатель зарычал. Они снова тронулись в путь, но теперь между ними не было тишины недомолвок. Она была зыбкой, хрупкой. Слёзы, признание в безысходности — всё это выглядело так искренне, так... человечно. Старый Эйс, тот, что верил в доброту и был слеп к подвохам, возможно, поверил бы. Но этот Эйс, с Лучезарностью, звенящей в его крови как тревожный колокол, и с годами, прожитыми в мире, где каждый жест мог быть ударом кинжала, не мог. Он не сказал ни слова. Он просто закрыл глаза и сконцентрировался. Лучезарность мягко и неумолимо потянулась к хаотичному вихрю эмоций, бушующему рядом. Он не рылся в памяти, не выискивал конкретных фактов. Он ощущал палитру. Вспышки яркие и тёмные. Вспышка страха. Острый, животный ужас перед отцом. Не метафорический. Физический, как память о боли, о леденящем взгляде, о тихом, спокойном голосе, отдающем приказы, которые ломают жизнь. Отец для Ланды был не опорой, а олицетворением насилия всех форм и видов. Вспышка... чего-то тёплого, но болезненного. Привязанность. Непростая, спутанная, полная вины и зависимости, но реальная. Образы: смех Эйса при плоской шутке, его рука на плече в редкие моменты спокойствия, чувство защищённости рядом с ним, которого Ланда не испытывал ни с кем другим. Да, он любил. Искренне. Но эта любовь была похожа на растение, выросшее в расщелине скалы, — чахлое, искривлённое, но цепляющееся за жизнь. И тут же, рядом, другая, огромная и всепоглощающая вспышка долга. Не просто уважение к отцу. Почти религиозное преклонение. Фернир Лоуренс был не просто родителем. Он был богом, судьёй, создателем Ланды. Его одобрение, даже намёк на него, значили больше, чем любая привязанность, любая любовь. Быть верным ему, быть полезным ему — это было кредо, вбитое в душу с детства. И рядом с этой колоссальной фигурой любовь к Эйсу казалась Ланде мелкой, эгоистичной слабостью, которую нужно было искупить служением. И третья вспышка — тёмная, едкая, ядовитая. Ревность. Не к Эйсу. К Хэйдзо. Образ того Хэйдзо с его спокойной уверенностью, с его знанием секретов Эйса, с его... искренностью и жизнерадостностью. Хэйдзо любил Эйса. Безоговорочно, преданно, так, как Ланда никогда не мог позволить себе. И эта любовь, чистая от оков долга и страха, вызывала в Ланде невыносимую злобу. Он хотел её уничтожить. Очернить Хэйдзо в глазах Эйса, доказать, что тот — лжец, предатель, что только он, Ланда, даже со всей своей грязью и предательством, по-настоящему знает Эйса и поэтому... заслуживает его. Это была ревность утопающего, который видит, как кто-то плывёт к берегу, и хочет утащить его на дно с собой. Эйс открыл глаза. В салоне было темно, но он видел Ланду с абсолютной ясностью — не его лицо, а его душу, искалеченную, разорванную на части. — Перестань, — сказал Эйс. Его голос был усталым, но не злым. В нём не было даже разочарования. Было понимание. Страшное, беспощадное понимание. — Ты плачешь не потому, что предал меня. Ты плачешь потому, что тебя за жопку поймали. И потому, что ты разрываешься. Ты любишь меня. Да. Я это чувствую. Но ты любишь отца сильнее. Он — твой истинный бог. А я... я твоя слабость. Твой грех. И твой способ искупить этот грех — служить ему, даже если это значит предавать меня снова и снова. Ланда замер, его рыдания оборвались. Он смотрел на Эйса с таким ужасом, будто тот сорвал с него кожу и показал ему его же внутренности. — Нет... это не так... ты не понимаешь... — Я понимаю слишком хорошо, — перебил Эйс. — И я понимаю твою ревность к Хэйдзо. Ты ненавидишь его не потому, что он враг. Ты ненавидишь его потому, что он может любить меня открыто. Чисто. Без этой... грязной паутины долга и страха. Ты хочешь, чтобы я думал, что он лжец. Чтобы я отвернулся от него. Чтобы остался только ты. Даже если ты и предатель. Потому что если рядом нет никого чистого, то твоё предательство кажется не таким уж ужасным. Так? Ланда не мог вымолвить ни слова. Он просто сидел, дрожа, его глаза были огромными от шока и признания. Эйс откинулся на спинку сиденья и посмотрел в потолок. — И самое ужасное, — произнёс он так тихо, что слова едва долетели до Ланды, — что я тебя люблю. И его тоже люблю. Вас обоих люблю. Ты — со всей своей ядовитой преданностью, своими страхами, своей готовностью погубить и себя, и меня ради призрака одобрения отца. И его — с его холодной искренностью, с его бесконечными тайнами. Я люблю вас обоих. И это, наверное, мой самый большой грех. Потому что из-за этой любви я закрывал глаза на ваши грехи. Давал вам шансы. Надеялся, что что-то изменится. Он повернул голову и посмотрел прямо на Ланду. В его глазах не было ни жалости, ни ненависти. Была только усталая, бесконечная печаль. — Но игра окончена, Ланда. Ты не поведешь меня к отцу как козырь. Я уже знаю, куда ехать. И я знаю, что ты сделаешь, когда мы приедем. Ты выберешь его. Как и всегда. Поэтому... — он вздохнул, — ...я выбираю за тебя. Ты останешься здесь. В машине. Я оставлю тебе оружие. Выбирай: застрелись, попробуй меня догнать и предупредить отца или просто сиди и жди конца. Мне всё равно. Потому что моя любовь к тебе больше не даёт мне права надеяться. Она только заставляет меня отпустить тебя. Машина остановилась в пром зоне на окраине города. Они решили не ехать до пропускного пункта, чтобы Фернир раньше времени не узнал о них. Эйс открыл дверь. Холодный ночной воздух ворвался в салон. Он вышел, не оглядываясь, и зашагал прочь от машины, от человека, которого любил и который раз за разом выбирал не его. Это не было побегом. Это было освобождением. От иллюзий. От надежды. От токсичных уз, которые душили их обоих. А Ланда остался сидеть в тёмном салоне, с оружием на коленях, с правом выбора, которое было хуже любого приговора, и с осознанием, что его наконец-то увиде ли насквозь. И что даже увидев, — его всё ещё любили. И это знание было самой страшной пыткой из всех. Холодный, пропитанный бензином и химикатамм воздух окраин Белобога обжёг лёгкие Эйса. Он сделал первый глубокий вдох за долгие часы дороги, пытаясь очистить разум от тяжёлого разговора. Десять шагов. Он успел отойти от машины всего на десять шагов. Из-за угла ближайшего дома вылетела машина. Резкий визг тормозов, ослепляющий свет фар, выхватывающий из темноты его фигуру. Его бы сбило, если бы не рефлексы, отточенные в тысячах драк — он отпрыгнул в сторону, и крыло чёрного Форда просвистело в сантиметре от его ног. Машина замерла. Из неё, почти выпадая, выскочил Хэйдзо. Его лицо было бледным, глаза — огромными от ужаса и стыда. Он смотрел на Эйса, на его отсутствующую руку, и, казалось, не мог найти слов, чтобы начать. Он сделал шаг, неуверенный, почти молящий. — Эйс, я... — начал он, но его голос сорвался. И в этот момент грянули выстрелы. Резкие, сухие хлопки, разорвавшие ночную тишину. Это стрелял Ланда. Он высунулся из окна своей машины, его лицо было искажено не яростью, а отчаянной, безумной ревностью и ядом, который только что вскрыл в нём Эйс. Пули летели в Хэйдзо. Эйс даже не обернулся. Он просто поднял свою единственную руку. Воздух перед ней сгустился, исказился. Пули, словно наткнувшись на невидимую, вязкую стену, зависли на мгновение в воздухе, а затем с тихим звоном упали на асфальт. Это было сделано так легко, так небрежно, что выглядело почти волшебством. Ланда застыл с дымящимся пистолетом в руке, его дыхание было прерывистым. Хэйдзо, инстинктивно пригнувшийся, медленно выпрямился, его взгляд переметнулся с Эйса на Ланду. И в его глазах вспыхнуло нечто первобытное, что скрывалось под годами учтивого самоконтроля. — Ты... жалкий, трусливый ублюдок! — закричал Хэйдзо, его голос, обычно такой ровный, дрожал от чистой, неразбавленной ненависти. — Стрелять в спину?! Ты только на это и способен?! Ах да, ещё незаметно гадить! Ползи к ногам своего папочки, уебок! Ланда выскочил из машины, его лицо было перекошено от злости. — Заткнись, урод! Ты ничуть не лучше меня! Ты три года плясал под дудку Дотторе, в сейчас вдруг одумался?! Ты посмел говорить о предательстве?! Ты толкнул Эйса в море! Ты позволил Дотторе... Ты вообще кто такой, чтобы стоять перед Эйсом?! — Да уж я по лучше, чем ты! — парировал Хэйдзо, делая шаг навстречу. — Я хоть признал свои ошибки! Я пытаюсь их исправить! А ты? Ты продолжаешь врать! Себе и ему! Ты гниёшь изнутри, Лоуренс, и даже не замечаешь, какой от тебя исходит смрад! — Я делал то, что должен был! Чтобы его защитить! От таких, как ты! — Ланда был в ярости, но в его крике слышалась истерика, самооправдание того, кто уже не верит своим словам. — Защитить?! Да ты буквально отдал его на растерзание Дотторе!!! Ты не защитник, ты — цепь на его шее! Тень, которая боится света! Они стояли друг напротив друга, разделённые парой метров, готовые броситься в драку. Воздух между ними трещал от непроизнесённых оскорблений, старой боли и свежей, смертельной вражды. И тут, плавно, как призрак, между ними встал Син Цю. Его рука лежала на эфесе меча. Его лицо было бесстрастно, но в глазах — холодная оценка угрозы. Он смотрел на Ланду. Один чистый, быстрый удар — и проблема была бы решена. Он уже начал движение... — Стой. Голос Эйса был негромким, но он прозвучал как приказ, перекрывающий всё. Син Цю замер, его взгляд вопросительно скользнул к Эйсу. Эйс медленно подошёл к ним. Он не смотрел ни на Ланду, ни на Хэйдзо по отдельности. Он смотрел на них обоих — на этих двух парней, которые причинили ему много боли, в которых он разочаровался, которых... любил. Он не стал их разнимать. Не стал читать нотаций. Он просто подошёл и обнял их. Одной рукой. Он притянул к себе Ланду, который застыл в шоке, и Хэйдзо, который от неожиданности обмяк. Он держал их — предателя и лжеца, ревнивца и убийцу — в одном объятии, прижимая их головы к своим плечам. — Хватит, — прошептал он им в уши. — Просто хватит. Они оба замерли, не в силах пошевелиться. Гнев, ненависть, стыд — всё это куда-то утекло, оставив лишь ошеломление и щемящую, неловкую близость. — Я люблю вас, — тихо, но отчётливо сказал Эйс. — Обоих. Со всеми вашими грехами, вашей подлостью, вашим эгоизмом. Я люблю вас. И я прощаю вас. Не потому, что вы этого заслуживаете. А потому, что я устал носить в себе злость. Она куда тяжелее, чем это, — он кивнул на свой пустой рукав. Он отпустил их, и они отступили, смотря на него с немым изумлением. На глазах Хэйдзо выступили слёзы, которые он даже не пытался скрыть. Ланда просто стоял, опустив голову, его тело слегка дрожало. — Наши счёты, — продолжал Эйс, его голос приобрёл твёрдость, — мы как-нибудь сведём. В другой раз. В другой жизни, может быть. Потому что я тоже не святой. Я манипулировал, использовал, шёл по головам ради своих целей. У меня тоже кровь на руках, и не только плохих людей. Так что мы все здесь грешники. Он окинул их взглядом — Хэйдзо, Ланду, стоящего в стороне Син Цю. — Но сейчас у нас общий враг. И общая цель — остановить Дотторе, пока он не превратил всю эту страну в свой личный адский инкубатор, а мир — в пепел. Так что... перестаньте тратить силы на то, чтобы разорвать друг друга. Приберегите их для настоящего монстра. Наступила тишина. Напряжение спало, сменившись странной, вымученной пустотой. Хэйдзо вытер лицо рукавом, пытаясь взять себя в руки. Ланда поднял голову, его взгляд был потерянным, но в нём уже не было прежней ярости. — Я... я пойду с тобой, — тихо, но решительно сказал Ланда. — Не как твой шпион. Не как сын отца. Просто... как человек, который хочет хоть что-то исправить. Если ты позволишь. Эйс посмотрел на него, потом кивнул. — Иди. Но помни — это твой последний шанс. Не передо мной. Перед самим собой. Хэйдзо ничего не сказал. Он просто встал рядом с Эйсом, занимая своё привычное место рядом с ним. Его решение было прочитано в его позе. Дорога в центр Белобога, к штабу полиции, где обитал Фернир Лоуренс, была мрачной и напряжённой. Они шли быстрым шагом, стараясь держаться в тени. Тишина между ними была густой, как смог, каждый погружён в свои мысли — о грядущей конфронтации, о только что произошедшем взрыве эмоций. И тут Хэйдзо не выдержал. Слова вырвались из него тихо, но с такой силой внутреннего напряжения, что все остановились. — Я... не помню, — выдохнул он, глядя куда-то мимо Эйса. — Как я столкнул тебя. В море. Я знаю, что это сделал. У меня есть обрывки: палуба, твоё лицо, потом... пустота. Но сам момент... толчка... его нет. Как будто кто-то вырезал этот кусок из плёнки. Ланда, шагавший сзади, фыркнул с недоверием. — Очень удобно. Сделал мерзость, а потом забыл. Классика. Хэйдзо даже не обернулся. Он просто стоял, сжав кулаки, его лицо было бледным от усилия вспомнить что-то, что ускользало. Син Цю, идущий впереди, бросил на Ланду короткий, леденящий взгляд. Взгляд, в котором не было угрозы, лишь холодное презрение к такой примитивной логике. Ланда, почувствовав взгляд и смолк. Эйс смотрел на Хэйдзо. Он не сказал ни слова. Просто закрыл глаза и снова использовал Лучезарность. На этот раз он искал не эмоции, а саму ткань памяти. Он не вламывался насильно — он просто скользил по поверхности, ощущая её целостность. И он нашёл. Шрам. Не физический, а ментальный. Гладкий, аккуратный участок пустоты там, где должны были быть конкретные секунды. Это не было естественным забвением. Это было хирургическое удаление. Кем-то, кто знал, как это делать. Он открыл глаза. —Он говорит правду. Память стёрта. Насильно. Аккуратно. — Его голос был безэмоциональным, но все почувствовали тяжесть этого открытия. Кто мог сделать такое? Дотторе? Или кто-то ещё? Хэйдзо облегчённо выдохнул, но облегчение было горьким. Даже не помня поступка, он всё равно нёс за него ответственность. Они снова пошли, и молчание теперь стало другим — более тяжёлым, но и более... объединённым этой общей загадкой. Прошло минут пять напряжённого, быстрого движения по безлюдным переулкам. И тут Эйс, ни с того ни с сего, нарушил тишину. Его голос прозвучал с непринуждённой, почти дурацкой лёгкостью, которая была полной противоположностью всему, что происходило вокруг. — Кстати, раз уж мы тут все собрались и выясняем отношения... — он оглядел Ланду и Хэйдзо, — ...предлагаю вам обоим встречаться со мной. Отношения втроём. Ну, типа... полиаморные отношения, что ли. Чтобы не ревновали и не стреляли друг в друга. Будем жить дружно, как в плохой романтической комедии. Он произнёс это так спокойно, как будто предлагал пойти выпить кофе. В воздухе повисла абсолютная, оглушительная тишина. Даже Син Цю, казалось, на мгновение потерял дар речи и слегка приподнял бровь. Ланда и Хэйдзо уставились на Эйса, их лица выражали полнейшее, абсолютное недоумение, смешанное с шоком. Казалось, их мозги на несколько секунд полностью отключились, пытаясь обработать эту информацию. — Ты... что? — наконец выдавил Ланда. — Это... шутка? — неуверенно спросил Хэйдзо, глядя на Эйса, как на внезапно объявившегося инопланетянина. Эйс улыбнулся своей самой обаятельной, самой безумной улыбкой. —тНу, почему сразу шутка? Я серьёзно. Вы оба мне небезразличны. Вы оба, как выяснилось, готовы на многое ради меня, пусть и очень идиотскими способами. И вы оба ненавидите друг друга, что, честно говоря, очень утомляет. Так что я предлагаю радикальное решение — полюбить друг друга. Ну, или хотя бы терпеть. В рамках наших общих... э-э-э... отношений. Ланда и Хэйдзо переглянулись. Взгляды, которыми они обменялись, были красноречивее любых слов. В них читалось: "Этот человек окончательно сошёл с ума" и "Боже, он и вправду серьёзно". Но потом... потом произошло нечто странное. Под этим безумным, абсурдным предложением они оба почувствовали не шутку, а что-то другое. Отчаянную попытку Эйса как-то склеить осколки, найти выход из тупика ненависти и ревности, который мог погубить их всех. Он предлагал не сексуальный треугольник, а перемирие. Странное, нелепое, но перемирие. Хэйдзо первым опустил глаза. Он покраснел до корней волос. — Я... не уверен, что это возможно, — пробормотал он. — Но если... если это то, чего ты хочешь... я... попробую. Ланда, всё ещё ошеломлённый, медленно кивнул. Его голос прозвучал хрипло: — Ладно. Чёрт с тобой. Только... только не жди, что мы с ним будем... ну... это самое. Или ещё что. Эйс засмеялся — коротко и искренне. — Отлично! Договорились. Теперь вы мои... э-э-э... парни. Оба. Как никак у короля пиратов должен быть свой гарем! Он снова тронулся в путь, оставив их стоять с ощущением, что земля только что ушла у них из-под ног. Ланда и Хэйдзо ещё несколько секунд смотрели друг на друга. Мысль не только об отношениях, но и о том, чтобы делить что-либо, особенно пространство, особенно... близость, вызывала у обоих почти физическое отвращение. Представить себя в одной постели с другим было немыслимо. Но они оба, каждый по своим причинам, настолько цеплялись за Эйса, за этот шанс остаться рядом с ним, что были готовы проглотить даже эту дикую, нелепую пилюлю. Они двинулись вслед за Эйсом, теперь уже не просто как союзники по несчастью, а как ненавидящие друг друга любовники.

***

Лесной аванпост оказался не укреплённым лагерем, а скорее стихийным скоплением палаток и укрытий под сенью гигантских деревьев. Атмосфера была напряжённой, но не панической — охотники, профессиональные и дисциплинированные, занимали позиции, патрулировали периметр. Они, однако, были явно в меньшинстве, чем должно было быть по спискам. Их встретил молодой человек, почти юноша, с черными, частично бирюзовыми, волосами и пронзительными золотистыми глазами. Он был одет в простую, практичную одежду охотника, но от него исходила аура спокойной, почти леденящей уверенности. Это был Сяо, известный как "Нефритовый Адепт" — охотник с уникальными способностями, связанными с ветром и очищением, и репутацией сурового, нелюдимого одиночки. — Каэдэхара, — кивнул он Кадзухе, узнавая его. Его взгляд скользнул по Куникудзуши, оценивая его ранения, затем по Томо и Леону, задержавшись на них чуть дольше. В его глазах не было ни страха, ни удивствия, лишь холодная аналитика. — Вы живы. Это хорошо. Но вы привели... гостей. — Ситуация в городе критическая, — сразу перешёл к делу Кадзуха. — Дотторе сбежал. Он превращает людей в монстров через заражённое вино. Нужно собрать все силы. Где Пьеро? Где остальные охотники? Сяо не моргнув глазом принял эту шокирующую информацию. — Гроссмейстер Пьеро переместился в горную резиденцию в километре к северо-востоку. Считает позицию более защищённой. Охотники рассредоточены по лесу, образуя три круга обороны. Мы знаем, что в городе беда. Мы готовы, но без приказа Пьеро не можем выдвигаться. — Готовы значит? — вмешался Томо, его фиалковые глаза с интересом изучали Сяо. Он явно чувствовал исходящую от адепта силу и, как всегда, его тянуло её измерить. — Я вижу, ты силен. Насколько? Сяо медленно повернул к нему голову. Его взгляд был настолько холодным и плоским, что, казалось, мог заморозить пламя. — Достаточно, чтобы выполнить свой долг, — ответил он, и в его голосе не было ни вызова, ни хвастовства, лишь констатация факта. — Моя сила не для демонстрации глупцам, которые ищут повод для драки. Но Томо, опытный боец, заметил лёгкое, почти незаметное напряжение в плечах Сяо. Адепт его оценил. И признал угрозу. Это Томо удовлетворило. — Ой, да ладно тебе, кислая морда, — фыркнул Томо. — Я просто спросил... Леон, стоявший рядом, не глядя, нанес ему короткий, но ощутимый подзатыльник. — Заткнись. Не время. Томо взвизгнул и схватился за голову, обернувшись к Леону с драматически оскорблённым видом. — Леончик! Опять ты меня при всех! Я же просто знакомлюсь! Он же первый начал! — Ты первый начал, — парировал Леон, не удостаивая его взглядом, его внимание было приковано к схемам обороны, которые начал рисовать на земле Сяо. Куникудзуши, тем временем, прислонился к стволу дерева. Адреналин окончательно отступил, и его накрыла волна изнеможения. Раны, потеря крови, психическое напряжение — всё требовало хоть минутной передышки. — Кадзуха, — хрипло позвал он. — Мне... нужно на полчаса прилечь. Голова кружится. А то в бою буду обузой. Кадзуха встревоженно посмотрел на него, затем кивнул. — Конечно. Сяо, есть где укрытие? Хоть на время. Сяо кивнул в сторону одной из более капитальных палаток. — Там. Только быстро. У нас мало времени на отдых. И... — он бросил взгляд на Томо и Леона, — ...пусть ваши... спутники ведут себя тихо. Шум привлекает внимание. А внимания нам сейчас нужно меньше всего. Томо закатил глаза, но промолчал, потирая затылок. Леон лишь кивнул, его мысли уже были далеко — он составлял в голове карту местности, оценивая углы обзора и слабые места. Кадзуха помог Куникудзуши добраться до палатки, оставив "нефритового адепта" разбираться с двумя самыми неординарными пополнениями в истории охотничьего ордена, пока сам готовился к краткому, но жизненно необходимому отдыху перед решающим броском. Шторм сгущался, и эта маленькая поляна в лесу была последним островком относительного спокойствия перед тем, как ринуться в самое его сердце. В тесной, пропахшей потом и землёй палатке было тихо. Кадзуха устроил Куникудзуши на походной койке, подложив под голову свёрнутую куртку. Он сидел на краю, наблюдая, как Дзуши с трудом устраивается, стискивая зубы от боли. — Держись, — тихо сказал Кадзуха, поправляя одеяло. — Постарайся поспать. Я побуду рядом. Куникудзуши кивнул, закрыв глаза, но его дыхание было неровным, прерывистым. Не от боли. От чего-то другого. От тяжести всего, что произошло и что, возможно, ещё произойдёт. В тишине палатки, в присутствии единственного человека, перед которым он мог быть уязвимым, эта тяжесть стала невыносимой. — Кадзуха, — внезапно, не открывая глаз, сказал Куникудзуши. Его голос был хриплым, но тихим. — Ты... ты знаешь, ты всегда был... другим. Не таким как все... Кадзуха замер, удивлённый таким началом. — Когда все видели только сына Кагэхару или талантливого охотника, ты... ты просто был собой. Спокойным. Упрямым. Чёртовски честным. — Дзуши открыл глаза и посмотрел на потолок палатки. — Даже когда я орал на тебя, ты меня терпел. Даже когда я лез на рожон, ты был где-то рядом, чтобы помочь мне. Ты... ты как мой якорь. Слова лились сами, будто прорвало плотину, сдерживавшую их годами. Куникудзуши не был мастером изящных речей, но в этой неуклюжей, прямой искренности была сила, которая заставила сердце Кадзухи сжаться. — Я не говорю таких вещей, — продолжил Дзуши, морщась, будто от непривычного чувства. — Это всё... бред и сопли. Но если сегодня... если что-то пойдёт не так... я хотел, чтобы ты знал. Что я... я рад, что встретил тебя. Что ты рядом. Что ты не сдаёшься. Даже когда всё хуже некуда. Кадзуха сидел, не в силах вымолвить ни слова. Ком подступил к горлу. Эта внезапная, обнажённая нежность была страшнее любой угрозы. Потому что она означала, что Куникудзуши тоже боится. Что он прощается. Кадзуха медленно протянул руку и положил её поверх руки Дзуши, сжимавшей край одеяла. — Всё будет хорошо, — выдохнул он, и его голос дрогнул. Он пытался звучать убедительно, но сам слышал фальшь. — Мы справимся. Мы всегда справлялись. Потом... потом мы найдём Эйса. И Наоми. И Нико. И... — он на секунду замолчал, прежде чем произнести имя, которое было свежей раной для них обоих, ведь, как выяснилось, Кай Каэдэхара и Натаниэль Райдэн пропали без вести, — ...и Натаниэля. Мы все соберёмся. И... отпразднуем. Как раньше. Будет шумно, нелепо... Ох, ты не видел как празднуют пираты! Это надо видеть... Он рисовал картину, такую яркую, такую невозможную. Он вкладывал в неё всю свою надежду, всю свою тоску по простому, мирному счастью. Куникудзуши слушал, его взгляд был прикован к потолку. Потом он медленно, неуверенно кивнул. — Да... — прошептал он. — Будет... весело. Но в его голосе не было веры. Было лишь желание верить. Желание ухватиться за эту соломинку, которую протянул ему Кадзуха. И Кадзуха знал это. Он сам слабо верил в свои слова. В глубине души, там, где жили его видения и холодный инстинкт выживальщика, шептало что-то другое. Шептало о цене, которая будет заплачена. О том, что не все из перечисленных им доживут до этого гипотетического "потом". Что рассвет они могут встретить не за столом с друзьями, а среди пепла и слёз. Но он сжал руку Дзуши крепче. Потому что иногда ложь, сказанная с любовью, — это не обман, а щит. Щит против надвигающейся тьмы. И пока они могли делиться этой хрупкой, выдуманной надеждой, у них был шанс сделать её реальностью. Хотя бы отчасти. Хотя бы для кого-то из них. Тишина в палатке стала ещё более хрупкой, разбитой выплеском нежности. Кадзуха всё ещё держал руку Дзуши, пытаясь своим прикосновением передать хоть каплю уверенности. Но Куникудзуши, похоже, перешёл в другую фазу — фазу холодного, почти отстранённого принятия. — Слушай, — снова заговорил он, его голос стал ровнее, но пустыннее. — Если сегодня и вправду что-то будет... если что-то пойдёт не так... и я не выберусь... ты должен пообещать мне кое-что. Кадзуха напрягся, предчувствуя, что сейчас прозвучит. — Дзуши, не надо... — Обещай, что отпустишь, — перебил его Куникудзуши. Он не смотрел на Кадзуху, его взгляд был прикован к темноте угла палатки. — Не будешь цепляться. Не будешь горевать годами, как по последнему человеку на земле. Ты... ты найдёшь кого-то ещё. Или не найдёшь, но будешь жить. Просто жить. Для кого-нибудь или для себя. Понял? Слова были как удар лезвием по живой плоти. Кадзуха резко отдернул руку, как от огня. — Нет! — его голос, обычно такой сдержанный, прозвучал резко, почти отчаянно. — Не смей так говорить! Ты не умрёшь! И я... я не смогу... — он замолчал, глотая воздух, чувствуя, как подступают слёзы гнева и страха. — Ты не понимаешь? Ты для меня не... не просто кто-то! Ты — мой! Я люблю только тебя! Никого другого не было и не будет! Никогда! Это была детская, эгоистичная, абсолютная декларация. В ней не было места для рациональности или здравого смысла. Была только сырая, необузданная правда его сердца, которую он редко позволял себе проявлять. Куникудзуши медленно повернул к нему голову. В его глазах не было удивления. Была лишь глубокая, усталая печаль. — Я знаю, — тихо сказал он. — Именно поэтому я и прошу. Потому что иначе ты сломаешься. А я не хочу, чтобы ты ломался из-за меня. — Я и так сломаюсь! — выкрикнул Кадзуха, уже не в силах сдерживаться. — Если тебя не станет... во мне ничего не останется! Ничего, что стоило бы спасать! Они смотрели друг на друга — один с яростным, слепым отрицанием, другой — с грустным пониманием неизбежного. Между ними пролегла пропасть: один цеплялся за жизнь другого как за единственный смысл, другой пытался освободить его от этой зависимости, даже ценой того, чтобы казаться жестоким. Куникудзуши смотрел на него несколько долгих секунд, видя, как дрожат губы Кадзухи, как блестят на глазах слёзы. И он понял. Понял, что не переубедит его. Не сейчас. Не когда они оба на грани. Слова будут просто отскакивать от этой стены отчаяния и любви. Он слабо вздохнул и снова откинулся на подушку, закрывая глаза. Битва была проиграна. — Ладно, — просто сказал он, и в его голосе прозвучало не поражение, а принятие чужого выбора. — Делай как знаешь. — Пауза. — Но знай... если ты сломаешься, я буду на том свете злиться на тебя. Очень. Это была слабая, почти неуклюжая попытка шутки, чтобы снять напряжение. Но она не сработала. Кадзуха сидел неподвижно, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле, тяжёлое и болезненное. Он видел, что Дзуши сдался. Не потому, что согласился, а потому, что у него не осталось сил спорить. И это молчаливое принятие его будущих страданий было хуже любых слов. Это означало, что Куникудзуши действительно верит в возможность своего конца. И готов оставить его с этой ношей. Он больше не говорил. Просто сидел рядом, глядя на измождённое лицо любимого человека, чувствуя, как холодное предчувствие, которое он пытался прогнать, обволакивает его всё плотнее. Любовь, которая должна была быть силой, щитом, стала самой страшной уязвимостью. Потому что теперь он знал наверняка — если он потеряет Дзуши, он потеряет всё. И Дзуши знал это. И принял. И в этом молчаливом соглашении между ними висела тяжёлая, невысказанная правда грядущей ночи: один готов был умереть, а другой — не готов был жить после этого. И ни один из них не знал, как изменить это уравнение.

***

Лес после напряжённой встречи с Сяо казался Томо и Леону островком относительного спокойствия. Они отошли от лагеря, чтобы проверить периметр — по крайней мере, такова была официальная версия. На деле Томо просто не мог сидеть на месте, а Леон предпочитал держаться подальше от чужих, оценивающих взглядов. — И вот представляешь, — Томо размахивал руками, шагая по ковру из опавшей хвои. — Этот рейнский лорд, весь в кружевах и рюшах, говорит мне: "Вы нарушаете протокол!" А я ему: "Протокол — это когда тебя бьют по лицу? Потому что щас будет!" И бац! — Томо изобразил удар кулаком по воздуху. — Его парик улетел на люстру! Весь двор в истерике! Леон шёл рядом, слушая его болтовню с привычным, слегка отстранённым видом. Но сегодня, в этой зловещей тишине леса, подальше от посторонних глаз, его обычная сдержанность дала трещину. — Звучит глупо, — произнёс он, но в его голосе не было осуждения. Скорее... снисхождение. — Хотя парик на люстре — это эффектно. Из тебя бы вышел неплохой циркач. Томо остановился и уставился на него с преувеличенным оскорблением. — Циркач? Я? Я — грозный пират, Леончик! Меня боятся во всем мире! — Он наклонился ближе, понизив голос до интимного шёпота, хотя вокруг никого не было. — А знаешь, что ещё я умею делать, от чего дрожат... определённые особы? Леон не отступил. Он встретил его взгляд, и в его серых глазах, обычно таких пустых, промелькнула тень вызова. — Догадываюсь. Правда, дрожь обычно вызывает твоя неуклюжесть. Томо фыркнул, но не рассердился. Напротив, его лицо расплылось в широкой, довольной ухмылке. Эта редкая, язвительная откровенность Леона в уединении всегда действовала на него как красная тряпка на быка в лучшем смысле слова. — Ох, дерзко! — проворчал он. — Сейчас я тебе покажу "неуклюжесть"... И тут на него нахлынула волна не просто желания, а острой, почти болезненной нежности. Вид Леона здесь, в лесу, без своих привычных защитных стен, слегка улыбающегося его глупостям, разбудил в Томо что-то тёплое и цепкое. Ему вдруг дико захотелось не просто подтрунивать или флиртовать, а прижать его, ощутить его близость, его тепло. — Ладно, хватит слов, — тихо сказал Томо, и его голос потерял всю показную браваду. Он шагнул вперёд, и его руки нашли бока Леона. Леон не сопротивлялся. Не оттолкнул. Он лишь слегка наклонил голову, позволяя Томо притянуть его ближе. Его собственные руки поднялись и легли Томо на спину, пальцы вцепились в ткань хаори. Это был не порыв страсти, а скорее взаимное, молчаливое согласие на утешение. Потом всё изменилось. Прикосновения стали целенаправленнее, дыхание участилось. Томо прижал Леона к стволу огромного, древнего бука, его губы нашли шею, потом челюсть, потом, наконец, губы. Поцелуй был не нежным, а жадным, требовательным. Одежда стала помехой. Руки Томо скользнули под рубашку Леона, ощущая под пальцами гладкую, прохладную кожу и тонкий рубец шрама. Леон ахнул, его тело выгнулось навстречу прикосновениям. Томо приглушённо застонал в ответ, его губы переместились на ключицу, оставляя на бледной коже следы, которые завтра, возможно, будут синими. Они не говорили. Звуки, которые они издавали, — прерывистое дыхание, сдавленные стоны, шёпот имён — были громче любых слов в этой лесной тишине. Томо приподнял Леона, и тот обвил его ногами вокруг талии, позволяя Томо поддерживать его вес. Учитывая, что они уже успели перекинуться на корабле утром, растяжка не понадобилась. Томо вошёл легко и без каких-либо проблем. Они двигались в унисон, теряя счёт времени и месту, полностью поглощённые друг другом и тем огнём, что разгорался между ними. И вот в самый миг, когда мир для Томо сузился до вздрагивающего тела в его объятиях и хриплого дыхания у своего уха, его взгляд, блуждавший в экстазе, скользнул в сторону. На стволе соседнего дерева, в метре от них, было нечто. Это был не нарост, не гриб. Это был гладкий, влажно-чёрный, почти смоляной шарик размером с яблоко. Он не имел век, но на его поверхности мерцало жёлтое, вертикальное пятно, напоминающее зрачок. Оно было неподвижно. И оно смотрело прямо на них. Ледяная струя пробила горячий туман в голове Томо. Он знал про таких. Из рассказов старых моряков, из кошмарных историй у костра. Демоны-шпионы. "Глаза Пустоты". Существа, созданные для наблюдения и передачи информации. Он замер, его тело напряглось до предела. Леон, почувствовав перемену, приоткрыл глаза, его взгляд стал настороженным. — Что? — прошептал он. Томо медленно, очень медленно, опустил Леона на землю, не отрывая взгляда от чёрного глаза. Его рука потянулась к катанам, лежавшим на земле рядом. — Не двигайся, — тихо сказал он. — И не смотри прямо. На дереве. Шпион. Все тепло, вся страсть мгновенно испарились, сменившись леденящим холодом опасности. Их интимный момент, их укрытие в лесу — всё это было под наблюдением. И если шпион уже был здесь, значит, кто-то... или что-то... уже знало об их присутствии. Игра в прятки только что закончилась.

***

Тишину в палатке, тяжёлую и наполненную невысказанным, разорвал пронзительный, хриплый крик. Не птицы — ворона. Но не простого. Эти вороны уже многие поколения служат охотникам. — Кар-кар! Нападение на аванпост! Всем охотникам направиться к резиденции господина! Кадзуха и Куникудзуши встрепенулись одновременно, как по команде. Все личные драмы, страх, предчувствия — всё это испарилось в долю секунды, уступив место вышколенному инстинкту воинов. Дзуши, забыв про боль и слабость, с силой оттолкнулся от койки и вскочил на ноги. Кадзуха уже был на ногах, его рука инстинктивно легла на эфес Иссина. Они выскочили из палатки в ночь, которая уже не была спокойной. Воздух гудел от приглушённых криков, звуков бега, звяканья оружия. Охотники, как тени, метались между деревьями, все двигались в одном направлении — вглубь леса, к горной резиденции Пьеро. Не сговариваясь, Кадзуха и Куникудзуши бросились бежать. Адреналин заглушал боль, мысли сузились до одной цели: добраться, собраться, встретить угрозу. На тропе, ведущей от лагеря, они почти столкнулись с Томо и Леоном. Те двое вынырнули из чащи, и было совершенно очевидно, чем они занимались. Одежда Леона была скомкана и застёгнута наспех, на шее красовались свежие засосы. Томо, заправляя рубашку в штаны, выглядел слегка запыхавшимся, его волосы были взъерошены, а на губах играла самодовольная, но теперь натянутая ухмылка. От обоих исходило то самое специфическое, смущённо-виноватое поле, которое не спутать ни с чем. — О, а вот и голубки! — хмыкнул Томо, увидев их, пытаясь вернуть себе привычный тон. — Успели передохнуть? Куникудзухи, пробегая мимо, бросил на них убийственный взгляд. — Вы, блять, серьёзно? Тут тревога, а вы в кустах... — На периметре были! — огрызнулся Томо, но без обычной убедительности. — Осматривали... местность. Очень тщательно. К слову, шпиона мы нашли. Леон лишь молча поправил воротник, избегая взглядов, но его покрасневшие уши выдавали его с головой. Кадзуха не стал тратить время на выяснения. Сигнал был ясен. — Неважно. Бежим к Пьеро. Сейчас не время для разборок. Четвёрка, забыв на время о взаимных претензиях и неловкостях, рванула по тропе. Их ноги били по земле в такт учащённому сердцебиению. Лес вокруг, ещё недавно казавшийся тихим укрытием, теперь выглядел враждебным, каждая тень могла скрывать угрозу. Крики тревоги, доносящиеся со всех сторон, сливались в один нарастающий гул приближающейся битвы. Они бежали навстречу неизвестности, но теперь уже вместе — раненый боец, его преданный партнёр, саркастичный пират-мечник и его молчаливый спутник со следами недавней страсти на шее. Странная, дисгармоничная группа, объединённая одной целью: выжить и защитить тех, кого ещё можно защитить. Гул города, который всегда был фоном Белобога, отсутствовал. Улицы, обычно заполненные машинами, патрулями и пешеходами, даже в ночное время, были пустынны до зловещего. Только редкие клочья бумаги, гонимые ветром, и мерцающие вывески нарушали это безжизненное пространство. Тишина была такой плотной, что казалось, можно услышать собственное сердцебиение. Ланда первым нарушил тяжёлое молчание, замедлив шаг. —Здесь... слишком тихо. Даже для комендантского часа. Где все? Хэйдзо, идущий рядом с ним, бросил взгляд на темные окна зданий. — Король. Николас. Он ввёл военное положение по всему городу несколько часов назад. Официально — из-за угрозы теракта и нестабильности после... после событий с Люцифером. Велел всем оставаться в помещениях, патрулям — усилить бдительность. Но я не думал, что это будет выглядеть... как будто город вымер. Эйс, шедший впереди, остановился. Он не обернулся, но его спина напряглась. — Военное положение, — повторил он, и его голос приобрёл новый, опасный оттенок. — Удобно. Очень удобно. Он медленно развернулся к ним. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из льда. — Я давно хотел сказать вам кое-что о нашем милом, молодом короле. О Нико. — Он сделал паузу, его янтарные глаза сверлили пространство между Ландой и Хэйдзо. — Вы все видите его — несчастного мальчика, попавшего на трон по случайности, пытающегося делать добро. Овечку, заблудившуюся в волчьей стае. Он фыркнул, и звук был полон горького презрения. — А я вижу волка. Волка в самой искусной овечьей шкуре, которую когда-либо шили. Потому что кровь Рендов... она не просто кровь. Это архив. Библиотека. Генетическая память, передающаяся из поколения в поколение. Все знания, все умения, все... амбиции его предков записаны в нём. Он не просто Нико. Он — сумма всех Рендов, которые когда-либо сидели на этом проклятом троне. Ланда и Хэйдзо слушали, застыв. Син Цю стоял чуть поодаль, его лицо оставалось невозмутимым, но он внимательно наблюдал, однако потом он тихо пробормотал: — Разве может человек с тысячелетним опытом быть таким тупицей? — Это лишь знания, личность вокруг них не строится, однако я не знаю, в какой момент он пробудил их, — продолжал Эйс. — Может, когда его бабка умерла. Может, когда сел на трон. А может, он всегда все щнал, просто притворялся милым и растерянным. Но я уверен — он помнит. Помнит планы своего прапрадеда по захвату Сумеру. Помнит манипуляции своей прабабки, развязавшие гражданскую войну в Хидзуру. Помнит, как его предок возвел драконьи стены не для защиты, а для того, чтобы держать весь мир снаружи в страхе и зависимости. — Его голос стал ядовитым. — И главное желание, красной нитью проходящее через всех Рендов, которое он, несомненно, унаследовал — разрушить мир за стенами. Потому что только так империя Ренд может быть по-настоящему единственной, непоколебимой силой. Он окинул взглядом пустые улицы. — А теперь посмотрите. Военное положение. Идеальный предлог, чтобы убрать с улиц свидетелей, дать свободу действий своим силам. Или... силам того, с кем он, возможно, в сговоре. — Он посмотрел прямо на них. — Я начинаю думать, что главный гад в этой истории — не Дотторе. А тот, кто сидит на троне и с самой милой улыбкой раздаёт приказы, ведущие к тому же самому хаосу. Дотторе — инструмент. Опасный, изощрённый. Но инструмент. А у каждого инструмента есть хозяин. И я всё больше склоняюсь к тому, что хозяин здесь — наш "несчастный" король Николас. Тишина после его слов была гробовой. Предположение было чудовищным, почти бредовым. Но в нём была своя, леденящая логика. Слишком много совпадений, слишком много удобных решений, исходящих от трона. — Но... Наоми, — тихо сказал Хэйдзо. — Он же любит его... — Вот это меня и смущает, — вздохнул Эйстин. — Их любовь слишком сильная, чтобы быть фальшью. Если Нико окажется монстром, Наоми его не простит. Он повернулся и снова зашагал вперёд, к зданию полиции, но теперь его шаги были ещё более решительными. Если его догадка верна, то они шли не просто на встречу с Ферниром Лоуренсом. Они могли встретить гораздо более страшного и могущественного врага, который до сих пор успешно притворялся их союзником и другом.