Шаг во тьму

Ночь в Белобоге была слишком опасной для открытого движения к хорошо охраняемому полицейскому штабу. Эйс принял решение переждать до утра, когда городская жизнь, пусть и искажённая страхом, хоть как-то замаскирует их перемещение. Логичным укрытием был особняк Каэдэхара — крепость, которая, несмотря на все потрясения, оставалась одним из самых безопасных мест в городе. Они подошли к чёрным кованым воротам, и Эйс, не используя ключ, просто приложил ладонь к замку. Тихий щелчок — Лучезарность обошла защиту. Войдя в тёмный, тихий вестибюль, они услышали шаги. На парадной лестнице появился Наоми. Он был бледен, его глаза, обычно такие живые и острые, казались запавшими, с синяками под ними. Он был в простых домашних штанах и растянутой футболке, волосы растрёпаны. По нему было видно, что он не просто устал — он был на грани. Но когда его взгляд упал на Эйса, в его глазах вспыхнул настоящий, живой огонёк облегчения и радости. — Эйс... — его голос сорвался. Он не побежал, но шагнул навстречу быстрее, чем обычно, и обнял брата, крепко, по-детски прижимаясь головой к его плечу. — Ты... ты пришёл. Эйс обнял его одной рукой в ответ, его лицо смягчилось. — Конечно, пришёл. Куда же я денусь от своего маленького командира? Хэйдзо, стоявший позади, наблюдал за этой сценой с лёгким изумлением. Он знал Наоми Каэдэхару как блестящего, холодного, немного отстранённого стратега. Видеть его таким — уязвимым, почти цепляющимся за брата — было неожиданно и странно трогательно. Это показывало сторону Наоми, которую знали лишь самые близкие. Когда Хэйдзо проходил мимо, собираясь проследовать в гостиную, Наоми, не меняя выражения лица и всё ещё полуобняв Эйса, ловко и совершенно незаметно подставил ему подножку. Это не было жестоким пинком — просто точное, внезапное движение ногой. Хэйдзо, не ожидавший подвоха от истощённого на вид юноши, споткнулся и едва удержал равновесие, ухватившись за косяк двери. Он обернулся, удивлённый, и встретился взглядом с Наоми. Тот смотрел на него совершенно нейтрально, но в глубине его глаз мерцало что-то вроде холодного удовлетворения. "Маленькая месть за всё, что ты сделал", — казалось, говорил этот взгляд. Хэйдзо молча кивнул, принимая этот немой укор, и прошёл дальше, не комментируя. Они проследовали в просторную, уютную гостиную. Мебель здесь была старинной, дорогой, но не вычурной, с налётом домашнего уюта, который сохранялся вопреки всему. И тут произошло нечто, от чего даже Син Цю вздрогнул. С дивана, где он, видимо, лежал, сорвался белый плюшевый заяц. Не упал, а именно сорвался и маленькими, нелепыми прыжками поскакал к Эйсу. Банни. Его чёрные бусинки-глазки сияли, и он, дойдя до ног Эйса, начал тереться о его сапог, издавая тихое, похожее на урчание шипение — максимальное проявление радости, на которое было способно оживлённое заклинание. Эйс наклонился, поднял зайчика и посадил его на своё плечо, где тот немедленно устроился, обняв его шею плюшевой лапкой. — Привет, старина. Скучал? Син смотрел на это, не в силах найти слов. Ожившая игрушка, которая явно обожала Эйса... это было сюрреалистично и до абсурда мило на фоне всего кошмара. — Я... приготовлю чай, — тихо сказал Наоми, уже отходя к двери, ведущей в кухню. Он бросил взгляд в угол гостиной, и его лицо на мгновение исказилось ещё большей усталостью и чем-то вроде легкой брезгливости. — Разбудите его, если хотите. Или не будите. Мне всё равно. Только теперь гости, следуя его взгляду, заметили другую фигуру. В огромном кресле у камина, которое было почти троном, сидел, вернее, сполз в полусидячее-полулёжачее положение, Нико. Король. Его рубашка была расстёгнута и помята. Светлые волосы спадали на лицо. В одной руке он бессильно сжимал пустой хрустальный бокал, от которого ещё пахло дешёвым вином. Он тихо похрапывал, его лицо в состоянии алкогольного забытья было лишено царственного величия (которого и так не было) — просто лицо очень молодого, очень уставшего и очень несчастного человека. Тяжёлую тишину в гостиной разорвал резкий звук распахивающейся двери. В проёме стоял человек, которого никто не ожидал увидеть. Рей Наофуми. Его глаза сразу нашли Эйса. — ТЫ! — его рёв был полон чистейшей, неразбавленной ненависти. Он не видел разницы. Он видел лицо того, чьё имя стало синонимом кошмара для его родины. — ДЕМОН! УБЛЮДОК! Он бросился вперёд, не думая о последствиях, не видя никого вокруг, кроме своей цели. Его рука сдалась в кулак. Но он не успел сделать и трёх шагов. Син Цю, до этого момента стоявший неподвижно как статуя, среагировал быстрее мысли. Он не обнажил меч. Он просто исчез с места и материализовался между Рейем и Эйсом. Его движение было столь стремительным, что казалось телепортацией. Он не атаковал. Он просто встал. Но в его позе, в его взгляде, внезапно вспыхнувшем ледяным пламенем, была такая концентрация смертоносной силы, что Рей инстинктивно отпрянул, его ярость на мгновение сменилась шоком. — Тронешь его — умрёшь, — произнёс Син Цю. Его голос был тихим, но каждый звук в нём вибрировал, как натянутая струна. В его глазах читалось не просто предупреждение, а приговор. И Рей, солдат, познавший войну, почувствовал это. Он замер. И тут случилось нечто, что остановило и Рея и Син Цю. — ХВАТИТ! Крик Наоми прозвучал не просто громко. Он был пронзительным, истеричным, вырванным из самой глубины его измотанной души. Это был крик человека, у которого лопнуло терпение. Крик, от которого дрогнули стёкла в витринах, а Банни на плече у Эйса вздрогнул и спрятал мордочку. И этот крик достиг своей цели. В кресле у камина дрыхнувший Нико вздрогнул всем телом. Он резко сел, его глаза, мутные от сна и алкоголя, широко раскрылись. Он огляделся, увидел напряжённую сцену в центре комнаты, и похмельный туман в его голове рассеялся под воздействием адреналина и этого душераздирающего вопля. — Что... что происходит? — его голос был хриплым, но уже трезвым. Наоми, дрожа от ярости и усталости, шагнул вперёд, встал между всеми — между Эйсом и Син Цю, между Рейем и остальными. Его лицо было бледным как полотно. — ВСЕ ЗАТКНИТЕСЬ И СЛУШАЙТЕ! — он выдохнул, и в его голосе уже не было истерики, лишь ледяная, выстраданная ясность. Он указал на Эйса. — Это НЕ тот человек, который спалил Хидзуру. Тот был КЛОНОМ. Подделкой, созданной Дотторе. Настоящий Эйс был в море, его чуть не убили. Он не имеет никакого отношения к войне. Затем он повернулся к Рею, и его взгляд стал тяжёлым, полным понимания чужой, но знакомой боли. — А ты, Наофуми. Ты убил парня Син Цю. Чун Юня. Но ты был не в себе. Я уверен, что ты даже не помнишь этого. Рей стоял, его лицо исказилось от смеси неверия и ужаса. В его глазах мелькали те самые обрывки — вспышки ярости, чужой боли, которую он причинил, лицо незнакомого юноши... — А теперь, — Наоми перевёл взгляд на всех по очереди, — вы все здесь, потому что хотите одного и того же. Отомстить Дотторе. Остановить его. Рей, — он посмотрел прямо на него, — ты хочешь убить его за то, что он сделал с тобой и с твоим народом. И ты будешь полезен. Потому что ты знаешь, как он работает. Ты был внутри его системы. Так что решай. Будешь стоять тут и выть на тени, или возьмёшь свой долг и направишь его на настоящего врага? В гостиной повисла тишина, теперь уже осмысленная. Син Цю медленно опустил руку, убирая её с эфеса, но его взгляд, полный холодной печали, был прикован к Рею. Тот, под этим взглядом и словами Наоми, казалось, сжался, стал меньше. Его ярость куда-то испарилась, оставив лишь пустоту и тяжесть не своей, но принятой на себя вины. Эйс смотрел на младшего брата с новым, глубоким уважением. Наоми, всегда такой тихий, такой сдержанный, только что одним криком и горстью правды остановил бойню и нарисовал новую, чёткую линию фронта. Он был не просто стратегом на поле боя. Он был отличным дипломатом. Рей медленно разжал кулаки. Он не извинился. Не сказал ни слова. Он просто кивнул, коротко и резко, и отошёл к стене, прислонившись к ней, его взгляд был устремлён в пол, но его присутствие из угрозы превратилось в мрачное, но согласное молчание союзника. Теперь все взгляды медленно повернулись к Нико. Он сидел в кресле, уже полностью протрезвевший, его осанка стала нормальной, но лицо было измождённым и горьким. Он чувствовал тяжесть ожидания на себе. — Ну что вы смотрите? Меня типа свергли. Я больше не король, — произнёс он тихо, но чётко. — Этим титулом уже вовсю торгует Совет Старейшин. Они подписывают указы моим именем, проводят заседания без меня. Я — печать. Красивая, но бесполезная. — Он горько усмехнулся. — Вчера они объявили вне закона Рейнион. "В ответ на акты агрессии". Полная чушь. Но указ подписан "Николасом Рендом". И Джошуа... — его голос дрогнул, он бросил короткий взгляд на Эйса, — ...Джошуа уже повесили как "врага народа". Рид Миллер, мой начальник охраны, ушёл в подполье. Ищет способ остановить их. Эйс, слушая, нахмурился. — Архив Рендов, Нико. Ты имеешь к нему доступ? Все эти старые планы... экспансия, контроль, сделки с демонами... Нико покачал головой, и на его лице появилось выражение, близкое к отвращению. — Имею. Знаю всё, что знали они. Каждый грязный секрет, каждую сделку с кровью. — Он посмотрел прямо на Эйса, и в его глазах не было ни гордости, ни власти. Лишь усталое отречение. — Но я не они, Эйс. Они росли в мраморных залах, учились править по пыльным фолиантам. Я вырос в трущобах Белобога. Я знаю, сколько стоит булка хлеба, и как пахнет страх в подворотне. Я знаю, что империя — это не карты и не троны. Это люди, которые просто хотят жить. И мои "предки" забыли об этом. А я — нет. Поэтому их планы по "разрушению мира"... — он крутанул пальцем у виска, — ...останутся их планами. Я использую их знания, чтобы мир спасти. А не чтобы сжечь. Его слова повисли в воздухе. Они прозвучали достаточно убедительно. Но напряжённую атмосферу нарушил Ланда. Он, всё ещё кипя от всего произошедшего и от абсурда ситуации, не удержался. — О, как трогательно. Король-миротворец из трущоб. Только вот, твоё "незнание" привело к тому, что к столице движется маньяк, который как-то заполучил твою кровь, который сейчас превращает страну в филиал ада. Удобная позиция — "я не виноват, я не при делах". Нико резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул огонёк, которого не было даже при разговоре о предательстве Совета. — А твоя позиция удобнее, Лоуренс? "Я всего лишь выполнял приказы папочки, а сам такой белый и пушистый, просто любовь мешала"? Я хотя бы не целуюсь с тему, кому желаю смерти! Хочешь поговорить о крови на руках? Давай сравним списки. Скольких ты грохнул по просьбе своего папочки? Рид про вашу семейку целую поэму в докладах написал! — Ой, да у тебя в списках одни декреты о повышении налогов да протоколы балов! — парировал Ланда, его сарказм стал ядовитым. — А я хоть знаю, как пахнет порох и чужая кровь, а не только духи и пыль в архивах! И целовался я с тем, кто сам мог постоять за себя, а не с тем, кому нужна нянька с короной! Нико бросил секундный взгляд на Эйса, однако тот соображал медленно, поэтому не понял, в чей огород Лоуренс закинул камень. — Это ты сейчас про кого? — Нико фыркнул. — Это про Наоми? Если ты ещё раз посмеешь оскорбить его, я тебя в ледышку обращу! Крио Глаз Бога на поясе Нико агрессивно засветился. Анемо Глаз Бога Ланды ответил тем же. — А у тебя вкус вообще в минусах! — огрызнулся Ланда, полностью выходя из себя. — Ты женился на девушке из семьи Люцерн, лишь бы Совет отстал! И даже теперь, когда всё рушится, ты не с ней, хотя она... — он запнулся, не решаясь договорить, глянув на Наоми, который стоял, сжав кулаки, и смотрел на них обоих горящим от ярости взглядом. — ХОТЯ ОНА ТЕБЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ ЛЮБИТ, УРОД!!! — заорал Ланда, переводя стрелки. — Зато, ты дрочишь на этого вот, — Ланда махнул в сторону Наоми, — что чайник не может вскипятить без приступа паники? Ой, да вы идеальная пара! Ипохондрик и депрессняк! Вместе можете рецепты успокоительного обсуждать! — Да заткнись уже. Наоми не кричал на этот раз. Он сказал это тихо, но с такой ледяной, абсолютной силой, что оба спорщика замолчали, будто им перекрыли кислород. Он подошёл к ним, его лицо было белым от гнева. — Вы оба, — он ткнул пальцем то в Нико, то в Ланду, — ведёте себя как последние эгоистичные дети. Посреди конца света. Пока вы меряетесь письками, Дотторе готовит что-то, от чего, возможно, не останется ничего. — Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Так что заткнитесь. Сейчас. Или я найду способ вас заткнуть. И поверьте, после всего, через что я прошёл, у меня достаточно фантазии, чтобы это было неприятно. Нико и Ланда, ещё минуту назад готовые разорвать друг друга, теперь стояли, опустив головы, как провинившиеся школьники. Абсурдность их перепалки на фоне реальной угрозы стала очевидна даже им. Тишина снова воцарилась в гостиной, но теперь она была другой — пристыженной, сосредоточенной. Детские склоки закончились. Пришло время взрослых решений. И все, от короля до предателя, от пирата до падшего солдата, понимали, что их личные драмы должны отойти на второй план. Потому что солнце уже полнималось над Белобогом, и оно несло с собой не свет нового дня, а начало последней битвы. А потом Наоми заговорил вновь. Его слова упали в гостиную, как камень в тихую воду. Все, кроме Нико, смотрели на него с немым изумлением. — Я не пойду сражаться, — повторил он, его голос был плоским, окончательным. — Мои силы... те, что у меня были, — он махнул рукой, как бы отмахиваясь от чего-то неважного, — они ушли. В Хидзуру. Когда я пытался... неважно. Они сгнили. Разъедали меня изнутри, пока не уничтожили сами себя. Теперь от них осталась только... эта, — он дотронулся до груди, где, видимо, таилась вечная, фантомная боль. — Так что нет. Никаких чудес. Никакой ангельской мощи. Я — просто Наоми. Максимум, что у меня есть, это глаз бога. Ланда, всё ещё кипя от предыдущей перепалки, не удержался: — О, вот как! Значит, пока мы все будем рисковать жизнями, ты тут будешь чайки разливать? Удобно... Наоми даже не взглянул на него. Он повернулся, его движения были резкими, почти механическими, схватил Нико за запястье и потащил за собой из гостиной. Дверь захлопнулась за ними. В коридоре, в полумраке, далеко от оценивающих взглядов, Наоми отпустил его руку и прислонился лбом к прохладной стене. Его дыхание участилось, стало поверхностным. Пальцы впились в обои. Это была не истерика, а тихий, сдавленный приступ паники — накопившееся напряжение, страх и беспомощность наконец прорвались наружу. Нико не стал его утешать словами. Он просто подошёл сзади, обвил его руками и прижал к себе, положив подбородок ему на плечо. Он стоял неподвижно, как скала в бушующем море. Он чувствовал, как дрожит тело Наоми, как бьётся его сердце. — Дыши, — тихо сказал он ему на ухо. — Просто дыши. Я здесь. Я никуда не уйду. Минута, другая. Постепенно дрожь стала стихать. Дыхание Наоми выровнялось. Он обмяк в объятиях Нико, позволив ему держать весь свой вес. — Прости, — прошептал он. — Не за что, — так же тихо ответил Нико. Он медленно развернул Наоми к себе. В тусклом свете коридора лицо Наоми было мокрым от слёз, которые он даже не заметил. Нико осторожно стёр их пальцами. — Ты и так отдал больше, чем кто-либо ещё, — сказал Нико. Его голос был тёплым и серьёзным. — Ты вылечил меня от болезни, ты был рядом всегда и везде, ты полностью прошел войну, ты терпел постоянную боль... Он взял его лицо в свои ладони, заставляя встретиться взглядом. — Я не вернусь на тот трон. Неважно, что решит Совет, что будет с империей. Я ухожу. Сбегаю. И я хочу, чтобы ты убежал со мной. Наоми смотрел на него широко раскрытыми глазами, не веря своим ушам. — Куда? — выдохнул он. — Неважно. Куда угодно. На край света. В какую-нибудь глухую деревушку, где никто не знает наших имён. Ты будешь выращивать свои цветочки или строить ветряные мельницы из палочек. А я... я найду работу. Может, опять барменом. Или буду писать мемуары "Как я перестал быть королём и стал счастливым". — Он слабо улыбнулся. — Но для этого... мне нужен ты. Рядом. Не как воин. Не как советник. Как... муж. Последнее слово повисло в воздухе между ними. — Наоми, ты выйдешь за меня? — тихо, но чётко спросил Нико. — Не ради политики. Не ради союзов. Ради нас. Чтобы утром просыпаться рядом. Чтобы делить не трон, а простой обеденный стол. Чтобы быть просто... Нико и Наоми. Двумя дураками, которые любят друг друга. Наоми не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на Нико, и в его глазах происходила целая буря — шок, неверие, надежда, страх, и где-то глубоко, под всеми слоями боли и усталости, — вспышка той самой, чистой, детской радости, которую он давно забыл. — Но... твоя корона... твоя жена... — попытался он запротестовать. — Будет раздавлена под грузом её же амбиций, как только Совет найдёт ей замену, — отрезал Нико. — А корона... — он усмехнулся, — ...это просто тяжёлый, неудобный головной убор. Я предпочитаю снять ее навсегда. Я хочу быть с тобой. Он наклонился и очень нежно, почти несмело, поцеловал его. Это был не страстный поцелуй. Это было обещание. Обещание мира, простоты, тихого счастья, которого они оба были так давно лишены. Когда они разъединились, Наоми, всё ещё не веря, медленно кивнул. — Да, — прошептал он. — Да, я выйду за тебя замуж. И в этот момент, в тёмном коридоре особняка, посреди рушащегося мира, они обрели своё собственное, маленькое, непоколебимое королевство — только для них двоих. И всё, что ждало их за дверью гостиной — битвы, предательства — казалось уже не таким страшным. Потому что теперь у них была цель, ради которой стоило жить. Наоми прижался лбом к плечу Нико, и слёзы текли по его щекам уже не от паники, а от нахлынувшей лавины чувств — счастья, такого неожиданного и острого, что оно было почти болезненным, шока от дерзости предложения, и глубочайшего облегчения. Он не рыдал, просто тихо плакал, отдавая давно накопленную тяжесть. Нико не говорил больше ничего. Он просто гладил его по спине, по волосам, целовал макушку, мокрую от слёз. Он понимал. Понимал, что за этим "да" стоит не только согласие, но и сдача всех крепостей, которые Наоми выстраивал годами, чтобы выжить. Он позволял себе быть уязвимым. Позволял надеяться. — Всё хорошо, — шептал Нико ему в волосы. — Всё будет хорошо. Я обещаю. Мы просто уйдём. Далеко. Когда слёзы начали стихать, Наоми отстранился, вытер лицо рукавом, и посмотрел на Нико красными, опухшими глазами. И в этом взгляде уже не было ни война, ни наследника рода. Был просто Наоми. Уставший, но наконец-то живой. — Я... не могу вернуться туда, — тихо сказал он, кивнув в сторону двери в гостиную. Нико взял его за руку. — И не надо. Пойдём ко мне. То есть... к тебе. Он повёл его по знакомому пути в комнату Наоми — этот островок юности и боли. Здесь, среди моделей кораблей и потёртых постеров, мир снаружи казался ещё более чужим. Они не стали говорить. Просто скинули обувь и упали на кровать, на груду подушек. Нико притянул Наоми к себе, устроив его голову у себя на груди, а сам обнял его за плечи. — Кино? — предложил он, беря с прикроватной тумбочки пульт от телевизора. Наоми лишь кивнул, прижимаясь к нему ещё крепче. Он не хотел думать. Не хотел ничего, кроме этого тепла, этого ровного сердцебиения под ухом, этого чувства, что его наконец-то обнимают, а не просят держать весь мир. Нико включил первый попавшийся канал — шла какая-то старая, глупая комедия с плохой графикой и переигрывающими актёрами. Это было идеально. Никакого драматизма, никаких спасателей мира. Просто фон. Шум, заполняющий тишину, но не требующий внимания. Лежа так, в тёплом комке под одеялом, под дурацкий смех с экрана, они просто смотрели в экран. Наоми постепенно расслаблялся, его дыхание выравнивалось и становилось глубже. Нико время от времени целовал его в голову, или просто гладил рукой по руке.

***

Сад горной резиденции был тихим, прекрасным местом. И даже появление Люцифера не смогло нарушить эту идиллию. Он возник без звука — словно отделился от тени старой оливы. Пьеро это напрягло. Это была способность Еве мертвого демона Азазеля. Чёрный костюм Люцифера казался здесь чуждым элементом, как нож, воткнутый в мягкую землю. Пьеро не обернулся. Его лейка с потускневшим медным носиком, продолжала мерно журчать, орошая лепестки белых роз. Вода сверкала в лунном свете, как расплавленное серебро. — Ты заставляешь себя ждать, — наконец произнёс Пьеро, его голос был спокойным, но уставшим. — Я начал думать, что твоя гордость перевесила любопытство. Люцифер сделал шаг вперёд. Подошвы его туфель не оставляли следов на влажном гравии. — Ты знал, что я приду. Больше тянуть некуда. Мы закончим все сегодня. Пьеро наконец поставил лейку, медленно выпрямил спину. Его руки были испачканы землёй. Он повернулся, и его лицо — изрезанное морщинами, но с ясными, почти глазами — встретилось со взглядом врага. Ни страха, ни гнева. Лишь глубокая, неизбывная печаль. — Ты выглядишь просто жалко. Как побитая псина. За три года детки неплохо под сократили ряды твоих прихвостней. Похоже, в этот раз добро побеждает зло. А тебя ждёт второе падение. Люцифер усмехнулся, и в саду стало холоднее. — Правда? — Он растянул слово, наслаждаясь его вкусом. — Ты будешь читать мне проповедь о добре и зле? О моём падении? — Нет, — с наслаждением протянул Пьеро. — Не о падении. О конструкции. О фундаменте твоего… царства. Он указал на восток. — Видишь горизонт? Скогда солнце коснётся его, оно поднимется. Оно поднимается каждый день, неизменно. Оно не просит поклонения, не требует жертв. Оно просто… есть. И в его свете ты не можешь существовать. Не потому, что оно свято, а потому, что ты проклят. Бог мог убить тебя, но он предпочел тебя наказать. Под лучами солнца... ты обратишься в ничто. Люцифер замер. Его совершенные черты на миг исказила судорога — не злости, а чего-то более глубокого, почти животного раздражения, когда задевают старую, давно заросшую, но всё ещё болезненную рану. — Ты говоришь так, будто я — насекомое, которое можно раздавить. — Нет, — Пьеро покачал головой. — Насекомое — часть целого. Ты — сбой в системе. Ты существуешь только потому, что Ему когда-то было интересно, можно ли заставить раскаяться самого страшного отступника. Воздух сгустился, запахло озоном и горьким миндалем — демоническая аура. Розы вокруг Люцифера поникли, их лепестки почернели и осыпались. — Мои легионы, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала сталь, — мои высшие демоны… ты думаешь они не справятся без меня? Пьеро вздохнул, сел на низкую каменную скамью, будто его старые кости не выдерживали тяжести этого разговора. — Когда умирает сердце, что происходит с кровью? Она застывает. Ты — сердце этой болезни, Люцифер. Твои легионы — лишь клетки, порождённые твоей волей. Нет тебя — нет их воли к существованию. Они не "умрут" в человеческом смысле. Они… растворятся. Вернутся в хаос, из которого ты их вылепил. Он посмотрел прямо на демона, и в его глазах не было триумфа. Только сострадание, страшное и невыносимое в своей чистоте. — Ты не был создан злым. Ты был создан свободным. И твоя свобода обернулась величайшей тюрьмой — тюрьмой собственного выбора. Ты можешь ненавидеть Его, проклинать творение, сеять страдание тысячелетиями… но в рассвете, в этом простом, ежедневном чуде, есть ответ, который ты так и не смог принять. Ты не проиграл войну. Ты отказался от мира, который был тебе предложен, ради царства, которое можешь построить только на руинах. Люцифер стоял неподвижно. Его фигура, обычно излучавшая непоколебимую мощь, казалась вдруг неестественно чёткой на фоне размывающихся предрассветных красок — как вырезанная из чёрной бумаги и приклеенная к холсту живой, дышащей природы. — Солнце, — наконец произнёс он, и слово прозвучало как проклятие. — Банальный шар плазмы. — Да, — согласился Пьеро. — Именно. Банальный. Обыденный. Не требующий веры. И от этого — абсолютно непреодолимый для тебя. Потому что твоя сила — в вере, в страхе, в поклонении. В сложных ритуалах и тёмных заговорах. А солнце просто встаёт. Каждый день. Оно не спорит, не угрожает. Оно просто есть. И этого достаточно, чтобы стереть тебя. Разве это не самое изящное решение? Не меч, не молния. Просто… утро. — Зачем ты говоришь мне это? — Его голос был тих, почти человечен. — Чтобы я бежал? Спрятался? Продлил агонию? Пьеро смотрел на него, и в его взгляде теперь читалось понимание чего-то более глубокого. — Чтобы у тебя был выбор. Последний. Ты можешь встретить рассвет здесь, в моём саду, и перестать существовать. Или можешь уйти назад, во тьму, и продолжать быть тенью, которая боится света. Но знай, что каждый новый день — это приговор, который мироздание выносит тебе снова и снова. Просто потому, что ты решил существовать вопреки его законам. Люцифер посмотрел на свои руки — безупречные руки Ксавье Лоуренса, мальчика, которого готовили на роль сосуда с самого рождения. Они не дрожали. Но в них не было тепла. — Это не справедливо, — произнёс он, но это уже не было обвинением. Это было констатацией. — Да, — тихо сказал Пьеро. — Это не справедливо. Это — природа вещей. И даже ты, падший ангел, не сильнее её. Однако я все же надеюсь, что ты встретишь свой конец от рук охотников. Люцифер поднял руку и в ней появился короткий клинок, состоящий из чего-то темного, вероятно, из самой тьмы. Но он не спешил наносить удар. — Твои охотники, — прошипел Люцифер. — Эти жалкие тараканы, что ползают по щелям моего мира, воображая себя спасителями. Они бегают, суетятся, размахивают своими волшебными мечами. Они думают, что ловят моих слуг. Они даже не понимают, что просто бегут по лабиринту, стены которого я сложил из их же страхов. Пьеро не дрогнул. Он смотрел на клинок, как на дождевую тучу. — Тараканы выживают там, где умирают гиганты, Люцифер. Они пронырливы, упрямы и невероятно живучи. Кадзуха и Куникудзуши, Кагэхару, Яэ Мико… даже мой наивный Натаниэль. Они уже видят узор. Они уже нащупывают нити, ведущие к тебе. Они не остановятся. Это их природа — охотиться на монстров. А ты, в конечном итоге, просто самый большой из них. — Хаос, который я несу, — голос Люцифера налился злостью, — это освобождение! Это возвращение к исконному буйству, к свободе воли без оков "божественного порядка"! Порядок — это гниение, идиот! Это предсказуемость, ведущая к забвению. Хаос — это жизнь в её чистейшей, самой жестокой и самой честной форме! Пьеро покачал головой, и в этом движении была печаль всего человечества. — Хаос — это не форма. Это отсутствие любой формы. И я уже видел, во что верят те, кто выбирает его. Каэнри'ах, что с охотой следовал за тобой. Империя Ренд, что плела заговор с твоими князьями в тени трона. Где они теперь, Люцифер? Где их блестящие цитадели, их легионы, их вера в то, что они — новые боги? — Он сделал шаг вперёд, несмотря на сгущающуюся перед ним тьму. — Каэнрия разрушена и забыта, а империю Ренд трясет уже двадцать лет. А солнце всё так же встаёт и опускается. Ваш хаос — это не освобождение. Это детская истерика против реальности, которая в итоге всегда заканчивается одним: тишиной и пустотой. Порядок, который ты так презираешь, — это не клетка. Это скелет, на котором держится плоть бытия. Сломаешь его — всё рассыплется в бессмысленную, невосприимчивую к чему-либо грязь. Терпение Люцифера, и без того тонкое, лопнуло. Разговоры о боге, о сути — это философская игра. Но разговоры о его поражении, о неизбежности падения под натиском этих насекомых… Это было оскорблением на уровне самой его сути. — Надоело, — просто сказал он. И этого было достаточно. Он собрался нанести удар, наконец, убить этого назойливого старика, который столько веков мешал ему. Но... В этот момент, глядя ему в лицо, Пьеро ухмыльнулся. — Поздно, мой темный друг. Сегодня мы умрем вместе. И тут Люцифер почувствовал резкий нахлынувших жар.. Не просто жар, а стремительный скачок температуры, будто кто-то вырвал из-под ног всё тепло мира. Люцифер замер. Его демоническое восприятие, настроенное на потоки страха, боли и тёмной энергии, просканировало пространство. И он увидел. Не глазами, а иным чувством. Фундамент старого дома Пьеро, его подвал, набитый не пыльными книгами или садовым инвентарём, а взрывчаткой. И тонкие, как паутина, провода, ведущие оттуда прямо сюда, в сад, к каменной скамье, на которой спокойно сидел старик. Взрыв был настолько мощным, что ударная волна охватила часть леса. Тело Люцифера разорвало на сотни обожжённых кусочков. Он сразу же направил все силы на регенерацию, но... В этот миг мир вспыхнул во второй раз. Глухая, всепоглощающая волна ударила снизу, из-под земли. Остатки дома Пьеро не взлетели на воздух — они схлопнулись, будто гигантская невидимая рука вдавила из в землю. Затем последовала вторая волна — огненная, вырывающаяся наружу через каждую щель. Камни, балки, обломки мебели — всё это взметнулось в небо в немом, ужасающем балете разрушения, а затем обрушилось дождём раскалённых обломков. Останки Люцифера оказались в эпицентре. Физический взрыв не мог убить его. Но вот задержать... Сила ударной волны пронеслась сквозь него, как сквозь дым. А горящие, пропитанные освящённой водой обломки, падая сквозь него, причиняли не боль, а невыносимое раздражение, как щёлочь на открытую рану. Это был не смертельный удар, а тактический — ослепляющий, оглушающий, нарушающий концентрацию. Он регенерировал очень быстро. Его форма, на миг расплывшаяся как клякса в воде, снова собралась воедино среди огня и дыма, на месте, где секунду назад был цветущий сад, а теперь зияла чёрная, дымящаяся воронка и груда развалин. В его глазах горел холодный, бездонный гнев. Его задержали. Унизительно, примитивно задержали. На минуту? На пять? Этого было достаточно. Он окинул взглядом разрушения. Пьеро умер, но для чего он пошел на такое? Что это даёт ему? "Тараканы… — пронеслось в его голове. — Они научились не только бегать. Они научились рыть ловушки". Он понял замысел. Это была не попытка убийства. Это была задержка. Фон для чего-то другого. Солнце ещё не взошло, но охотники, эти упрямые насекомые, теперь знали, что он здесь. Люцифер посмотрел на небо, где звёзды уже начинали бледнеть. Время, которое он считал бесконечным ресурсом, внезапно обрело вес. "Они бегут сюда, — подумал он, и его губы растянулись в беззвучной усмешке. — Так вот что ты задумал...". Он сделал шаг, и тень от груды обломков потянулась к нему. Ещё мгновение — и он растворился бы в ней, чтобы продолжить свою игру с другого края доски. Но именно в этот миг из-за гребня разрушенной стены показалась одинокая фигура. Человек в длинном поношенном плаще, с серебряным стволом в руке, уже направленным на него. Лицо было скрыто в тени капюшона, но осанка, сама аура целеустремлённой, смертоносной ярости была знакомой. Каэдэхара Кагэхару. Он вышел из самого хаоса взрыва, как будто волна огня и дыма была для него лишь маленькой помехой. Его плащ, пропитанный гарью и запахом освящённых трав, развевался в клубящемся воздухе. Лицо, изрезанное шрамами и непогодой, было маской холодной, нечеловеческой ярости. В его глазах не было ни страха, ни даже азарта охотника — только ледяная решимость могильщика, пришедшего выкопать яму. Люцифер, всё ещё собиравшийся после взрыва, лишь успел повернуть голову. Кагэхару выпад. Его тело сгруппировалось и рвануло вперёд со скоростью, невозможной для человека. Его правая рука, сжатая в кулак вонзилась прямо в грудь Люцифера. К несчастью для себя, Кагэхару обнаружил не типичную для демонов и их сосудов пустоту, а самое обычное человеческое тело из крови и плоти. Тьма вокруг раны живыми щупальцами поднялась вверх по его руке, жадно впитываясь в кожу, стремясь растворить плоть Кагэхару. Люцифер, даже будучи застигнутым врасплох, ухмыльнулся. Но улыбка застыла, когда он услышал голос Кагэхару. Голос был спокоен, хрипл от дыма и странно… издевательски весел. — Глотай, глотай, падаль, — прохрипел охотник, его лицо было в сантиметрах от лица Люцифера. — Два года… два чёртовых года я пил эту мерзкую, солёную грязь. Воду, в которой не тонет ничего. Воду Мёртвого моря. Каждое утро. Каждый вечер. — Тьма поднималась уже к его плечу, но его глаза лишь сузились. — И знаешь, что в ней самое интересное? Она не святая. Она… инертная. Мёртвая. Она выжигает в таких как ты всё, что можно выжечь. Люцифер почувствовал это. Его тело было отправлено. Он сможет вывести эту гадость из организма, но не быстро, в лучшем случае через несколько часов. И тогда Кагэхару разжал кулак. В его ладони, прижатой прямо к сердцу Люцифера, лежал грубо отлитый слиток освящённого серебра. В обычных условиях это был бы укол булавкой. Но здесь, в сердце, когда сама плоть демона пыталась поглотить носителя, это стало чем-то иным. Раздался звук — не громкий, но отвратительный. Как шипение раскалённого металла на мокрой, гниющей плоти. Серебро не пронзило Люцифера — оно начало растворяться в нём, вплетая в саму ткань его бытия жгучую, отторгаемую нить святого металла. Боль была не физической. Она была экзистенциальной. Это было оскорбление самого высокого порядка. Ярость Люцифера, немедленная и всесокрушающая, взметнулась волной. Тьма вокруг сгустилась, готовая разорвать наглеца в клочья, пусть даже ценой временного дискомфорта. Он собрался с силами. И именно тогда Кагэхару, всё ещё держащий раскалённое серебро в груди демона, крикнул одно-единственное слово, полное презрительного вызова: — ДАВАЙ! Воздух в лесу, обрамлявшем пепелище, взревел. Не от звука. От скорости. Из чащи, будто выпущенный из гигантской катапульты, вылетела фигура. Огромная, закованная в легкие, несущая на плече двуручный меч, размером с небольшое дерево. Светлые волосы вихрем летели за ним. Варка. Магистр Ордо Фавониус. Не просто сильный человек. Стихийная сила, принявшая человеческую форму. Ветер был не просто вокруг него — он исходил от него, был его волей. Его Анемо Глаз Бога на пылал изумрудным светом, ускоряя и без того невозможную скорость до степени, когда воздух реаел, разрываемый на части. Люцифер, отвлечённый болью от серебра и близостью Кагэхару, лишь успел выбросить в сторону летящей туши руку. Из его пальцев вырвались сгустки чистой тьмы, принявшие форму чёрных, острых как бритва клинков. Они понеслись навстречу Варке, каждый способный прошить броню танка. Варка не уворачивался. Он даже не притормозил. Его меч описал в воздухе широкую, небрежную дугу. Встречный ветер, порождённый движением и усиленный силой Анемо, стал плотным, как стальная стена. Чёрные клинки тьмы врезались в этот ветряной барьер и… рассыпались. Их разорвало, как бумажные кораблики в урагане. Варка резко сократил расстояние. Его лицо, обычно открытое и доброе, сейчас было искажено сосредоточенной яростью человека, чьё терпение лопнуло. В его голубых глазах не было ни страха, ни сомнения. Только работа, которую нужно сделать. Меч, набравший невероятную кинетическую энергию, обрушился на Люцифера. Это не был изящный удар, не фехтовальный приём. Это было действие стихии. Как обвал. Как падающее дерево. Лезвие вошло в демона по диагонали, от плеча к бедру. Не было звука удара по плоти. Был только сильный грохоти громкий глухой хруст. Люцифер… разделился. Верхняя половина его тела на миг отклонилась от нижней, связанная лишь клочьями клубящейся, шипящей тьмы. На лице князя преисподней, впервые за всю жизнь, отразилось нечто помимо гнева. Шок. Чистый, животный шок от того, что что-то — что-то материальное, физическое — смогло нанести ему такой урон. Регенерация сработала почти мгновенно. Тьма схлынула, сомкнулась, тело восстановилось в прежней, безупречной форме. Но это была уже не та безупречность. Это была поспешная сборка. И в глазах Люцифера, теперь устремлённых на гиганта с дымящимся мечом, промелькнула тень страха. Он был напуган не болью. Не разрушением. Он был напуган тем, что в этом мире нашлась грубая, неодухотворённая сила, которая могла вот так просто… нанести ему удар. Где-то в стороне прозвучал треск веток и тяжёлое дыхание. Из леса высыпали фигуры. Они появились не из одного места — казалось, весь периметр был пронизан невидимыми тропами, по которым они шли на сигнал — на этот адский взрыв. Кадзуха и Куникудзуши были первыми, выскочившими из чащи плечом к плечу. Лицо Кадзухи было бледным, глаза метались по разрушенному саду, пока не нашли отца, опирающегося на разбитую колонну. В глазах мелькнуло слабое облегчение, тут же сменившееся холодной яростью, когда он увидел, в каком именно он положении. Куникудзуши, не отрывая взгляда от Люцифера, уже щёлкал предохранителями на револьвере, его губы были растянуты в оскале. Следом, беззвучно, как призрак, на обгоревший ствол дерева приземлился Сяо. Его взгляд пронзил пространство, высматривая остаточную демоническую энергию, пальцы сжались на древке копья. Рядом с ним тяжёлой, уверенной поступью вышел Дилюк, плащ цвета воронова крыла развевался за спиной. В его руках уже пылал огромный клинок, отбрасывая багровые отсветы на пепел. С другой стороны появились двое: Томо, его обычно беззаботное лицо сейчас было серьёзным, а рука лежала на рукояти катаны; и Леон, его взгляд был сосредоточенно-аналитическим, он быстро сканировал местность, будто вычисляя траектории и слабые точки. — ЭТО ЛЮЦИФЕР! — прогремел голос Варки. — ОН УБИЛ ПЬЕРО! Наступила секунда ошеломлённой тишины. Леон первым нарушил её, резко повернувшись к Варке, его брови взлетели вверх. —Люцифер? Сам повелитель демонов… — он сделал паузу, переваривая информацию. — Я представлял его… ну… более впечатляющим. Какой-то он никчёмный... Томо фыркнул, с нескрываемым разочарованием осматривая место "поединка". — И я. Что это за… смазливый дрищ? Где рога? Где хвост с наконечником? Где, в конце концов, эпическая аура вселенского зла? Я ожидал монстра! Но их слова тонули в нарастающем гуле. Ярость, страх, решимость — все эмоции охотников, столкнувшихся с самой сутью того, с чем они боролись годами, вырвались наружу. Сомнения, насмешки — всё это сгорело в одно мгновение, сменившись чистым, неразбавленным инстинктом. — В АТАКУ! — не своим голосом, ни секунды не думая, крикнул Кадзуха, и его клинок Иссин выскользнул из ножен. За ним, не сговариваясь, двинулись все. Это было нестройно, но ужасающе эффективно. Опыт десятков лет охоты сработал на уровне рефлексов. Куникудзуши, сжимая катану, палил из револьвера, каждую пулю он провожал в путь короткими ругательствами. Дилюк, взревев, вскинул свой меч, и пространство перед ним вспыхнуло пламенем, которое двинулось в сторону Люцифера. Сяо исчез и появился в пяти метрах выше, его копьё, усиленное силой Анемо, прочертило в воздухе смертоносный вихрь. Леон сконцентрировал всю силу своего пиро Глаза Бога в клинке рапиры. Томо, с лицом, на котором теперь не осталось и тени разочарования, лишь холодная ярость мечника, применил свой излюбленный амэгодзен. Воздух взвыл от мощи активированных Глазов Бога, засверкал от стали и магии. Казалось, сама реальность не выдержит такого сосредоточенного удара. Однако Люцифер был спокоен. Но теперь он не пытался регенерировать или атаковать. Он просто стоял, а на губах играла леденящая душу ухмылка. Ухмылка, полная бесконечного превосходства и… скуки. Он поднял руку. Не для защиты. Для жеста. Изящного, почти небрежного щелчка пальцами. И раздался Звук. Чистый, высокий, пронизывающий звук, похожий на струну арфы, которую дёрнули с такой силой, что она готова лопнуть. Звук, который не слышали ушами — он вибрировал в костях, в зубах, в самой душе. Земля ушла из под ног нападающих. Вся толпа провалилась в нечто, что нельзя было описать словами. Кадзуха сориентировался на долю секунды раньше других. Они все оказались в месте, где царил абсолютный хаос. Где пространство, время и гравитация работали иначе, чем в реальном мире. Об этом месте охотникам рассказывал Натаниэль. Демоническое логово или же замок Гоэтии. На мгновение Кадзуха поразился красоте этого величественного строения. Это был роскошный готический замок, только невероятно мрачный и бесконечный, хаотичный и постоянно меняющий свою форму. И единственный вход — тот самый, через который охотники только что сюда попали — мгновенно за ними закрылся. Осмотревшись по сторонам, Кадзуха ужаснулся ещё сильнее. В замок попало гораздо больше охотников, чем было на руинах резиденции. Здесь были все охотники. Абсолютно каждый. Все они падали в неизвестность.