Шаг во тьму

Ночь тянулась бесконечно. В королевском кабинете было тихо, только часы на стене отсчитывали каждую секунду, словно дразня его — напоминая, что время идёт, а известий от Хидзуру всё нет. Нико не уходил отсюда с самого вечера. На столе громоздились бумаги, бокал с вином давно опустел, а светильник тускло мерцал в полумраке, отбрасывая на стены дрожащие тени. Он пытался отвлечься — просматривал отчёты, проверял расчёты, листал старые письма Наоми. Но каждая строчка, каждая фраза, написанная тем мягким, узнаваемым почерком, больно резала по сердцу. Мысли о нём не отпускали ни на миг. Нико знал: операция опасна, и если что-то пойдёт не по плану, Наоми может не вернуться. К рассвету глаза начали слипаться. Он даже не заметил, как уснул, уронив голову на руки. Сон накрыл его, как ледяная волна. Он снова стоял за стойкой "Последнего гроша". Пропахший табаком воздух, липкий пол, крики пьяных посетителей. Всё было, как раньше. Он стоял с тряпкой в руке, вытирал стаканы — и слышал смех, шепот, насмешки. Никто не смотрел на него всерьёз, никто не видел в нём человека. Только пустую оболочку, бармена без имени, возможно, дешёвую проститутку. Затем смена закончилась, и он оказался в своей старой, тесной квартире. Свет в коридоре дрожал, как в кошмаре, и шаги отчима звучали всё ближе. Нико попытался запереть дверь, но замок не поддавался. Всё внутри застыло от ужаса, и в следующую секунду он закричал, рванул прочь. И проснулся. Нико резко сел, хватая ртом воздух. Пот заливал лицо, сердце бешено колотилось. Несколько секунд он не понимал, где находится. Потом взгляд упал на знакомые стены кабинета, на мягкий свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь шторы. А рядом — Рид Миллер. Он сидел на стуле у стола, с усталым лицом и тихо держал Нико за руку. В глазах его было беспокойство, смешанное с облегчением. — Всё хорошо, — сказал он спокойно, но мягко. — Это был просто сон. Нико вытер дрожащей рукой лоб. — Как ты сюда попал?.. — Ты не запер дверь, — ответил Рид, не отпуская его ладонь. — Я услышал, что ты кричишь. Решил не будить сразу. Нико отвёл взгляд. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не смог. В груди всё ещё звенело от ужаса и от невыносимого чувства одиночества. — Рид… — наконец выдавил он. — Я не могу… больше ждать. Если с Наоми что-то случится… — С ним всё будет хорошо, —увереннг перебил Миллер. — Они знают, что делают. — Ты не понимаешь, — Нико покачал головой, глядя в никуда. — Это не просто операция. Это... всё, что у меня есть. Рид сжал его руку крепче. — Тогда держись. Ради него. Ради себя. На мгновение Нико закрыл глаза. Всё тело ещё тряслось, но тепло руки Рида казалось единственным настоящим в этом утре. Снаружи рассвело окончательно — солнце медленно поднималось над городом, окрашивая стены кабинета в золотисто-розовый оттенок. А Нико сидел, всё ещё дрожа от кошмара, и впервые за ночь позволил себе просто — дышать. Некоторое время они просто сидели в тишине. Нико всё ещё тяжело дышал, но пальцы Рида, крепко сжимавшие его ладонь, постепенно возвращали ощущение реальности. Где-то за окном разгорался рассвет, и свет пробивался сквозь жалюзи полосами, ложась на бумаги, бутылку вина, и усталое лицо короля. — Ты очень плохо спишь, — негромко сказал Рид. — Так нельзя, Нико. Ты выгораешь. Нико усмехнулся, потерев виски. — Выгораю? Поздновато уже об этом говорить. У меня, кажется, давно ничего не горит. И даже не тлеет... Рид покачал головой. — Всё ещё горит. Просто ты не даёшь себе это заметить. Повисла короткая пауза. Нико потянулся к бутылке, но потом передумал, поставил ее обратно. — Иногда я думаю, что всё это вообще не имеет смысла, — тихо сказал он. — День за днём одно и то же. Пытаешься спасти этот мир, а он всё равно тянет тебя обратно в грязь. Рид чуть прищурился. — Тогда перестань думать о мире. Спаси хотя бы себя. Нико посмотрел на него — устало, но с благодарностью. Они обменялись взглядами, в которых было слишком много невысказанного. Потом Нико выдохнул и сказал почти небрежно: — Знаешь… Я ведь помню, как ты заступался за меня. Когда я был маленьким. Ты не давал меня в обиду этим сволочам… — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Ты не дал мне сломаться. Рид отвёл взгляд, поёрзал в кресле. — Не преувеличивай. Это было давно. И вообще… — он слегка усмехнулся. — Это был мой долг. — Может быть, — мягко сказал Нико. — Но тогда это значило для меня всё. Но... почему ты исчез? Рид ничего не ответил. Лишь коротко кивнул, как будто признал важность этого вопроса, но не хотел останавливаться на нем. Он поднялся, поправил воротник и, уже направляясь к двери, бросил: — Попробуй поспать хоть немного. И… если что — я рядом. Когда дверь за ним закрылась, Нико остался один. В комнате ещё стояла лёгкая дрожь после сна, но впервые за долгие недели он почувствовал что-то вроде тепла — не телесного, а того, что оставляют после себя люди, которых ты однажды назвал семьёй. Нико долго сидел в кресле, не двигаясь. За окном уже окончательно рассвело — солнце поднималось над башнями дворца, окрашивая небо в холодное золото. Всё в его кабинете казалось выжженным временем: книги, бумаги, чернильница, опрокинутый светильник. Он чувствовал себя точно так же — будто изнутри кто-то вычерпал всё живое. Он опустил голову на руки и долго сидел так, прислушиваясь к собственному дыханию. Оно было тяжёлым, неровным. В голове пульсировала мысль, простая и страшная: "я не справляюсь". Ответственность, которую он сам на себя возложил — править, защищать, принимать решения, от которых зависят жизни миллионов — вдруг показалась ему чудовищным грузом. Каждый новый день прибавлял к ней ещё по кирпичу. А теперь… теперь он понял, что его кровь — не просто кровь. В ней что-то спит. Что-то древнее, тяжёлое, чужое. И если однажды оно проснётся — он сам может стать причиной катастрофы, которую так отчаянно пытается предотвратить. Он сжал кулаки, прикусил губу до крови. Но не это пугало его сильнее всего. Настоящий ужас рождался при мысли об Эйстине. Заключался он в том, что он понял его план. В мелочах. В мотивах. В безумии, замаскированном под логику. Эйс хочет спалить всё — до основания. Очистить мир за стенами, уничтожив его. И Нико был единственным, кто догадался об этом. Единственным, кто смог увидеть за словами, улыбками и ложью — истинный смысл. Он обхватил голову руками, чувствуя, как тело пробивает дрожь. Что, если он не просто разрушит весь мир? Что, если он разрушит всё — и внутри, и снаружи стен, даже не заметив? — Господи… — прошептал Нико, но ни к кому не обращался. Он потерял веру в Бога ещё в детстве. Мысль, скользнувшая следом, была липкой, тихой, почти соблазнительной: "Если я умру, он не сможет использовать меня. Если я исчезну, всё кончится." Рука сама потянулась к столу. На столе лежал нож — изящный, с тонким лезвием. Нико взял его, медленно, будто находясь во сне. Металл был холодным, и от этого холода по коже побежали мурашки. Он долго смотрел на отражение света на лезвии. Потом перевёл взгляд на свои руки. На запястья. И в какой-то момент даже поднёс нож ближе — слишком близко. Но тут в голове всплыло одно лицо. Наоми. Тот, кто всегда смотрел на него не как на короля, не как на спасителя, а как на человека. Тот, кто верил. Кто смеялся с ним, злился, спорил, целовал. Нико выронил нож. Металл с глухим звоном ударился о пол и отлетел под стол. — Нет, — выдохнул он, закрыв глаза. — Он бы мне этого не простил. Он опустился на пол, тяжело дыша. Ладонями закрыл лицо, будто пытаясь спрятаться от самого себя. Мир всё так же рушился — но у него оставалась единственная причина держаться. Пусть ради одного человека, но жить всё ещё было зачем.

***

Толпа на площади Хидзуру бушевала под монотонный, но завораживающий голос Отто Апокалипсиса. Его речи были безупречны — выверенные, поставленные, словно каждое слово проходило сквозь фильтр самой империи. — Мы — последние хранители света, — говорил он, раскинув руки к небу. — За стенами проклятой империи — ложь, мрак и порча. Они называют себя людьми, но что остаётся от человечности, когда ты кланяешься чудовищам? Когда ты становишься их оружием? Толпа взрывалась аплодисментами. Возгласы "Слава Хидзуру! Слава Союзу!" перекрывали шум ветра. Флаги развевались, словно живые языки пламени. На крыше старой часовни, откуда открывался обзор на площадь, Кадзуха и Наоми молча наблюдалм. Их лица были освещены золотыми бликами прожекторов. — Он делает это мастерски, — произнёс Кадзуха тихо, почти с неохотой. — Поддерживает в людях страх, но при этом даёт им чувство гордости. — Пропаганда всегда работает лучше, когда страх и гордость идут вместе, — ответил Наоми, не сводя взгляда со сцены. Его глаза скользнули по толпе, по балконам, по крышам. — Но слушать его — как пить кислоту. Сцена сияла, как алтарь. Отто продолжал: — Сегодня мы чтим тех, кто погиб, защищая наш дом от войск проклятого короля! Но мы не остановимся. Мы уничтожим всех, кто несёт её след! — Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Кадзуха. Наоми прищурился. Его восприятие, обострённое ангельской силой, выхватывало аномалии в магическом поле города. И тогда он почувствовал волну движения — будто по земле под их ногами прошёл глухой рык. — Что-то происходит в южной части города, — сказал он напряжённо. — Поток энергии — мощный, но не магический. — Войска? — Да. Целая колонна. Перемещаются быстро. Похоже, кого-то ищут. Кадзуха ухмыльнулся. — Натаниэль работает именно там. — Вот именно. — Наоми кивнул. — И, судя по всему, Отто уже получил информацию о вторжении. Он просто тянет время. Кадзуха взглянул на площадь. Теперь он видел — некоторые офицеры внизу не аплодировали. Они отходили в стороны, переговаривались через наушники, передавали сигналы. — Нас раскрыли? — Пока нет. Но если Отто успеет направить к южным воротам весь гарнизон раньше, чем Нат свалит, — Наоми сжал зубы, — Ему не выжить. Кадзуха прикусил губу. — Что делаем? — Следим. Если будет нужно, вмешаемся. Наоми поднял к глазам маленький бинокль. Через линзу он увидел, как тяжёлые бронированные платформы уже сворачивали на южную улицу, за ними — отряды автоматонов Дотторе и живых солдат. С площади продолжала звучать речь: — Пусть враг дрожит в своих тенях, — вещал Отто. — Мы видим всё. Мы знаем каждого, кто ступил против света. Мы — кара небесная, спущенная на землю! Наоми закрыл прибор и тихо сказал: — Тогда пусть посмотрит, как карают настоящие небеса. Он активировал связь, передавая короткий сигнал Натаниэлю. Ответа не последовало. Только короткое помеховое шипение. — Связь глушат, — произнёс Кадзуха. — Само собой... Они переглянулись — одно короткое движение, полное решимости. Внизу, среди ревущей толпы, Отто продолжал возвышаться над людьми, не ведая, что где-то в глубине города его собственная машина уже трещит по швам.. Кадзуха кивнул — коротко и тяжело, словно согласился с приговором. По плану всё шло не идеально, но в этом и был расчет: отвлечь основные силы туда, где работал Натаниэль, и вывести его из-под удара. Пока колонны сворачивали к южным воротам, у них оставался только один вопрос — где сам Эйстин. Они внимательно всматривались в море лиц. Свет со сцены резал глаза, прожекторы бросали тени, и тысячи голов двигались в ритме речей и криков. Но среди этого кипящего потока не было того, кого они искали: ни белой повязки, ни костыля, ни ледяного взгляда, который мог бы выхватить любой шум. Эйстин будто растворился в воздухе — и это делало ситуацию ещё более опасной. Если он не в толпе, значит он либо уже на позиции, либо — и это была самая леденящая мысль — переместился туда, где будет полезнее всего именно ему. Наоми опустил прибор наблюдения и тихо прошептал: "Если он не здесь, значит он точно что-то задумал...". Он взглядом отметил, что Чун Юнь и Натаниэль уже довели туман и панику до нужного уровня. Кадзуха поднял руку — сигнальный жест. Они не могли открыто вмешиваться, пока войска не оттянулись достаточно далеко; но если Эйстин появится в другом месте, у них не будет времени на раскачку. Речь Отто оборвалась на несколько мгновений — как будто он сделал паузу специально, чтобы люди в толпе успели перевести дух, а прожекторы и громкоговорители увеличили значение следующих слов в геометрической прогрессии. Он притих, сложил ладони, и в этот момент даже воздух на площади почему-то стал тяжелее. — Двадцать лет назад, — начал он ровно, с той же холодной ясностью, — мне пришлось заключить соглашение с человеком, имя которого навсегда осталось пятном на истории империи. Его звали Каэдэхара Кагэхару. Слова попали прямо в яблочко. На тысячи лиц опустилась мгновенная тишина — кто-то нахмурился, кто-то перекрестился, некоторые даже пошатнулись. На крыше часовни Кадзуха почувствовал, как ударилось о ребра сердце; Наоми сжался, повернулся к брату. Отто не сбавлял темпа, его голос звучал теперь не как зов к действию, а как приговор. — Тогда Клан Каэдэхара поднял восстание в столице. Да, многие из вас знают эту историю: горящие улицы Белобога, рёв оружия, крики и… долгожданная расплата кровавой династии за все из грехи. Это было время крови и искупления. Кагэхару лично участвовал в штурме, и в процессе убил императорскую семью. Толпа вздрогнула. На трибунах у некоторых чиновников побледнели лица, у других напряглись челюсти — воспоминание о том, что казалось историческим фактом, превратилось в остроту слова, произнесённого в лоб. — Но есть и вторая сторона, — продолжил Отто, и теперь в голосе проскользнула искра личной обиды. — В тот день он сохранил жизнь одному младенцу. Одному. Я счёл это предательством величайшей меры. Как можно пощадить того, чья семья держала меч над нашими головами? Как можно пощадить тех, кто творил зло? Реакция на эти слова была мгновенной. Некоторые люди в толпе закричали, одни — в одобрение, другие — в недоумении. Кадзуха услышал, как где-то внизу кто-то резко выругался — знакомое имя было раной для многих. Отто покачал головой, словно пытаясь отогнать назойливую мысль, и затем перешёл к следующему, куда более страшному откровению, которое он хотел выставить всем на показ. — Я пришёл не ради того, чтобы предаваться воспоминаниям, — глаза его сверкнули под прожекторами. — Я пришёл с предупреждением. Человек, о котором я говорил — выживший младенец, — вы, возможно, знаете его как Николаcа Ренда — нынешний правитель империи. Но не он виноват в этой войне. Безусловно, он наш самый худший враг, но есть угроза куда большего масштаба... Потомок Каэдэхары. Тот, чьё имя вы боитесь произносить вслух. Его зовут — Каэдэхара Эйстин. На крыше часовни Кадзуха посмотрел на Наоми: в его глазах прочиталась смесь ужаса и понимания. Наоми, в свою очередь, сжался так, будто пытался удержать бурю чувств внутри. — Каэдэхара Эйстин, — говорил Отто, и каждое слово было отточено, как клинок, — не просто человек. У него — сердце древнего дракона. Он владеет силой, позволяющей слышать и призывать спящих. Если он пожелает — он пробудит миллионы чешуйчатых гигантов, скрытых в основаниях стен, из самой глубины камня, где они спят веками. Он сможет послать их на Хидзуру, на Сумеру, на Вали-Вейдж. Он станет тем, кто положит конец существованию человечества за стенами проклятой империи. Среди слушателей началась паника: кто-то затрясся, кто-то бросился к товарищу, чтобы схватить его за рукав; женщины закрывали лица руками. На трибунах — чиновники переглянулись, кто-то слишком поздно нашёл в кармане платок и начал вытирать лоб. Даже часть солдат, построенных у подножия сцены, напряглась, переводя взгляд то на Отто, то на городские ворота. Наоми шепнул Кадзухе, и в его голосе не было ни театральной злости, ни удивления — была только ледяная решимость: — Он сказал всё открыто. Это заявление — не просто откровение для слушателей: это вызов. Он выставил нас на прицел. — Если он знает об этом, — холодно ответил Кадзуха, — значит он либо проверил информацию, либо кто-то готов предать нас. А если у Отто есть такие сведения — значит они уже начали действовать. А Отто продолжал: — Я заключил сделку с Кагэхару, чтобы восстание приобрело локальный масштаб и не распространилось дальше. Я сделал это для того, чтобы спасти миллионы жизней. Но я не мог предвидеть, что из пепла поднимется не просто мститель, а тот, кто сможет разбудить драконов. И если это произойдёт — никакое оружие, магия или стены нас не спасут. Внизу кто-то вскрикнул: имя Эйстина загремело в воздухе, словно раскат грома. Кадзуха и Наоми оба ощутили, как весь план, над которым они работали, затрещал по швам: отвлечение войск, дым Чун Юня, работа Натаниэля — всё могло вмиг оказаться несущественным, если противник способен сделать врагом буквально каждого, кто сейчас находится в городе. — Что вы хотите от нас? — донёсся вдруг голос из толпы — грубый, дерзкий, но с ноткой паники. — Вы говорите о предательстве, вы говорите о чудовищах. Что нам теперь делать? Отто опустил взгляд на него, и в его ответе не было жалости, только холодная ясность: — Я говорю правду. И я говорю, что мы должны подготовиться. Мы должны объединиться и — если потребуется — сжечь очаги силы врага, прежде чем они разгорятся. Лучше отдать свою жизнь за мир, чем погибнуть вместе со всем миром. На крыше часовни Наоми сжал рукоять клинка так, что пальцы побелели. — Он объявил войну не только нам, — сказал он низко. — Он объявил войну самой идее, что можно жить в мире и спокойствии за стенами. Кадзуха глубоко вдохнул. — Отто выставил всё на свет. Его заявление — и правда, и пропаганда. Но зачем он делает это сейчас, когда мы уже в деле? Почему он выставил Эйстина как угрозу в тот самый момент, когда мы отвлекли войска? Наоми лишь кивнул: смысл был ясен — Отто либо торопит события, либо пытается спровоцировать именно ту реакцию, которая разобьёт их операцию. А значит — надо действовать быстрее, хитрее. Внизу толпа подняла руки в крике поддержки, и Отто с трибуны уверенно принял аплодисменты. Но в воздухе уже зияла новая трещина: публичное признание уязвимости — больше чем заявление — вызвало цепочку, которая не остановится до тех пор, пока не приведёт к столкновению. И тут из толпы с грохотом в небо вылетел зелёный всполох — как нож, вонзившийся в вечернее небо. Ракета взметнулась вверх, прорезав воздух шипящим свистом, оставив за собой тонкий хвост из искр; через мгновение она взорвалась, оставив за собой зелёное пятно, которое медленно растекалось светом по головам людей. На крыше часовни оба брата сразу поняли, что это очевидный сигнал. Вот только это не их сигнал. Кадзуха сорвался с места первым, в груди застучало: те самые ракеты — их значение простое и смертельное; ими пользовались разведчики, императорские отряды и их собственные люди в полевых условиях. Зеленая расцветка означала: "В атаку". — Это разведчики! — выдохнул Кадзуха, голос застрял в горле. Он видел, как внизу люди замерли, как часть толпы резко зашевелилась, а некоторые солдаты инстинктивно подняли головы, пытаясь найти источник. Наоми стоял недвижимо. В его взгляде не было идиотской надежды, не было внезапной уверенности — только ледяное понимание. Если это знак, если это код, который подаёт кто-то из их — значит Эйстин запустил свой план. Но где он? Их былое ощущение — что Эйстин должен быть среди людей — сейчас пахло наивностью. Он мог действовать иначе: проекция, сигнал через чужие руки, команда, запущенная на расстоянии. Вся суть его силы в том, чтобы быть невидимым. До определенного момента. Внизу началась паника: десятки людей бросились в рассыпную, кто-то криком отдавал приказы, солдаты по команде развернулись, направляя поток в сторону южных ворот. То, что раньше казалось отвлечением войск, приняло новую остроту — теперь колонны двигались по наитию, будто среди имперцев и вправду был предатель. — Это он, — прошептал Кадзуха. — Эйстин дал сигнал. Или приказал дать... Но Эйстина по-прежнему не было видно. Ни белой повязки, ни привычных бинтов —ни единого намека на него. Только ракета в небе и растущая тревога внизу. Это делало всё ещё более опасным: кто, если не он, издал такой приказ, и кому он отдал право нажать на курок? Наоми сжал рукоять клинка так, что костяшки побелели. Он пытался разглядеть в толпе хоть кого-нибудь из разведчиков, чтобы тут же его перехватить и выведать их план. Но он никого не видел. Толпа на площади заревела, как стадо, которое услышало пастуха: кто-то просто безумно кричал , кто-то орал "спасите"; кто-то, узнав сигнал, побежал по заранее выученным маршрутам, считая, что у него есть ключ к спасению. А на крыше часовни два брата стояли в холоде, и единственное, что можно было сказать с уверенностью — их план пошел по одному месту.

***

Подвал был тесным, низким, пах старой древесиной, гнилью и железом. Сквозь узкую щель под потолком пробивался свет — отсюда Эйстин видел сцену, возвышающуюся посреди площади, и фигуру Отто Апокалипсиса, облачённого в ослепительно белый костюм. Его голос, усиленный магическими резонаторами, доносился вниз приглушённо, но достаточно ясно, чтобы различить смысл. Эйс слушал вполуха. Речь была предсказуемой: победа, слава, порядок, справедливость, кровью оплаченные идеалы. Он слышал десятки таких речей, произносимых разными голосами, и каждая звучала одинаково. Даже Нико не раз приходилось говорить подобное. Только имена врагов менялись. И он всегда знал — в этих словах нет ничего, кроме искусной лжи. Он сидел на деревянном ящике, сняв бинты, — лицо вновь было гладкое, без следов шрамов. Нога вновь цела, только лёгкая дрожь в пальцах выдавала, что ткань ещё не до конца срослась. На вид он был спокоен, даже равнодушен. Но под этой маской пульсировало что-то иное — растущее, хищное нетерпение. "Почти всё готово, — думал он, щурясь на фигуру Отто. Тот говорил, жестикулировал плавно, уверенно. — Этот человек умеет быть центром внимания — даже когда вокруг рушится мир. Интересно, на что же он надеется?” Внезапно за дверью послышались быстрые шаги. Эйс не обернулся — просто лёгким движением ладони приглушил свет. Кто-то открывал засов. Эйстин не поднялся, когда дверь хлопнула и в подвал вошел Ру и капитан Наофуми. Всё как и описывал Хэйдзо: бледный, среднего роста, длинные волосы, падающие на плечи. С недовольством для себя Эйс отметил, что капитан был похож на его мать и Наоми — все же они одной крови. Вот только выглядел он довольно молодо — вряд ли ему было больше двадцати пяти или даже двадцати трёх. Свет из узкого окна полосой упал на его лицо, высветив глаза, в которых будто горело слабое бирюзовое пламя. — Привёл, как просили, — радостно сообщил Ру, расправляя плечи. — Капитан Наофуми даже не сопротивлялся. Эйс медленно повернул голову. — Отлично, — сказал он ровно, без оттенка тепла. — Закрой дверь, Ру. Мальчик послушно сделал шаг назад, задвинул засов. Когда комната снова погрузилась в полумрак, Эйс слегка улыбнулся. Это было движение губ, которое не имело ничего человеческого. — Присядь, Рей, — произнёс он. — Мы ведь не спешим? Капитан не шелохнулся. — Я предпочту стоять. Эйс кивнул — и щёлкнул пальцами. Воздух дрогнул. Там, где секунду назад был только пол, теперь стоял старый деревянный стул. И Рей, словно кто-то толкнул его изнутри, внезапно осел в него, не в силах сопротивляться. — Так-то лучше, — прошептал Эйс. — Теперь слушай. Он махнул рукой, и в щель под потолком заструился приглушённый свет. С площади донёсся голос Отто Апокалипсиса — чёткий, взволнованный, полный священной ярости. — …Они веками отравляли этот мир. Их империя — гнойная язва, где живут чудовища, называющие себя богами. Мы, народ стран Союза, — последняя стена, отделяющая человечество от гибели! Рей попытался отвести взгляд, но Эйс положил руку ему на плечо. — Не отворачивайся, — тихо сказал он. — Слушай внимательно. Каждое его слово — это молитва к смерти. Рей ощутил, как холодная дрожь прошла по телу. Рука Эйса была тяжела, будто железная, и от прикосновения по коже пробежали мурашки. — Знаешь, что самое интересное, Рей? — произнёс он. — Когда он говорит о монстрах… он ведь прав. Только ошибается в том, где искать этих монстров. Эйс слегка наклонился, и шепот коснулся уха Рея: — Они не за стенами. Они — внутри. В каждом человеке, кто слушает его сейчас и кивает. В каждом, кто верит в "долг" и "славу". В каждом, кто ради идеи готов сжечь мир. Он отпустил плечо и прошёлся по подвалу. Ру стоял в углу, не смея даже дышать. — Ру, — мягко произнёс Эйс, не оборачиваясь, — запомни этот голос. Это голос власти. Голос того, кто уверен, что имеет право решать, кто должен жить. Мальчик кивнул, его губы дрожали. Отто наверху продолжал речь. Его слова о предательстве, войнах, грехах империи сливались в сплошной гул. И с каждым словом на лице Эйса появлялась всё более странная улыбка — не злая, но изломанная, будто он слушал прекрасную музыку, звучащую прямо из чрева ада. — Двадцать лет, — прошептал он. — Он повторяет эту ложь двадцать лет. И вот, наконец, они готовы поверить ему до конца. Тогда я смогу начать. Он резко повернулся к Раю. — Скажи, капитан, — холодно произнёс он. — Ты ведь веришь в него? В этого человека, что говорит о мире и правде? — Нет, — хрипло выдохнул Рей. — Но я верю в порядок. Эйс засмеялся. Смех его был тихим, но от него у Ру свело живот. — Порядок, — повторил он. — Прекрасное слово. Знаешь, как пахнет порядок, Рей? Он подошёл к стене, коснулся её ладонью. Камень затрещал, и из трещин потянулся зелёный пар, похожий на дыхание живого существа. — Пахнет гнилью. Потому что порядок — это просто мёртвое тело, которое притворяется живым. Он повернулся снова к Раю, глаза вспыхнули. — А теперь слушай дальше. Мы почти дошли до самого интересного. Наверху голос Отто стал громче: — …и всё же, среди всех чудовищ, есть одно имя, что должно быть проклято. Каэдэхара Кагэхару — человек, открывший двери ада. Он и его сын — проклятие, что должно быть стерто с лица земли! Эйс рассмеялся снова, уже громче, глухо, с надрывом. — Вот и я дождался своего момента славы. Слышишь, Ру? Они помнят нас. Мальчик отшатнулся, впервые глядя на Эйса с ужасом. — Не бойся, — прошептал Эйс. — Это всего лишь правда. Просто она слишком громко сказана. Он подошёл к нему, положил ладонь на его щеку. — Смотри, Ру, запомни этот день. Сегодня ты увидишь, как рушится ложь. Или нет... Смотря как тебе повезет... И в ту же секунду воздух дрогнул — будто где-то далеко разорвалось небо. Зелёный отблеск скользнул по лицу Эйса. Он улыбнулся. — Пора, — сказал он, и в его голосе не было ни ярости, ни восторга — лишь ледяная уверенность. — Всё идёт по плану. Площадь ревела. В криках толпы, в грохоте сапог, в свисте сигнальных ракет всё смешалось в один дикий, оглушающий гул. Из окон подвала Эйстин видел, как по лицам людей расползается паника — кто-то бежал к воротам, кто-то пытался прорваться к сцене, где Отто всё ещё стоял, ослеплённый прожекторами, как насекомое под светом лампы. Эйс прищурился, наблюдая за этим. На его лице появилось нечто похожее на весёлое удивление. — Смотри, Рей, — произнёс он тихо, — как быстро рушится порядок. Едва запахнет страхом — и вот уже твои солдаты разбегаются, забыв, как зовут командира. Рей молчал. Он стоял, сжав кулаки, не в силах отвести взгляда от лица Эйса. — Знаешь, в чём мы с тобой похожи? — продолжил тот, словно рассуждал вслух. — Мы оба умеем убивать без ненависти. Просто потому что должны. Но есть одно “но”: я хотя бы не притворяюсь, что это во имя добра. Он поднял нож со стола — тонкое лезвие, отливавшее тусклым зелёным светом. — Осторожно, — хрипло сказал Рей. — Что ты задумал? — Как что? Грандиозную бойню в Хидзуру, разумеется, — ответил Эйс. Он резким движением провёл лезвием по предплечью. Кровь выступила мгновенно, густая, почти чёрная. Но вместо того чтобы падать на пол, капли заискрились, будто изнутри в них попала молния. Воздух вокруг задрожал, загудел, свет в подвале стал зеленоватым, тягучим. Рей отшатнулся, рука потянулась к клинку на поясе. — Прекрати! — крикнул он, но Эйс не слышал. Искры стали вспыхивать по всему телу. На коже появились трещины, будто под ней что-то вырывалось наружу. Изо рта сорвался сдавленный хрип — или смех, уже невозможно было различить. — Ты… чудовище, — прошептал Рей и бросился вперёд, обнажая меч. Он не успел сделать и трёх шагов. Вспышка — ослепительно белая — разорвала подвал, потолок рухнул, а за ним и весь дом. Из облака пыли и дыма поднялось нечто огромное. Чёрное, словно обсидиан, тело, покрытое пластинами, которые переливались зеленовато-золотым отблеском. Из груди монстра вырывалось ровное дыхание, тяжёлое, будто ветер гнал шторм. Глаза — две раскалённые огненные бездны. Эйстин больше не был человеком. Крылья расправились с таким грохотом, что рухнули соседние дома. Ветер от взмаха разметал толпу, как траву под ураганом. Люди кричали, солдаты стреляли в него, что было абсолютно бесполезно. Пули звенели о чешую, отскакивая, как дождь о камень. Отто стоял на трибуне, замерев, как статуя. Даже его безумие не спасало от ужаса. Он успел только выдохнуть: — Невозможно… И в следующую секунду над сценой сомкнулись огромные челюсти. Дракон одним махом сожрал Отто. Толпа взвыла. Кто-то бросился к воротам, кто-то падал на колени. Над ними висел чёрный дракон, развернувший крылья, словно занавес ночи. Он взревел, и звук этот разорвал небо — низкий, нечеловеческий, древнийи до безумия жуткий. Пламя хлынуло по улицам. Камни плавились, воздух дрожал, люди горели, не успевая закричать. Солдаты пытались строиться, но их сметало одним взмахом хвоста. "Вот так и выглядит финальный акт Хидзуру — огонь и ужас..." — подумал Эйс, взирая на обожжённые руины.