Беглянка

У Карен редко бывал повод о том, чтобы подумать о своей внешности. Во многом потому, что она была всеми считалась красивой, знала об этом и нередко этим пользовалась, чтобы достичь своих целей. Даже когда по приходу домой она превращалась в клишированную "серую мышку" из подростковых комедий, — с лохматыми волосами, в очках, без макияжа и в по нелепому оверсайз-одежде, — она всё равно чувствовала себя "красивой", потому что потом через окно пробирался грациозный дьявол, или через дверь приходил симпатичный адвокат, и он весь вечер перед самым сном они осыпал её комплиментами и поцелуями. С Мэттом было легче не поддаваться сомнениям насчёт внешнего вида, потому что какой бы Карен не представала, он всё равно чуть ли не поклонялся её красоте, которую сам не мог узреть. И всё же, ему нравилось всё до мельчайших деталей. Работа и выход на публику заставлял Карен следить за собой как следует, так что перед тем, как выйти из квартиры, она хорошенько прихорашивалась и снова была общепризнано привлекательной красоткой. Только вот холодный, морозный и снежный декабрь подошёл к концу, и наступил слякотный влажный январь. Первый за полвека снег в Сан-Франциско растаял, начались дожди, повсюду была грязь. И всего один день неправильно подобранного гардероба стоил Карен тем, что она на всю неделю слегла с плохим самочувствием. Может простуда, может грипп. В общем, врачебного вмешательства не требовалось. Карен взяла больничный и приступила к долгой борьбе с заложенностью в носе, кашлем, ознобом, больным горлом и температурой. Понятное дело, что в таком состоянии не то что почувствуешь, но и выглядеть будешь как дерьмо. Это Карен не беспокоило. По-настоящему она обратила внимание на саму себя только, когда уже выздоровела и готовилась вернуться в редакцию. Она вышла из душа, рукой вытерла запотевшее зеркало, и ей открылось её отражение. Ну, на первый взгляд, всё такая же обычная Карен Пейдж, разве что только вся мокрая. Но она присмотрелась к себе и даже отложила полотенце, чтобы внимательно изучить саму себя. Мешки под глазами с годами стали более выраженными, морщинки на лбу и под крыльями носа глубже, выпуклые бесцветные родинки над губой и бровью выразительнее. И вообще, она никогда не задумывалась, насколько у неё много родинок по всему телу. И шея какая-то слишком длинная, и гортань как-то слишком торчит, и плечи широковаты. На коленках и локтях кожа ещё более дряблая и морщинистая. Она совершенно точно поправилась, хотя вроде как соблюдала прежнюю диету, которая не портила ей фигуру порядком десяти лет. Может так на ней сказался стресс? Карен выгнула спину, что лучше рассмотреть живот и поняла, что он кажется вздулся. И, кажется, совершенно точно не по циклу. На всякий случай, она ещё раз ощупала всю себя и поняла, что вряд ли это набор веса. Она заметила, что всю неделю у неё надувался живот, но почему-то она списывала это на ещё один эффект от её недавней лёгкой болезни. А сейчас она запаниковала, потому что вспомнила, что пропустила свою ежегодную медицинское обследование.

***

Много лет назад, когда Карен устраивалась на свою первую работу после побега из Фаган-Корнерс, ей пришлось пройти медицинское обследование. У неё на то было, помимо просто удостоверения для работы, две важных причины. Первая, она была восстанавливающийся наркоманкой, пускай и с небольшим стажем в один год. Только Бог знал как запрещённые субстанции сказались на её организме. Вторая, наследственный риск рака. Рак яичников — один из самых коварных, его крайне сложно спрогнозировать на ранних стадиях, когда его можно излечить без крайних мер. Обычно, самой действенной профилактикой считается деторождение. Вот только Пенелопу Пейдж не спасло то, что у неё было двое детей, и в сорок с небольшим, она умерла на больничной койке. По материнской линии точно рак был у бабушки, у тёти и у одной из дальних кузин. И потому в подростковом возрасте самым главным кошмаром для Карен стала возможность узнать, что у неё уже неизлечимая стадия. Каждый год она проверялась у врача, и каких-то серьёзных заболеваний обнаружено не было. Ей назначали профилактику, когда в ходе анализов выявляли эту генетическую предрасположенность, но ничего пугающего или экстремального. Теперь Карен самой было сорок с небольшим, и по всей видимости, её риски были ещё выше: детей-то у неё так и не появилось. Поэтому когда у неё наконец-то в голове щёлкнуло, что в прошлом году она совсем позабыла о своей ежегодной традиции полностью обследоваться, её накрыла паника. Это ещё не говоря о всём том стрессе, что ей пришлось пережить за последние лет двадцать. Это точно было открытыми воротами для страшной болезни, которая отняла у Карен её маму. На пути в больницу, Карен всё никак не могла выпустить из руки мамин кулон. Последний артефакт, к которому Пенелопа когда-то прикасалась и который сохранился у Карен. Мама подарила ей это украшение, когда уже лежала в больнице. У кулона не было долгой истории: его маме подарил отец где-то через год после их знакомства. Но для Пенелопы Пейдж, в девичестве Аркхэм, этот подарок представлял собой огромную ценность. Она сама была из мест гораздо более дремучих и мрачных, на самом севере штата, где такие вещи могли достаться разве что только по наследству от бабушек, что успели застать 19-й век. Там не только был более суровый климат, но и нравы, потому люди оттуда, откуда прибыла Пенелопа, были не слишком сентиментальны. Пенелопа не привыкла к подаркам, особенно на какие-то даты помимо Дня Рождения и Рождества. К тому же, по меркам времени, подарок был достаточно дорогой. Отец соскрёб свою скромную зарплату преподавателя химии и тем самым проявил особенную верность будущей супруге, а вместе с тем то стало выражением бесконечной любви. Что-то, что Пенелопа не могла найти на маленькой родине и что долгое время не появлялось в её новой жизни в южном Вермонте. Бесконечное выражение любви. Вот что таилось в этом маленьком кулоне. Конечно, Карен до последнего пыталась убедить маму не отдавать этот кулон ей. Тогда ещё было тяжело смириться с тем, что счёт идёт на недели. Ей хотелось верить, что мама поправится. Но этого не произошло. Пенелопа долго искала любви, нашла её, сохранила в форме этого неприметного на первый взгляд подарка, а затем передала своей дочери, в надежде, что её судьба сложится иначе... И что теперь? Ни любви, ни дома, ни здоровья. Ну, по крайней мере, пока именно так выглядела картина её мира: пока она записывалась на обследование, пока его проходила, пока возвращалась домой. Результаты должны были прийти на следующий день ей на электронную почту, и все следующие часы Карен провела в состоянии паранойи у себя на диване, накручивая себя всё сильнее и сильнее. Я больна. Я умру. Я больна. Я умру. Что я буду делать? Что она будет делать, если результаты обследования будут чудовищно ужасными? Даже в состоянии паники, Карен сохраняла прагматизм, строила план, стратегию. Если завтра она действительно узнает, что медленно, но верно умирает, то что Карен сделает с этой информацией? Первой же мыслью у неё промелькнуло всего четыре буквы: Мэтт. Она соберёт вещи и тут же полетит в Нью-Йорк, будет на коленях просить прощения и умолять больше никогда не оставлять её одну, потому что сама она с этим не справится. Она точно предугадывает какие эмоции её охватят: страх, обида и вина. Стандартный набор, двукратно увеличенный. И действительно, у неё больше нет никого, с кем она могла бы поделиться этой ужасной новостью и никого, на кого она могла бы положиться в такую трудную минуту. Да, он закрылся от неё в критический для них обоих момент и у него не было сил её поддержать. Но Карен точно знала, что у Мэтта первым приоритетом в жизни была её безопасность и благополучие. Это его единственная клятва, которую он покорно выполнял, даже если его личные отношения с Карен были подорваны. Если он узнает, что ей грозит смертельная опасность, но не отойдёт ни на шаг от неё. Но не может же она его просто так застать его такой новостью. Карен не может просто ввалиться к нему на порог и заявить "Эй, я больна раком, мне очень плохо и я снова перекладываю на тебя ответственность за мою ментальную стабильность". Она не будет использовать Мэтта как подушку для слёз. Он гораздо больше, чем это. Но всё же, она чувствует, что будет в нём нуждаться, если все эти подозрения обернутся правдой. Поэтому его нужно предупредить заранее. И она клянётся, что готова написать ему СМС. Пока звонить ещё страшно, но напечатать текст уже не кажется такой большой проблемой. Она уже открывает переписку с ним, как вдруг телефон вибрирует и ей приходит пуш-ап уведомление. "Я всё дочитал".

***

Фрэнк. Он знает, что она в сети, так что просто проигнорировать его сейчас не выйдет. Но ему-то она уж точно не скажет о том, что её почти колотит от ужаса от возможности того, что она серьёзно болеет. С ним она притворяется также, как притворяется со всеми остальными. Если она попробует ему открыться, он неправильно это расценит. Ей такие проблемы не нужны, у неё и так их достаточно. Она собирается с духом и открывает переписку с Фрэнком.

Так быстро? (17:45)

Наверное, мне просто гораздо интереснее читать про

китобоев, чем про французские виселицы. (17:46)

Скажи честно. Ты ведь уже читал Моби Дика, не так ли? (17:46)

И он тянет с ответом. Усердно печатает. Три точки никак не перестанут мигать. Проходит целая минута прежде чем наконец-то Фрэнк отправляет сообщение гораздо короче того, что можно было бы за это время написать.

Да (17:47)

Я в беде? (17:47)

По идее, тут должен был быть момент, где Карен должна посмеяться. Но она не посмеялась. Её голова всё ещё гудела от ужасной мысли о возможности неминуемой смерти, что тенью нависла над ней, давила ей на плечи, прижимала ближе к земле.

Что ж ты сразу не сказал? Я бы порекомендовала что-то другое (17:48)

Не важно (17:48)

Перечитывать тоже полезно. Можешь не извиняться (17:49)

Карен быстро напечатала при виде ещё одних долгих мигающих трёх точек, после которых, очевидно, следовало бы извинение. После этого точки исчезли. Прошла ещё одна минута, прежде чем пришло новое сообщение.

Так и что теперь? (17:50)

Я имею в виду, по той же схеме? (17:50)

Я думаю, что тебе стоит сравнить опыт прочтения тогда и сейчас (17:50)

Когда ты читал это в прошлый раз? (17:50)

Где-то лет 7 назад. (17:50)

Кажется, это было незадолго до Микро (17:51)

Окей (17:51)

Расскажи мне где ты это читал тогда. И где ты читал сейчас (17:51)

Оба раза в своём укрытии (17:51)

То есть, это два разных укрытия. Но всё равно. (17:52)

Как долго ты читал тогда? (17:52)

Мне кажется, я даже не дочитал тогда (17:52)

Наверное, поэтому сейчас закончил быстрее (17:52)

Почему ты вообще выбрал эту книгу для чтения в первый раз? (17:53)

Она просто валялась в квартире, которую я снимал тогда (17:53)

Осталась от прошлых жильцов, думаю (17:53)

И как твоё второе чтение отличается от первого? (17:53)

По крайне мере, я понял о чём книга (17:53)

И о чём же она? (17:54)

Мне кажется, я заметил паттерн в твоих рекомендациях (17:54)

Фрэнк точно не был глупым. Напротив, он проницательный, внимательный к деталям, читает людей как открытую книгу, даже если чтение самих буквальных книг вызывает у него трудности. Он просто чувствует такие вещи, чужие эмоции. Есть что-то ироничное в том, что Каратель, не задумывающийся о истории и причинах тех, кого он убивает, обладает такой способностью. Способностью, которая, напротив, должна помогать ему понять, что не каждый заслуживает смерти. Что в каждом есть крупица света. Что каждый может искупить грехи. Но это не помогало. И всё же, Фрэнк был эмпат на каком-то почти сверхъестественном уровне. Возможно, он списал выбор первой книги как на что-то бессознательное, простые ассоциации и подавленные чувства. Но второй книгой была история об одержимости, о мести. Про безумного капитана корабля, стремящегося отомстить чему-то необъятному, неуловимому, чему-то, что больше чем он сам. Месть ослепительна настолько, что цель кажется невыполнимой, но стремление её добиться столь сильно, что в итоге губит корабль, экипаж и самого капитана. И единственный, кто пережил столкновение с китом, — сирота с до нелепого библейским именем, начинающий своё путешествие из Манхэттена. Конечно, у Карен был паттерн. Настолько яркий, что третьей её рекомендацией стал бы, скорее всего, "Франкенштейн" Мэри Шелли, чтобы чуть смягчить негативный намёк "Моби Дика". История про нечто, что все называют монстром, и что в самом деле человечнее своего создателя, и лишь под тяготами обстоятельств, непринятия и жестокости, превращается в то, чем его считали. Он долго и усердно что-то печатал. Видимо сообщение будет большим. Поэтому Карен ждала. Ей даже стало интересно, какая у него реакция, раз уж он догадался. По тексту было сложно определить эмоцию. Может поэтому он не позвонил? В этом была некая интрига. И Карен поймала себя на мысли, что это помогает отвлечься от утренних переживаний. Ну, хоть что-то. Но внезапно точки прекратили мигать. И вместо длинной тирады, которую так предвкушала Карен, появилось несколько коротких сообщений.

Думаю, мне ещё нужно осмыслить всё это (17:57)

Я попробую сформулировать мысль позже (17:58)

Скорее всего завтра. (17:58)

Хорошо (17:58)

Буду ждать (17:58)

И она отложила телефон в сторону. Интересно, что он там ей собирался такого написать? Воспротивился бы он очередному тонкому намёку на то, что ей не нравится его персона Карателя? Или может спросил к чему это всё? В чём конечная цель этих намёков? Конечная цель этих намёков, как бы грубо это не звучало, чтобы он от неё отстал. Не в плане совсем оборвал контакт, а вот именно чтобы не питал ложных надежд. Это ему ни к чему. И ей ни к чему. У неё есть проблемы по важнее. Наконец-то она вспомнила, зачем вообще достала телефон. Она хотела написать Мэтту о том, что боится, мол, у неё смертельная болезнь. С другой стороны, стоит ли его тревожить раньше времени? И стоит ли вообще его тревожить? Мэтт бы воспринял это близко к сердцу, не спал бы ночами, возможно, даже позволил бы себе немного эмоций, будто это он сам заболел. Но опять же, Карен ещё ничего не знает наверняка. Ей нужно дождаться результатов обследования, а потом уже предпринимать какие-то действия. Вообще, ей показалось это таким неправильным — использовать своё здоровье как повод для того, чтобы вернуться. У неё было столько других веских причин, чтобы наконец-то перестать отгораживаться. И всё равно, она предпочитала сидеть здесь в тесной квартире в Сан-Франциско и в полном одиночестве, не зная с кем поделиться, чем отправится домой и всё исправить по-настоящему. Прошёл год с лишним. А страх всё никак не расцеплял хватку у неё на горле и сжимал только сильнее. За что ей всё это?

***

Поговаривают, что благодаря снам можно видеть другие реальности. Миры, соседние тому, в котором мы живём, где всё отличается, но не слишком. Почти также, как Сан-Франциско от Нью-Йорка. Карен редко снились не воспоминания, а именно что совершенно новые сны. Отчасти, ей даже не нравилось всё, что предлагало совершенно иной сценарий её жизни. Потому что в большинстве случаев, во сне её жизнь была... Лучше. Во многих аспектах. Сегодня ночью ей приснилась мама. Живая и здоровая, она сидела перед Карен за столом в кофейне. Вся покрытая морщинками, уже седели волосы, светлые зимние одеяния. По сюжету сна было трудно определить, что происходило, но кажется, что мама приехала навестить её в Нью-Йорк. И по идее, сон должен быть радостный. Вот она, любимая мама, сидит перед ней, улыбается и смеётся. Но всё вокруг серое, за окном дождь, лампы в кофейне бледным светом освещают и без того неяркое помещение. Кофе в кружках чёрный как тьма, кресла ободраны. По небольшим деталям, можно было восстановить картину этого мира. Во-первых, Пенелопа Пейдж поборола болезнь и почему-то осталась в Вермонте, пока Карен всё равно оказалась в Нью-Йорке. Но не было ни года наркотиков, ни смерти Кевина, ни отречения отца. Она закончила колледж, нашла более-менее подходящую работу по профессии, что-то связанное с книгами, и перебралась в Нью-Йорк. При внимательном рассмотрении можно было понять, что это Square Diner, кофейня в Трайбеке, где Карен когда-то устраивала встречи с Беном. Стало понятно, отчего этот сон, несмотря на свою позитивную ноту, казался столь неправильным. Карен оказалась в Нью-Йорке не в ходе отчаянного побега, а чтобы преследовать карьеру. Она никогда не сталкивалась с финансовыми махинациями Union Allied и ей на выручку никогда не приходили два адвоката, который начали свою практику только семь часов назад. Она не получила наставлений ветерана журналистики, который помог ей раскрыть её неведомый ей самой талант. И было не похоже, чтобы её жизнь в Нью-Йорке хоть сколько-то была интересной. Конечно, беседу во сне было трудно рассказать, но Пенелопа пыталась разузнать как у её дочери жизнь, а Карен лишь отмахивалась стандартными фразами и было понятно, что жизнь у неё никак. Ничего не происходит. Она просто... Живёт. Серой, обычной и непримечательной жизнью. Никаких опасностей, никаких приключений. Нет ни душевных ран, ни страхов, ни болезненных воспоминаний. Всё просто, однообразно и скучно. И видимо, задумавшись обо всём этом, Карен выдала своё истинное настроение. Во сне было не стыдно показать маме, что она, кажется, несчастлива. Потому что во сне мама никогда не умирала, и во сне Карен даже не подозревала, что её жизнь где-то в другом мире развернулась совершенно иным образом. — Что такое, милая? — сочувственно спросила Пенелопа. — А вот ты довольна тем, как сложилась твоя жизнь? — вдруг спросила Карен, опустив взгляд на собственные руки, сложенные в замок. — А ты не довольна своей? — Не знаю, — пожала плечами. — В последнее время мне кажется, будто чего-то не хватает. — Не уверена, что до конца понимаю, что ты имеешь в виду. — Не знаю, я как будто... Как будто не было в моей жизни правильных людей, людей, которые бы открыли мне глаза на то, чего я действительно хочу. Или чего-то такого не произошло, что помогло бы мне самостоятельно к этому прийти. И эта мысль она у меня в подкорке сознания, постоянно возникает и не даёт покоя. Я не чувствую, что понимаю, что именно делаю со своей жизнью. И как будто уже слишком поздно, чтобы что-то менять. Поэтому я... Поэтому я спрашиваю у тебя. Нет ли у тебя такого же ощущения? — Что ж, такие мысли приходящие и уходящие, — хмыкнула Пенелопа. — Там, откуда я родом, я бы наверняка до сих пор была бы несчастна. А я женщина простая, старомодная. Мне для счастья многого не надо. У меня большой дом, в тихом городке, спокойно и мило, слегка мрачновато, но в сравнении с тем, что было в моём детстве, просто волшебство. У меня неплохой бизнес. Особенно он неплохо пошёл с тех пор, как наконец-то открыли этот чёртов лыжный курорт, — посмеялась. — Я сама себе начальник, и мне хватает на жизнь. Я занимаюсь тем, что мне нравится, и хотя порой кажется, будто я могу делать больше, я поняла, что меня достаточно. И этого достаточно. Ко всему прочему, у меня появилось два прекрасных ангела, которых я люблю и которыми горжусь. — И ты совсем не чувствуешь себя так... Будто застряла там? В Фэган-Корнерс? — Но сейчас же я здесь, в Нью-Йорке, не правда ли? — хихикнула она. — Я сама выбрала такую жизнь. Поверь, захотела бы я сбежать, твой отец давно бы увёз меня на другой конец света. Но мне нравится пригород. Ну и буду честна, я думаю, если бы не я, Фэган-Корнерс давно бы стал заброшенным. Разве это не восхитительно само по себе, знать, что твоими усилиями был спасён целый городок от забвения? — А как же эти лотерейные билеты? — Так их скупала половина штата! — рассмеялась она, всплеснув руками. — Ну, ладно, хотелось немного лёгких денег, чтобы упростить тебе и Кевину поступление в колледж. Я сама высшего образования не получила, потому что как бы хорошо дела не шли, денег было недостаточно. А так хоть у вас была бы возможность. — Всё так просто? — горько усмехнулась Карен. — Всё так просто, — подтвердила мама. — Но ты бы знала, как сложно этого было добиться. Даже не знаю, как тебе это объяснить. Помнишь, когда ты маленькая была, у нас на участке росла туя? — Помню. — Вот её я сама посадила. Казалось бы, ну чтобы просто было красиво и цвело всё. Это не моя первая попытка была. Там и почва, и полив, и удобрения, и подстригать это дело надо. А потом ещё всё оставшееся время ухаживать. Вроде просто, а сколько времени и сил было потрачено. — Проще как будто было бы не мучаться с этим деревом, — дёрнула бровями Карен. — Возможно, но зато мы её наряжали каждый год на Рождество и наш участок был самым красивым в городе, — напомнила Пенелопа. — И летом, когда было тепло, а иногда и вовсе жарко, всегда был тенёк. А ещё Кевин обожал прятаться под этой туей. И везде был этот прекрасный хвойный запах. — Я помню, я пару раз сорвала веточки для аппликаций в начальной школе. Все остальные делали их из бумаги и картона, а я решила из всяких природных штук смастерить. Получала пятёрки с плюсом, — вспомнила она. — Вот видишь? Вроде глупость какая-то, а сколько воспоминаний. А теперь представь, если бы я решила плюнуть на эту тую после первого раза, как она у меня не выросла как следует? И так со всем в жизни. — Да уж... И на этом сон резко обрывался.

***

Госпожа Удача снова была на её стороне. Результаты медицинского обследования не выявили ничего подозрительного. Единственная причина странностям, на которые Карен обратила внимание — стресс, совсем немного того, что она в последнее время налегла на сладкое и то, что ей уже сорок с чем-то. Всё так просто. Даже было немного обидно, что у неё не было серьёзного повода связаться с Мэттом. Точнее, повод был, повод был "я люблю тебя", но если чему Карен и научилась за столь долгое время, так это тому, что любви недостаточно. Поэтому эта идея ушла в забвение также быстро, как и появилась. Но вот сон... Сон не давал ей покоя. Прошло так много лет, появилось так много воспоминаний, тёплых и не очень, что Карен с большим трудом могла припомнить своё время в Фэган-Корнерс. Её вдруг охватила ужасающая мысль, что она совершенно не помнит маму или Кевина до того, как всё в их жизни перевернулось. Как будто мама всегда была на больничной койке, а Кевин всегда был в перевёрнутой машине. В те последние годы, она искренне ненавидела Фэган-Корнерс, но ведь когда-то ей там было хорошо. У неё было неплохое детство, такая неуловимая мысль, без конкретики, но она точно помнит, что когда-то жизнь в маленьком городе была беззаботной, спокойной и хорошей. Она всегда вспоминала Фэган-Корнерс как место мрачное, заснеженное, холодное. Но ведь там было тоже тепло, там тоже светило солнце, там тоже зеленела трава, а небо было голубым. И когда-то там, на участке, росла туя. Или не росла? Её это так беспокоило, насколько её воспоминания целостны, насколько правдивы, что она даже не заметила, как стала набирать номер отца. Во время Щелчка, когда пропала половина человечества, Фэган-Корнерс вымер. Как оказалось, даже этот город был всё-таки не вечен. Отца ужасная участь обошлась, но было ясно, что в городе оставаться больше было нельзя. Где-то в это время, он решился на отчаянный шаг попробовать восстановить контакт с дочерью. То есть, он всегда был. Они звонили друг другу на праздники, пересылали друг другу что-то по почте, папа иногда присылал ей деньги, когда она была совсем в финансовой яме, но общение было столь отстранённым и холодным, к тому же исключительно по телефону и в письмах, что казалось, что эту брешь уже никогда не восстановить. А потом папа приехал в Нью-Йорк, впервые увидевшись с Карен с момента её отъезда 10 с лишним лет назад. Карен познакомила его с Мэттом и Фогги, с Эллисоном, провела с ним всё своё свободное время и согласилась общаться с ним почаще. Вскоре, отец переехал в Монреаль, где ему предложили работу на заводе. Он отдал ей те немногие сохранившиеся вещи из Фэган-Корнерс, и те незаметно интегрировались в интерьер офиса "Нельсон, Мёрдок и Пейдж", её квартиры, а потом квартиры Мэтта. Карен даже навестила его в одно Рождество, но с тех пор они общались разве что опять по телефону или, к счастью, по видеосвязи. Конечно, показалось, что лёд тает. Отец простил Карен, в действительности, давно простил, просто ему было слишком стыдно и страшно, чтобы пытаться снова стать частью её жизни. Вот от кого у Карен была эта дурацкая черта.. Но раны были слишком глубоки, а времени прошло слишком много, чтобы по-настоящему восстановить эти отношения, разрушенные холодной весной 2004. Тем не менее, теперь Карен не боялась звонить отцу не только по праздникам. — Карен? — удивился отец. — Что-то случилось? — Эм, нет, папа, просто... Я могу задать глупый вопрос? — неуверенно пробормотала Карен, кусая ногти. — Кхм, я имею в виду, конечно, — также неуверенно пробормотал отец. — А у нас же на участке... Кхм... Росла туя? Ну, знаешь, когда... Да... Отец выдержал очень долгую паузу, задумавшись. Он прочистил горло, громко сглотнул, ещё немного прозаикался, прежде чем ответить. — Эм, да, росла, — с какой-то мрачной ноткой произнёс он. — Перед домом, эм, по тропинке к закусочной. А зачем ты спрашиваешь? — Просто так, — усмехнулась Карен. — Кое-что уточнить. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — Да, я... Просто кое-что напомнило и я была не совсем уверена, вот и всё. Волноваться не о чем, правда. В действительности волноваться было о чём. Она жила скучной, серой, обыденной жизнью из своего сна. Только ни мамы, ни Кевина не было рядом.