Беглянка

Несмотря на внушительное резюме расследователя, что в газете, что в юридической фирме, Карен дали позицию самого обычного репортёра и давали немного писать колонки. В сущности, низвели её опыт до простого и безвкусного освещения новостей, которые не требовали серьёзного расследования, поисков улик и раскрытия важных правд и неправд. Daily Globe и так дали ей слишком много привилегий, благодаря рекомендациям Эллисона, так что Карен даже не думала о том, что просить переквалифицировать её на должность поинтереснее. К тому же, в этом было что-то успокаивающее. Никакого стресса, никакого давления, никакой опасности. Сиди за столом, печатай на компьютере в своё удовольствие, иногда обзванивай кого-то для комментариев, а потом иди домой. И хотя иногда зуд в руках требовал вцепиться в какую-нибудь запутанную загадку, мозг вечно напоминал ей о том, что пора остепениться. Её почти что экстренный побег в Сан-Франциско и так сильно ударил по финансам. Она жила на съёмной квартире. Опять. Минимум собственных вещей, максимально много чужих. Аренду ей подсбили, опять же благодаря хорошему слову, которое замолвил за неё Эллисон, но всё равно было тяжело. Сложно было представить, что ещё несколько месяцев назад у неё мог появится свой собственный дом, где всё принадлежало бы ей. Правда, с одним важным нюансом, но всё же свой дом. Теперь она не могла оставаться в Нью-Йорке. Это насмешливое "Привет, Карен" продолжало преследовать её в кошмарах. Был целый пласт причин полагать, что она опять во всём виновата. Пойндекстер был крайне пунктуален в своих злодействах, и его провал с убийством Карен много лет тому назад, окончательно разрушил его жизнь и психику. Она должна была получить пулю. Она должна была истекать кровью на тротуаре. Она должна была умереть. Но Госпожа Удача не только защищала саму Карен, но и всячески напоминала о цене, которой ей эта самая удача достаётся. Ценой жизни других. Самое страшное в потере Фогги было то, насколько быстро она смирилась. Люди так часто умирали у неё на руках и, как она считала, по её вине, что когда гроб наконец-то опустили под землю, она перестала что-либо чувствовать. И это её напугало до такой степени, что она захотела разрыдаться. Но что ещё страшнее, так это то, что у неё не получилось. Больше не было ни слёз, ни сил плакать. И ей пришлось принять это разрастающееся чувство пустоты внутри неё, столь чудовищное в своей сути, что она просто не могла смотреть на себя в зеркало. В Нью-Йорке слишком многое напоминало о Фогги. О том, кем он был для неё. Он был её другом. Он был её бизнес-партнёром. Он был её семьёй, её братом. Человек, который умел вытащить её в бар в моменты, когда она считала, что ни за что не выйдет из дома. Человек, который смешил её до коликов в животе своими колкими замечаниями и глупыми каламбурами. Человек, который всегда знал чем её утешить. Никогда не осуждал. Всегда старался быть рядом. Его не стало и как только его похоронили, она перестала что-либо чувствовать. Как будто всех этих лет вовсе не было. Как будто они никогда не дружили, никогда не делили горечь и радость вместе. Как будто Фогги вовсе никогда не было. И она просто не могла этого вынести. Офис, бар, улочки Адской Кухни, любимая кофейня, парк, мясная лавка, верховный суд. Всё это было вместе с Фогги. Теперь его не было, и Карен не знала, что с этим делать. Наверное, зря она переехала в Сан-Франциско. Картина умирающего Фогги у неё на руках и так прочно въелась ей в подкорку мозга. Каждый раз Карен закрывала глаза и видела как из раны на его груди сочится кровь. И хотя в Сан-Франциско не было ничего, что могло бы напомнить о Фогги, иногда по утру, с Тихого Океана приходил туман, кутавший город в тускло-белой пелене. Ассоциации напрашивались сами собой. Сан-Франциско... может быть, она хотела, чтобы он был в каком-то смысле лучше. Город, в котором она могла бы потеряться. Последние несколько месяцев перевернули её мир. Думали ла она, что отъезд из Нью-Йорка всё исправит? Нет. Она не была настолько наивна. Она просто хотела перемен. Она искало место, которое не напоминало ей не сколько о Фогги, сколько о Мэтте. Мэтт... Чувство вины, за то, что она так легко отпустила Фогги, за то, что так легко забыла обо всех годах, проведённых с ним, усилилась, когда в поле её зрения вновь попал Мэтт. Он не приходил домой несколько недель. Не отвечал на звонки или сообщения. Вместе с помощью по подготовке похорон, Карен усердно искала его. Он вернулся только к похоронам. Должен был произнести панегирик, но только он на шатающихся ногах приблизился к гробу, как тут же его прежде холодное лицо скривилось в ужасной гримасе, и он тут же выбежал из церкви. Карен побежала за ним, но он снова исчез, как будто и не приходил вовсе. Она понятия не имела где он был, но она потеряла его тоже. В редкие моменты, когда он всё же возвращался в квартиру, обычно это было только для того, чтобы забрать что-то из аптечки. Он подбирал моменты, когда Карен была слишком уставшей от нескончаемых рыданий, чтобы проснуться к его приходу, но пару раз она его застала, и он ничего ей не сказал, как бы усердно она не молила его поговорить с ней. Его отстранённость была невыносимой. Она думала, что не испытает чувства хуже, чем когда считала его погребённым под Мидланд-Сёркл. Но видеть его живым и при этом совершенным призраком было гораздо ужаснее. Фогги значил для него ещё больше. Она даже не могла представить, насколько Фогги был важен для него. И пока Карен считала, что она виновата в случившемся, Мэтт вбил себе в голову, что это он виновен. Что подвёл Фогги. Что не смог его спасти. Что слишком часто подвергал себя опасности, чтобы Фогги, переживая за него, не стал говорить ему о деталях этого запутанного дела, над которым он работал. И это стоило Фогги жизни. Не удивительно, что вместе с Фогги, умерла и часть Мэтта. Но он всё ещё был живым. И всё вокруг неё напоминало о нём. О живом мертвеце, который слонялся не пойми где, пытаясь утолить свою боль. Настолько сильную, что он был просто не в силах разделить её с кем-то. В очередной раз проснувшись в постели в полном одиночестве, Карен поняла, что больше так не может. И убежала. Убежала как можно скорее. Она всегда бежала от проблем, даже когда подумала, что наконец-то прекратила. Она убежала, потому что не могла терпеть этого ужасного чувства вины, которое свалилось на неё. Она убежала, потому что не была уверена, что рядом с ней, Мэтт будет в безопасности. Он никогда не был в безопасности, но скребущиеся когти о стенки её сердца подсказывали Карен, что чем дольше она продолжит быть рядом, тем вероятнее, Мэтт когда-нибудь тоже окажется в списке тех, на кого переложится отложенный рок для неё. Никто её не осудил за её выбор. Все прекрасно знали, через что она проходит. Это было так удивительно, что так много людей теперь знали, что у неё на душе. И все хотели ей помочь. Но они и близко не могли заполнить образовавшуюся в её душе дыру, которую могли заполнить только два конкретных человека. Один из которых погиб, оставив после себя лишь пригласительную открытку на похороны со своим именем "Франклин Нельсон", а второй был слишком разбит, чтобы у Карен хватало её непомерного упрямства и любви, чтобы собрать воедино эти осколки, которые когда-то носили имя "Мэтт Мёрдок". Она полагала, что если исчезнет, то ему будет проще. Ему будет легче. А потом ближе к Рождеству он начал ей звонить. Карен подбежала к телефону и уже была готова нажать зелёную иконку, но она застыла в ужасе. Она вошла в полное отрицание, лишь бы не сталкиваться с тяжёлой реальностью. Мэтт пришёл в себя. Он пришёл в себя и обнаружил, что её больше нет рядом. И снова стыд и страх сковал её, но бежать уже было некуда. Она и так пересекла всю страну. Она просто стояла посреди тесной квартиры с телефоном в руках и дрожала. Она никогда не сможет смотреть ему в лицо, зная, что она сделала. Что она убежала. Бросила. Она же обещала, что никогда больше не оставит его. И что теперь? Он всё ещё в Нью-Йорке, в квартире, где от неё ничего не осталось, но вся мебель, все помещения, все бытовые принадлежности, аптечка, одежда, были пропитаны её запахом. Теперь она сама стала призраком, которого невозможно было уловить. А затем ещё одна ужасная мысль прокралась ей в голову: "Он сам в этом виноват". Звонок прекратился. И он не перезвонил.

***

Карен просыпалась, чувствуя, как ей тесно в одноместной кровати. Как ей холодно без рук, обвивающих её торс. Она снова начинала плакать, вспоминая о своём поступке. Но затем, когда наступал момент собираться на новую работу, на скучную и неприметную работу в Daily Globe, она начинала притворяться. Притворяться было легко. Она умела это делать всегда. Притворство помогало ей забыться, потеряться в этой лжи и не чувствовать вины, страха и боли. Но раз в неделю, её сердце вновь раскалывалось вдребезги, когда на экране телефона появлялась её совместная с Мэттом фотография, его имя, а устройство активно и настойчиво вибрировало. И она каждый раз пыталась, искренне пыталась ответить, но у неё не хватало ни духа, ни совести этого сделать. Она молилась, чтобы он забыл её. Чтобы он прекратил звонить. Чтобы он перестал. Чтобы он испарился. Но стоило ей только подумать об этом, как она тут же добавляла у себя в мыслях: "Нет, пожалуйста, продолжай звонить". В какие-то моменты, когда что-то в её спектакле днём выводило её из себя и заставляло её кровь кипеть, она так думала, потому что Мэтт бы помучался. Узнал бы, какого это быть в её шкуре. В какие-то моменты, когда она косячила, получала выговор и снова убеждалась в своей бесхребетности и ничтожности, чтобы помучаться самой, исполосовать спину метафорическим кнутом, который обвинял её в том, что она чудовище, за что так просто вычеркнула последние десять лет из своей биографии. Карен хотела, чтобы Мэтт продолжал звонить. Тем более, что он начинал это делать всё реже и реже. Но никогда не была в силах поднять трубку и просто сказать "привет". Она боялась услышать его голос. Не важно какой, главное что его. И ей было страшно дать ему услышать свой голос. Голос, который он восхвалял и так нежно любил, дрожащий от ужаса. Пусть лучше он помнит её другой голос. Голос, который ему нравилось слушать, чем эту жалкую пародию. Всё изменилось на её день рождение в феврале. Тот же сценарий. Тот же звонок. То же оцепенение, с которым Карен в очередной раз рассматривала эту проклятую фотографию, которую она сделала, когда он повёл её на свидание на отреставрированный Конни-Айленд. Фотографию, где он широко и глупо улыбался, а она целовала его в висок. Звонок прекратился. Карен уже было вздохнула. Каждый раз она задерживала дыхание. Не понятно зачем. А потом её телефон вдруг сообщил о том, что ей пришло голосовое сообщение и автоматически проиграло его ей. Она специально настроила свой телефон так, чтобы если её новые коллеги пытались ей передать какую-то информацию, то сразу переходили бы к делу, особенно когда у неё вообще не было настроения общаться. Иногда её дневное притворство иссякало всякий коммуникабельный ресурс. Карен должна была тут же отменить прослушивание, но она не удержалась. Ей так хотелось узнать, что он ей скажет. — Привет, Кар, — послышался хриплый голос Мэтта. Такой родной, такой нежный, но такой грустный, что все старые раны распахнулись и стали кровоточить сильнее. — Я... Я знаю, что ты не ответишь... Я даже не уверен, что это всё ещё твой номер и что я не беспокою просто какого-то незнакомца... В любом случае, я подумал, что должен сказать тебе... Хотя бы что-то. Я купил тебе подарки. На твой день рождения. Пара новых книг, ювелир, твои любимые духи... Не знаю, зачем я это сделал, я ведь даже не знаю твоего нового адреса. То есть, мне сказали, что ты теперь в Калифорнии, но это вообще не сужает круг поисков, знаешь. Я бы отправил тебе всё это по почте, но боюсь, что придётся это оставить у себя. Я забронировал столик в нашем индийском ресторане. Я туда всё равно не пойду, но просто... Хотелось немного потешить себя иллюзиями, что это как-то вернёт тебя. Я... Я скучаю по тебе, Карен... — долгая пауза, насыщенная тяжёлой, гнетущей тишиной. — С днём рождения, любимая. Трясущимися руками Карен уже принялась набирать его номер, нашёптывая проклятия в собственный адрес, еле сдерживая слёзы, как вдруг бац, и свет отключился, а вместе с ним пропала и связь. Госпожа Удача снова в деле. Увела Карен от того, что она несколько месяцев считала ошибкой. В новостях позднее скажут, что в ходе очередного сражения Человека-Муравья, электричество и сотовая связь в городе были попорчены, и после этого Карен так и не найдёт в себе сил перезвонить ему.

***

Карен отвлеклась от очередной скучной истории, которую ей поручили написать, листая облачное хранилище в своём телефоне с сотнями фотографий, сделанных за столько лет. С самого устройства она фотографии удалила, когда вдруг напилась и что-то ей в голову взбрендило окончательно стереть эту часть себя и никогда о ней больше не вспоминать. Фогги стоит в окружении всех гостинцев, что принесли клиенты: пироги, ящики с фруктами, пара бутылок вина, что-то завёрнутое в фольгу. Он стоял в смешной позе, улыбался. Мэтт в своём смешном рождественском свитере на вечеринке, устроенной Дэнни Рэндом, на которой большими красными буквами написано "Я не Сорвиголова". Снова Фогги, стоял на стремянке, вешал большой знак с надписью "Нельсон, Мёрдок и Пейдж" у входа в офис, снова забавно кривлялся, изображая то, что вот-вот упадёт. Мэтт в каком-то ресторане скривил лицо от какого-то сильного запаха, который он учуял, в моменте, когда он для комичного эффекта ещё изобразил рвотный рефлекс. Вот они втроём на каком-то очередном мероприятии, красиво одетые, стояли на крыше, а за ними виднелся красивый ночной вид Нью-Йорка, переливавшийся разными цветами. Карен вместе с Фогги устроили в офисе "доску расследований", на которой они развесили какие-то маленькие глупости, которые не относились ни к какому делу, над которым они работали бы. Карен устроилась поудобнее на плече у Мэтта на его диване, когда упросила его "посмотреть" какой-то сериал. Ещё целый ряд фотографий из офиса, в суде, в "У Джози", на годовщине свадьбы родителей Фогги в Тампе. Везде эти двое. Фогги и Мэтт. Внезапно, её кто-то окликнул. Её так редко называли по имени на новом месте работы, что она подпрыгнула от неожиданности и положила телефоном экраном на стол, прикрывая его рукой, чтобы никто не увидел, что она там так активно рассматривала. По факту, в Daily Globe никто не знал о том, кто она, что у неё за история и почему она переехала в Сан-Франциско. Карен знали только по её статьям, но не более того. Никто не знал о её трагедиях и несчастьях. Только о том, что она чертовски хороший журналист. Иэн Хантер, редактор, обаятельный мужчина, немного моложе неё, вежливый, осторожный и очень чуткий к прочим сотрудникам. С ним Карен удалось пообщаться несколько раз по поводу её статей, в конце концов, он же вносил правки и всё такое, и трепетно относился к мнению автора относительно его редактуры. Или, возможно, он был таким только с Карен. Кто знал? — Что-то случилось? — нахмурилась Карен. Вроде последние её статьи редактировал Арти, так что она смутилась, когда Иэн вдруг оказался у её стола. — Нет, просто... Я подумал, может мы могли бы сходить попить кофе после работы? — и заправил руки в карманы. Иэн немного покраснел, спрятав руки в карманы и покачался из стороны в сторону. Он был милым, особенно таким, смущённым. Но Карен не подала виду. Во многом потому, что не была уверена в том, хорошая ли это идея. То есть, да, она вроде хотела завести тут новые крепкие знакомства и раствориться в этой новой совсем другой жизни, но собрав воедино смущение мужчины и его предложение, стало понятно, что здесь замешано большее, чем просто желание дружить. В конце концов, он взрослый мужчина, она взрослая женщина, и она знала о своей привлекательности достаточно хорошо, чтобы понимать, что редактор таким образом готовит почву, чтобы потом пригласить её на ужин или что-то в этом роде. Она оглядела его с ног до головы. Иэн слишком хороший для Карен. Слишком обыкновенный, не тронутый всякого рода неприятностями. Она бы его испортила. И всё же, он был приятный. И интересный. Может быть, если она продолжит притворяться, она сможет сделать из плохой идеи хорошую. И она согласилась. Всё произошло так, как она и ожидала. Сначала кофе, небольшая прогулка до автобусной остановки, а на следующий день он пригласил её поужинать. В самый неприметный ресторан, так что это ещё было не свидание. Всё за его счёт. Он неплохо шутил. Не так, как Фогги, но достаточно хорошо, чтобы заставить её усмехнуться и улыбаться. Впервые за долгое время. Хотя в ходе множества разговоров, Карен всё больше понимала, что интересы у них совсем не сочетаются, она решила, что взгляды на жизнь и пережитый опыт необязательно должны совпадать, чтобы из этого что-то вышло. Где-то на третий раз совместного распития кофе, он взялся за её руку и она почти сошла с ума: так долго к ней никто не прикасался таким образом, что она уже успела забыть каково это. Наконец-то Иэн пригласил её на ужин, и вот теперь это очевидно было свиданием. Приглушённый свет, плавная музыка на фоне, красивый пейзаж набережной за окном, вино. Иэн предложил проводить её домой, но Карен почему-то решила, что лучше предложить проводить его, чем позволить ему увидеть не самый благоприятный район, который к тому же был так далеко от центра. Как бы то ни было, она скучала по хоть какой-то близости. Она ещё не чувствовала привязанности, но поняла, что если хотя бы не попробует начать всё с чистого листа по-настоящему, то вряд ли когда-либо сможет. Размеренный поцелуй, достаточно удовлетворяющий. Иэн пригласил её к себе ещё на один стаканчик кофе. И вот она уже была в постели, голая, прижатая мужским телом в матрасу, её запястья в грубой хватке. И она поняла, что ей это совсем не нравится. То есть, нет, Иэн был хорошим парнем. Забавным, добрым и всё такое. Но это всё было не то. Она не могла получать удовольствие, он ей его не доставлял. Ей казалось, что секс поможет ей заглушить гул в голове и позволит вздохнуть полной грудью, но Иэн был слишком сфокусирован на себе и на том, как можно интенсивнее проникать в Карен. Даже не целовал и не гладил. Пыхтел и хрипел, думая, что чем сильнее он будет толкать, тем больше удовольствия ей доставит. И Карен вновь ничего не оставалось, кроме как притворяться, что её всё устраивает. Стонала, но почти не двигалась, смиренно принимая толчки. Она вроде пыталась приманить его к ласкам, поглаживая по спине, но всё было безрезультатно. И не успела она даже обратить внимания, как Иэн кончил, и она максимально неловко сымитировала оргазм. А потом, он, уставший и потный свалился на другую сторону кровати и почти моментально уснул. Карен продолжала лежать абсолютно голой на кровати, даже не накрывшись одеялом, позволяя лёгкой прохладе пробирать её до самых костей. Ей не стало лучше. Она просто притворялась. Она бросила взгляд на Иэна, лежавшего к ней спиной. Часть её всё ещё надеялась, что хотя бы во сне он повернётся к ней и попробует обнять, но этого не произошло. Разочарование росло с каждой секундой. И вот ради этого всё затевалось? Все эти комплименты, походы в ресторан, кофе и прочее. Чтобы просто заняться самым скудным сексом из всех возможных? Чтобы в ней не напряглась ни одна мышца от наслаждения? Чтобы из горла и неё не донеслось всего того разнообразия звуков, которые порой удивляли её саму? Карен встала с кровати и направилась в ванную. Может горячий душ помог бы смыть все эти мысли, всю эту никуда не уходящую пустоту, отсутствие каких-либо эмоций. Тепло воды окатило её, она упёрлась руками в стену, выложенную плиткой, тяжело дышала и смотрела вниз, разглядывая свои ноги. Карен закрыла глаза в попытке вспомнить, как это было раньше. Когда у неё был Мэтт. Её рука не произвольно опустилась меж бёдер, в надежде, что хоть воспоминания помогут ей немного скрасить испорченное настроение. Воспоминания о том, как он целовал её в шею и в лоб, как прижимался к её спине, как широко ей улыбался, и как ласкал самые чувствительные участки её кожи по всему телу, зная точно, что принесёт ей удовольствие. Сначала движения пальцев по мягкой плоти были размеренными, медленными, но по мере того, как воспоминания всё дальше уходили от офисных будней и всё ближе становились к выходным в его квартире, тем быстрее и усерднее становилось трение. Мэтт был сломанным, таким же как и она, но он старался быть лучше для Карен. Искренне старался. Даже годы спустя всё извинялся за боль, что ей причинил, хотя она давно его простила. Он ставил её на вершину списка своих приоритетов, чтобы ей было хорошо, чтобы она была в безопасности. Он открывался ей медленно, с опаской, но всё равно позволял заглянуть глубже в его душу, и в конце концов, Карен увидела его всего. Настоящего. И позволила ему сделать тоже самое с собой. С ним Карен чувствовала себя особенной. Любимой. Нужной. Важной. Она вспоминала его нежность, его мягкие прикосновения, его шёпот у себя над самым ухом. Вспоминала, но не чувствовала. И от того, что не чувствовала, движения пальцев становились агрессивными, вплоть до того, что она больше стала чувствовать боль, чем какое-либо удовольствие. Карен скорчилась, а затем, после того как её несколько усердных движений пальцами не принесли никаких плодов, просто отдёрнула руку и снова упёрлась её в стену, сдерживая сдавленный болезненный стон. Карен выключила душ, наспех вытерлась полотенцем, оделась и сбежала, предварительно отправив СМС Иэну, что вечер прошёл замечательно, но ей кажется, что ничего путного из этого не выйдет.

***

Мэтт не пытался дозвониться до неё уже полтора месяца. Впрочем оно и ясно. У него теперь была новая работа. Совместная фирма с Кирстен МакДаффи, престижная, не такая, как "Нельсон, Мёрдок и Пейдж". Трудно было поверить в то, что Мэтт вообще может так. Работать в стильной юридической фирме, где он защищает людей при деньгах и получает нормальную зарплату, а не выпечку. И тем не менее, всё так и было. Кирстен хорошая, она профессионал, ярый сторонник справедливости, верит в закон. Она нравилась Фогги. Если кто и подходил на роль нового бизнес-партнёра, то это Кирстен. Боже, Карен вела себя как сталкер, читая каждую публикацию об успехах Мэтта. Но виновата ли она в том, что новость об успешном громком деле "Мёрдок и МакДаффи" опубликовали в New York Bulletin, который она всё ещё иногда читала, а потом писала своим бывшим коллегам свой позитивный отзыв и немного болтать о том и другом? Вряд ли. К тому же, так она наконец-то узнала, что Мэтт начал двигаться дальше. Или пытался двигаться дальше. Не важно, главное, что звонки прекратились, а сам Мэтт стал появляться на публике. Карен должна была радоваться, она пыталась. Но если он двигался дальше, то она просто застряла в этом лимбо и не могла из него выкарабкаться. Безусловно, она нашла свой новый ритм. Завела пару знакомств, девчонки из Daily Globe были очень любезны и дружелюбны к ней. Даже несколько раз в неделю выходила с новыми ещё-не-совсем-друзьями в бар и пила размеренную порцию алкоголя, а не из горла бутылки. Это было не "У Джози", а компания и близко не походила на Фогги. Никто даже не предлагал какого-нибудь безумства, вроде выпить бутылку с, как они могли бы подумать, угрём до дна. Со временем боль утихла, но всё равно затылок иногда зудил от неприятных мыслей, вызванных приятными воспоминаниями. Эхом они отскакивали от потрескавшихся стен её души, но били не так сильно, не разрывая сердце ещё сильнее. Карен уже не плакала несколько месяцев. Перестала чувствовать себя ничтожной и полноценно принялась устраивать себе жизнь. Периодически, всё ещё видела Иэна, но тот то ли затаил обиду, то ли ещё что-то, потому стал общаться с ней максимально холодно. Однажды Карен решила разобрать те личные вещи, которые впопыхах увезла из квартиры Мэтта. В основном это какие-то книги, пара маленьких декоративных растений, всяческие принадлежности, рамки для фотографий, какие-то памятные артефакты. В основном, большинство памятных вещей хранилось в офисе, так что вероятнее всего, Мэтт всё распродал, когда закрыл двери "Нельсон, Мёрдок и Пейдж"... Нет, он бы этого не сделал. Вероятно, оставил всё себе или просто спрятал куда понадёжнее, но не избавился. Он не мог бы избавиться от всего того, что служило памятью о том, чем когда-то он был сам, кто был в его жизни и кем они ему приходились. И на самом дне небольшой спортивной сумки, вот уже полгода лежавшей в кладовке, которую она открывала раз в месяц, если не могла найти что-то конкретное, она нашла отколотый рог Сорвиголовы. У неё из памяти совсем выветрилось то, как она под влиянием какого-то странного чувства, словно что-то было не так, стала искать Мэтта и первым делом вернулась на место преступления посреди ночи. Она пробралась через ограждающую ленту, прошлась по разрушенному помещению "У Джози" и где-то на лестнице приметила блестящее пятнышко, спрятавшееся от всеобщего обозрения, и которое она заметила только фонариком. Она нашла отколотый рог, спрятала его в карман, а затем покинула здание, не найдя ничего, что хоть сколько-то бы указывало на иную природу нападения Пойндекстера. Потом она спрятала рог куда-то, и совсем про него забыла. Пальцами она перебрала пирамидальную форму, притупленный кончик с отслоившимся красным покрытием. Ну, хоть что-то от него у неё осталось. Хоть что-то ценное. Хоть что-то из прошлой жизни. Недавно она прочитала, что Нью-Йоркцы озабочены тем, что Сорвиголова не появлялся уже слишком долго. Конечно, он всегда брал длительные перерывы, особенно после серьёзных травм, но это был новый рекорд. Смекалка подсказывала, что Сорвиголова умер в тот же день, что и Фогги Нельсон.

***

Однажды её коллега Эйприл вытащила Карен в лаунж-бар, с танцполом, караоке и неоновыми огнями, но большую часть времени, она просто сидела на мягком диване и в кармане перебирала рог Сорвиголовы. Завибрировал телефон. Опять Мэтт. Она грустно глазела на фотографию на экране и снова проигнорировала звонок. Естественно, это не осталось незамеченным. К тому же, Эйприл тоже была журналисткой и пару раз видела, как Карен кто-то звонит, она не отвечает, но лицо её искажается в меланхолии. — Бывший? — предположила коллега. — Что? — переспросила Карен. — А... Эм... Это сложно. — Хочешь об этом поговорить? — проявила милосердие Эйприл. — Нет, я... Я не думаю, что тут есть что-либо говорить. Говорить на самом деле можно было много и долго. Но Карен всё ещё испытывала проблемы с доверием. Боялась кому-то показать тёмный закоулок своей души. Себя настоящую. Карен вскоре покинула заведение под предлогом, что ей что-то нехорошо от ярких вспышек прожекторов и громкой музыки. Идя пешком по улице, она продолжала кончиками пальцев теребить рог в кармане своего пальто, а затем открыла голосовую почту и принялась слушать, что же ей там такого наговорил Мэтт. Он редко оставлял голосовые сообщения. Обычно только на важные даты. — Карен... — сдавленно произнёс голос Мэтта. — Я... Я знаю, ты скорее всего не прослушаешь, но... Я хочу тебя попросить кое о чём. "Боже, скажи, что ты завтра будет в аэропорту в Сан-Франциско и тебе нужно, чтобы я тебя встретила, приютила на ночь и просто поговорила с тобой лицом к лицу," — выразила надежду она про себя. Но, конечно, может Мэтта в прессе и звали Человеком Без Страха, он был трусом. Не в плохом смысле. Он уважал личные границы Карен, старался не нарушать их, и наверняка полагал, что его звонки и без того достаточно нарушают эти самые границы. Он не был настойчивым романтиком, чтобы бросить все дела, пролететь через всю страну и на коленях умолять её вернуться. Мэтт был не таким. Мэтт был слишком пугливым. И слишком уважал Карен. А она не давала ему ни намёка на то, что он может ломать её личные границы и вторгаться в её пространство сколько угодно, потому что он и был её личным пространством. — Ты не могла бы... Не могла бы ты завтра сходить в церковь? — спросил он с отчётливым сомнением в голосе. — Я знаю, что ты не религиозна, но завтра... Завтра день рождение Фогги и я... Я... Я не могу. Я не могу просто взять и прийти туда. В церковь. Мне... Мне не хватает духу просто переступить порог. Тебе не обязательно этого делать, но... Пожалуйста. Поставь за него свечку. Прочитай молитву. Я не знаю... Извини меня. И голосовое сообщение закончилось. В полночь, 10 июля, Карен переступила порог первой попавшейся церкви, села на скамейку и несколько минут просто сидела перед алтарём, размышляя. Когда она только уехала из Фэган-Корнерс, устроившись в мотеле на пути к границе с Нью-Гэмпширом, её охватила ломка. Ужасная кокаиновая ломка, из-за которой она скорячилась на полу перед унитазом, её рвало под себя, нескончаемые слёзы и тупая боль по всему телу пронизывала её словно иглы. По голове будто стучало молотком, а желудок выворачивался наизнанку. Жалкое зрелище. 19-летняя Карен Пейдж не в состоянии выйти из туалета, в позе эмбриона валялась на полу и скулила, как побитая собака. Так продолжалось целую неделю, теперь её рвало от собственного запаха и целый день она провела в чугунной ванне, тратя воду мотеля. После того, как её наконец-то отпустило, она поняла, что денег у неё совсем не хватает. Отец, конечно, отдал ей часть каких-то средств, но их было вообще недостаточно. Словно бездомная, она скиталась по окрестному городу в поисках практически милостыни, и когда видела подозрительного парня в капюшоне у супермаркета, разворачивалась и шла обратно, желая не податься страстному желанию втянуть ещё немного наркотика. Её заявление в колледж в Вашингтоне уже было не действительно, так что летом она принялась искать другой, более дешёвый и не престижный колледж уже в Массачуссетсе. Работала в какой-то придорожной забегаловке, больше не зная, на что ещё может годится, после проведённых лет в "Забегаловке Пенни". Всё, что она умела так это готовить яичницу и подавать кофе. Параллельно она проходила курсы секретаря, надеясь, что однажды ей удастся найти место работы более перспективное, пускай такое же монотонное, скучное и совсем не в её интересах, но всяко лучше, чем официантка. Так прошли долгие десять лет, пока она не накопила достаточно денег, чтобы переехать в Нью-Йорк, сразу после того, как его разрушили инопланетяне. В таких условиях, было проще найти работу в какой-нибудь хорошей компании, конкуренция была значительно меньше, потому что и зарплаты урезали, чтобы покрыть расходы из-за ущерба. Так она оказалась в Union Allied Construction. Редкие знакомства, большая часть свободного времени Карен проводила в маленькой квартире практически на отшибе Манхэттена недалеко от доков, каких-то складов и прочего. А потом она нашла этот злосчастный фонд пенсий и через пару мгновений уже готовилась к тому, что проведёт остаток жизни в тюрьме. Достойное наказание для Карен Пейдж, которая перестала существовать ещё там, в Фэган-Корнерс, когда умерла её мама, а затем она невольно погубила своего брата и разбила сердце отцу. А потом она услышала "мы её адвокаты" и её жизнь изменилась. Два самаритянина, один утешивший её в объятиях, и второй, поклявшийся защищать. Мэтт и Фогги не просто вырвали обратно ей её свободу и жизнь, не просто дали временную работу и весёлую компанию. Они помогли Карен обнаружить её невероятный талант, вдохновили её бороться за угнетённых, идти напролом ради блага других, не жалеть себя, но вместе с тем научили себя любить. Быть с собой такой же честной, как того она требовала от других. Показали, что она способна на гораздо большее, чем подавать кофе и калечить тех, кто был ей когда-то близок. Вот что у Карен осталось от Мэтта и Фогги. Не рог Сорвиголовы, и не похоронная открытка. Она сама себе была их наследием. И она планировала просто так это отпустить? Провести ещё десять блеклых лет, в попытках примириться с собой? Только времени у неё уже не будет, если она проведёт ещё эти размытые годы медленного увядания, она увянет буквально. И никто, никто и никогда не сможет заменить ей этих двоих или даже приблизиться к тому, что они для неё значили, потому искать им замену бессмысленно. Опустить руки и предаться унынию значило похоронить всё то, что они для неё сделали, и это было неправильно. Карен была сильной, должна была быть сильной. Ей одиноко, плохо и грустно, но она не сдастся. Она станет лучше. Даже если это будет уже совсем другая жизнь. Она не станет тенью самой себя. Она вернёт себе свою жизнь. Фогги бы хотел, чтобы она двигалась дальше, стремилась к большему, достигала лучшего. Чтобы она всё ещё оставалась собой, даже если никогда не сможет в полной мере кому-либо больше открыть свою душу. Всё, что у Карен от него осталось — она сама. И хотя она с трудом представляла себе возможность загробной жизни, их мир был удивителен и полон самых необычных чудес, настолько невероятных, что иногда Карен искренне хотелось верить во что-то за пределами бренного телесного существования. Она взяла свечу, зажгла её и поставила на лампаду, после чего застыла меж скамей и тихим шёпотом помолилась. Не цитировала что-то конкретное, обратилось от своего собственного сердца, своими словами, но самое главное — обратилась она к Фогги. Она пообещала, что не даст его труду, его любви, его поддержке, пропасть зазря. Она сохранит всё это и, возможно, найдёт в себе силы, передать это кому-то ещё.