Там, где умерла красота

За секунду до пробуждения еще оставалась надежда, что ничего не произошло. Что сейчас Аргенти проснется в своей маленькой квартирке под самой крышей многоэтажного дома, встанет, снова сетуя на то, что забыл открыть на ночь окно, и теперь из-за духоты не выспался. Встанет, поплетется умываться, заварит себе кофе, станет пить мелкими глотками, по крупицам сбрасывая с себя остатки сна. Времени снова будет 6:40 утра (он всегда просыпается в такое время без будильника, даже если лег в три часа ночи оттого, что тревога не давала заснуть, а таблетки ее не унимали), за окном снова птицы устроят возню, чирикая и топая по шиферу. С шести сорока до примерно восьми Аргенти всегда чувствовал что-то вроде безмятежности. Возможно, дело было в сонливости. Возможно — в мягких лучах солнца, заглядывающих через кружевные занавески в окно. Аргенти подвигал к окну единственное на кухне кресло, присаживался с чашкой кофе (растворимого, правда, зерновой он, при всем желании, себе позволить не мог), подставлял лицо солнцу и закрывал глаза. Сам он говорил, что эта привычка, незатейливая и никому не вредящая, помогает ему оставаться на плаву и продолжать жить. Доктор Рацио называл ее ритуалом, а слово «ритуал» в его языке всегда означало что-то патологическое. — Видения приходят к вам в эти часы? — спрашивал он. — Нет, — отвечал Аргенти, — никогда. — Вы принимаете утреннюю дозу лекарств до или после ритуала? — После. — Нужно принимать сразу после пробуждения, вместе с едой, помните, что я вам говорил? — Я не уверен, что в такие моменты меня можно назвать пробужденным. — Как вы сами думаете, если вы откажетесь от этого ритуала, как это скажется на вашем состоянии? Я не знаю, как жить без него смогу, хотелось ему ответить. У меня и так не слишком много радостей осталось, а ты на алтарь борьбы с моим расстройством хочешь последние положить. В госпитале, куда Аргенти попал на три недели в начале лечения, посидеть с чашкой кофе под утренним солнцем ему не давали. Окна выходили на глухую стену соседнего отделения и были закрыты решетками, ни кофе, ни удобных кресел в палате и вовсе не было никогда. Аргенти либо лежал, дожидаясь подъема, глядя в потолок, либо сидел, ссутулившись, на табурете, допивал вчерашний остывший чай, совершенно не чувствуя вкуса. После того, как его в без десяти семь утра застукала медсестра, ему подняли дозу снотворного. Избавиться от «ритуала» это не помогло, научило лишь скрывать его понадежнее. — Никак, — ответил он доктору Рацио тогда. — Думаю, если я от него откажусь, ничего не изменится. В эти безмятежные утренние часы, наедине с чашкой кофе и ласковыми лучами солнца, Аргенти понимал, что его жизнь все еще принадлежит только ему. Что клиника, видения, тревоги, долги, зарплата, которой едва хватает на еду и оплату квартиры — это временные трудности, которые рано или поздно удастся разрешить. Что-то будет легче, что-то — тяжело, что-то — совсем невыносимо, но все разрешится… Аргенти открыл глаза поздним утром, увидел себя в незнакомом месте, почувствовал, как трудно дышать, и как болит все тело, и понял, что жизнь больше была не его. — Тихо-тихо, — сказал кто-то. — Не вставай резко. Вокруг были стены незнакомой ему комнаты. Однотонные светлые обои, кое-где отошедшие на сгибах, два плаката с какими-то кантри-исполнителями, картина с деревенским пейзажем. Аргенти лежал на кровати-полуторке с неплохим матрасом, но неудобной подушкой, накрытый одеялом до пояса. Его рубашка, джинсы и жилет валялись кучей на полу. Он приподнялся и увидел, что оба запястья у него забинтованы, к ребрам с левой стороны приклеен пластырем компресс и лекарство стекает по боку на простыню липкими холодными каплями. Бутхилл сидел на стуле у изголовья кровати. Аргенти едва узнал его без модной куртки и ковбойской шляпы — там, в подвале, он почти не запомнил его лица. При свете дня оказалось, что него светлые волосы до лопаток, собранные на затылке в хвост. Челку с черными прядями он зачесал набок. Выраженные скулы, длинный нос и кривая ухмылка, будто прилепившаяся к губам намертво, делали его похожем на койота или лису. Его худой торс облегала черная майка без рукавов, на плече виднелась татуировка — череп в ковбойской шляпе и два пистолета дулами наперекрест. Из-под коротких домашних шорт выглядывали жилистые ноги с острыми коленями. Если бы не насмешливо-злой бандитский взгляд, Бутхилла можно было бы назвать почти что красивым. — Тихо, тихо, — повторил он. — Лежи, не дергайся. Дышать можешь? Аргенти кивнул. Бутхилл взял со стола мокрое полотенце, завернул в него кубики льда и приложил Аргенти к разбитому носу. Кожу защипало холодом, но боль стала отступать. Ясность сознания тоже понемногу начала возвращаться. — Перестарался Галлахер вчера, — протянул Бутхилл. — Говорил я ему, сильно не бей, товарный вид красавчику попортишь, а он, гад, по привычке со всей дури лупанул. — Ты говорил, я помню, — сказал Аргенти. — Я в машине слышал ваш разговор. — А, ну тогда тебе и объяснять ничего не надо, сам все знаешь. — Но не помню, как сюда дошел. Последнее, что отложилось, как мне Галлахер вытащил кляп, а дальше… — Подумаешь, выпало из памяти полчаса, — Бутхилл отмахнулся. — У меня вон, бывало, по неделе выпадало, и я потом не помнил, как в соседнем городе оказался, а ты всего лишь от машины до лифта прошелся, и то почти что на своих двоих. Забей, бывает. Оклемаешься. Он говорил, как будто они с Аргенти были старыми приятелями. Будто не было ни подвала, ни угроз, ни револьвера у лба, ни той поездки, которая все-таки произошла наяву, а не оказалась предсмертными галлюцинациями. Все это напоминало какую-то игру, правила которой Аргенти никак не мог разгадать. Казалось, Бутхилл с Галлахером разыгрывали перед ним хорошего и плохого полицейского и менялись ролями, как только Аргенти начинал понимать, что они от него хотят. С тебя, кретина, кроме внешности, и брать-то нечего… — Скажи, а я… Я вчера подписал тот договор? — С Авантюрином-то? Нет, не подписал. Но ты же сам понимаешь, это ничего не меняет. Не подписал тогда, подпишешь сейчас. — А если я не подпишу? — Тогда будешь делать всю ту же мурчань, что и по договору, но неофициально, и ничем хорошим для тебя это не обернется. — черты лица Бутхилла на секунду еще сильнее заострились, но тут же разгладились обратно. — Погоди ты про договор. Успеешь начитаться. Ты лучше скажи, как себя чувствуешь? Сильно ребра болят? Аргенти отвернулся и уставился в стену. Ребра болели сильно. На каждом вдохе кожа под компрессом как будто натягивалась и рвалась, кровь под ней пульсировала так, что на кончиках пальцев отдавалось. Сердце заходилось бешеным ритмом, как Аргенти не старался его унять — вчерашний ужас до сих пор не отпускал, скукожился в груди колючем комком, изнутри пронзая то там, то здесь, не давая расслабиться. Эти трое вчера говорили про договор. Что жизнь Аргенти теперь будет принадлежать им на ближайшие полгода, и то, если все пойдет хорошо. Что у Бутхилла теперь «новая игрушка», что бы это не значило — а не значило ничего хорошего, тут Аргенти не сомневался. Как он себя чувствует? Ну ты сам-то как думаешь, идиот?! — Не хочешь со мной разговаривать? — спросил Бутхилл. — Тогда лед сам держи, мне через тебя тянуться неудобно. Аргенти перехватил полотенце и прижал к носу, все еще не поворачиваясь. По носу прилетело с правой стороны, задело скулу — наверняка там расцвела гематома в половину лица. Лед таял, пропитывая ткань, вода собиралась на разгоряченной коже и стекала вниз по щеке. Со стороны, наверное, было похоже на слезы. — Слушай, я понимаю, что ты злишься. — снова начал Бутхилл. — Но кроме меня тут тебе больше некому помочь, и нам с тобой придется как-то договариваться. Хочешь от боли мучиться и смотреть в стену — хрен с тобой, милашка, это дело твое. Но чем быстрее мы придем к взаимопониманию… — Ты пытался меня убить. Бутхилл замолчал на полуслове. Повисла тишина. Аргенти расслышал, как шумит вентилятор на потолочной лампе. Как проехал автомобиль за окном. Расслышал свое дыхание — хриплое и поверхностное. Тишина тянулась несколько бесконечных минут. Боль усиливалась, затапливала Аргенти медленным бесконечным приливом. — Я делал то, что велел мне Авантюрин. — Это тебя нихрена не оправдывает. — Слушай, он мне сказал просто тебя напугать. Надавить, чтобы ты согласился на его условия. — А если бы я не согласился, ты бы просто застрелил меня, и все. — Я не предполагал, что ты продержишься до четвертой осечки! — вскинулся Бутхилл. Стул под ним аж заскрипел от резкого движения. — И тем более не думал, что ты в обморок грохнешься прямо там. Обычно больше двух осечек никто не выдерживает, все соглашаются. — Ты улыбнулся мне в лицо и сказал, что скоро все закончится. Я после этих слов с жизнью попрощался, ты понимаешь?! Не строй из себя заботливого друга, Бутхилл, ты просто ублюдок, которому нравится убивать людей! И ты еще хочешь, чтобы мы, как ты там сказал, «пришли к взаимопониманию»?! Он закрыл глаза и сильнее прижал к лицу полотенце со льдом. Разговор отнял у него последние силы, и теперь Аргенти почти явственно ощущал, что исчезает. Что его тело истончалось, растворялось в воздухе, таяло, как лед под полотенцем. Что его сознание скоро потускнеет, изорвется, как паутина на ветру. Что еще немного — и не станет его самого. Только боль останется. — Там не было патронов. — произнес вдруг Бутхилл. — Что?.. Аргенти повернулся и приоткрыл глаза. Бутхилл сидел все там же, ссутулившись, глядя прямо перед собой. Цеплялся пальцами за колени. — Я говорю, револьвер не заряжен был, — повторил он. — Я вытряхнул патроны из барабана, сделал вид, что вставляю один, чтобы Авантюрин и Галлахер купились. Они внимательно не присматривались, вот и не заподозрили ничего. — Почему… почему ты это сделал?.. — Перестраховаться потому что хотел! — рявкнул он. — Как ты не понимаешь, а если бы тебе не повезло? Если бы я неправильно раскрутил, и пуля бы оказалась слишком близко?! Ты тоже молодец, держался до последнего, подыхать готов был! Что мне оставалось?! — Тебе-то какое дело, подохну я или нет?.. Голос прозвучал слабо, едва слышно. Держать глаза открытыми становилось с каждой секундой все тяжелей. Рука с полотенцем соскользнула вниз, пальцы разжались, кубики льда просыпались на матрац Аргенти под бок, закололи кожу неприятным холодом. — Больно, да? — спросил Бутхилл. Аргенти не ответил, только помотал головой. Бутхилл встал со стула и куда-то ушел, но тут же вернулся, шурша какими-то упаковками и чертыхаясь себе под нос. Открыл маленький стеклянный пузырек, и в воздухе повис запах медицинского спирта. — Давай я уберу это, — сказал Бутхилл и отлепил с ребер компресс. — Хватит, все равно тут уже все выдохлось. Потом еще сделать могу, но вроде отек спадает, может, и не понадобится. На живот перевернуться можешь? — Зачем?.. — Не зачем, а перевернись. Спорит он еще. — Ты мне что, уколы ставить собираешься? Не надо, хотелось сказать Аргенти. Не заботься обо мне, а то я подумаю, что ты тебе можно доверять, забуду, что ты бандит, и чего доброго, начну считать тебя если не другом, то хотя бы кем-то относительно безопасным. — Я тебе их уже ставил, пока ты в отключке был, чтобы ты не проснулся и от боли не заорал. Раздевать тебя и обтирать мокрым полотенцем от крови, пота и грязи тоже пришлось мне. Я твою задницу уже видел, хватит строить из себя оскорбленную невинность, пушистик ты недолюбленный. — Я об этом тебя не просил, не надо мне помогать. Бутхилл вздохнул, прижал руку ко лбу и потер пальцами виски. Видимо, у него тоже не осталось сил после той бесконечной мучительной ночи. — Тебя раньше когда-нибудь били? — Нет, — ответил Аргенти. Почему-то стало очень стыдно. — А меня били, и не раз. И пистолет к башке тоже приставляли, причем заряженный. Поверь, я прекрасно понимаю, как тебе сейчас хреново, и не хочу, чтобы стало еще хуже. Это просто сильное обезболивающее. Транквилизатор тоже вколю, но чуть попозже, а то опять вырубишься. А теперь давай, красавчик, хватит упираться. Не надо помощи, не надо мне уколов… — Я не хотел принимать помощь от тебя, — ответил Аргенти, переворачиваясь и утыкаясь в подушку лицом. — Конечно, — фыркнул Бутхилл. — Разумеется, ты не хотел. Ты бы предпочел валяться на полу с вышибленными мозгами. *** После укола боль отступила, и через полчаса Аргенти нашел в себе силы подняться и попросить разрешения дойти до душевой. Бутхилл порывался помочь, но Аргенти отмахнулся — он пусть и побитый, но все-таки не инвалид немощный какой. Душевая располагалась сразу напротив комнаты, где он проснулся, по другую сторону прихожей. Справа была входная дверь, слева — выход на узкую кухоньку, вот и вся квартира. В прихожей была свалена разномастная обувь, в углу приютилась вешалка-стойка для курток и рюкзаков. Шляпа Бутхилла висела там же, на самом верху, возвышалась как свечка на праздничном торте. В душевой над раковиной висело большое зеркало, и как Аргенти не отворачивался, посмотреться в него все-таки пришлось. То, что зеркало отразило с беспощадной честностью, можно было разложить на два цвета — белый и красный. Аргенти не помнил, чтобы вчера сильно истекал кровью (капли из разбитого носа не в счет), но сейчас выглядел, как человек с запущенной анемией. Кожа на лице была белая, как бумага. Губы побледнели, приобрели нездоровый синюшный оттенок. Нос и правая скула цвели всеми оттенками красного, от оранжевого до бордового, будто кто-то развел у Аргенти на лице костер. Красно-рыжие волосы, которыми Аргенти всегда гордился, спутались и налипли к спине. Не иначе, когда похитители называли его красавчиком, это было очередной тонкой издевкой. Закрывшись в душевой кабине, он включил слабый напор, чтобы не лупило по синякам, и минут десять просто стоял, подставив лицо струям теплой воды. Вода массировала лоб, гладила закрытые веки, стекала по волосам, по капле восстанавливая Аргенти жизненные силы. Смывала усталость и липкий страх, возвращала способность думать. Итак, что произошло? Он не оплатил счета из клиники доктора Рацио за лечение — это правда, платежи были неподъемные, и он договорился на рассрочку, сам толком не понимая, как будет ее закрывать. Акционер клиники — так ведь называл себя Авантюрин? — не захотел ждать и потребовал от Аргенти заработать денег сейчас же, и на его условиях. Должно быть понял, что рассрочку Аргенти будет закрывать очень долго, и не факт, что закроет вообще. И мог оказаться чертовски прав, что самое обидное. В чем заключалась работа ему так и не сказали, но чутье подсказывало, что по собственной воле на такую работу не идут. Иначе не было бы всех этих подвалов, побоев и пистолетов у лба. Значит, либо проституция, либо наркоторговля, либо что-то в том же духе. Авантюрин обещал, что никакой торговли телом не будет, но верить ему не стоило. Авантюрин подсовывал ему договор, значит хотя бы пытается делать вид, что работа легальная, но и здесь он мог врать. Авантюрин знал, что Аргенти — пациент доктора Рацио, следовательно психически нестабилен… Иногда Аргенти клял себя последними словами за то, что в тот выпавший из памяти день позвонил и записался к доктору Рацио на прием. Вслед за самоненавистью приходило понимание, что, если бы не доктор Рацио, может статься, его уже бы не было на свете. Что же теперь? Он — в чужом доме, избитый и без денег, с перспективой непонятной работы, которая не сулит ничего хорошего. Без вещей — все остались на съемной квартире, которую он только недавно проплатил на месяц вперед. Без лекарств, которые он принимал каждый день — одному доктору Рацио известно, какие будут последствия, если резко их бросить. Под присмотром бандита, от которого не знаешь, чего ожидать, но который, похоже, изо всех сил пытается втереться в доверие… Словно почувствовав, что о нем вспомнили, Бутхилл поскребся в дверь. — Я тебе полотенце на сушилку повесил, — сказал он. Аргенти разглядел его силуэт через матовую стенку душевой кабины. — И одежду чистую еще положил. Мыло и шампунь мои можешь взять, что найдешь — все твое. Ах, спасибо, дорогой похититель, какая щедрость, я и не знал, что вы так добры! Едва дверь за Бутхиллом закрылась, Аргенти встряхнул головой, сбрасывая задумчивость, и потянулся к шампуню. Гордость гордостью, но стоило придать себе хоть немного человеческий вид. *** Чистая одежда оказалась простой белой футболкой, новым бельем и клетчатыми домашними штанами. Из дома в таком не выйдешь, но после душа надеть — то, что нужно. На трусах еще висела бирка из магазина, и Аргенти пришлось ее срезать маникюрными ножницами. Весь комплект, похоже, купили специально для него, даже почти с размером угадали, только штанины оказались длинноваты на его рост. Как же долго готовилось его похищение, что они даже размер одежды узнать успели?.. Он оделся, еще раз промокнул волосы полотенцем и вышел из душа. Бутхилл обнаружился на кухне, возился с кофемашиной. На плите шипела сковородка с сосисками и омлетом. Два крупных помидора лежали рядом на разделочной доске. Из тостера торчали кусочки поджаренного хлеба. — Ты есть хочешь? — спросил Бутхилл. Аргенти чуть было не ответил, что от бандитов, тычущих безоружным людям пистолетами в лоб, он и стакана воды не возьмет, но есть, как назло, хотелось. Последний раз он ел вчера днем, и желудок слишком сильно сводило от голода, чтобы можно было махнуть на это рукой. А запахи кофе и горячей еды были добивали. Он кивнул и сел за стол. Постарался устроиться так, чтобы не видно было синяка на лице, но получилось лишь чуть-чуть отвернуться. Бутхилл разделил завтрак на двоих, поставил на стол тарелки и сел напротив. Прежде, чем взяться за еду, он долго смотрел Аргенти в лицо, будто что-то пытался по нему прочитать. Аргенти старался не поднимать глаза. Да, синяк, хотелось ему сказать, твоего дружка Галлахера работа, хватит пялиться на меня, будто за ночь не насмотрелся. — Сильно болит? — спросил Бутхилл. — Терпимо. — Я тебе мазь дам. Хорошо гематомы рассасывает. — Не утруждайся. — Ты поешь, а то тебе хуже станет. — Без тебя разберусь. — Кстати, тебе кофе со сливками или без? — Со сливками, — сдался Аргенти. — И… спасибо тебе. За едой они не разговаривали. Бутхилл, должно быть, догадался, что к Аргенти лучше пока не приставать, дать ему время свыкнуться с новой реальностью. Это время Аргенти старался растянуть, ел маленькими кусочками, и все равно тарелка опустела предательски быстро. Кофе пить медленно тоже не получилось, а попросить вторую кружку он не рискнул. К счастью, Бутхилл понял его без слов и снова включил кофемашину. — Ты варишь очень вкусный кофе, — сказал Аргенти. — Хорошее зерно покупаю, — Бутхилл с гордостью показал на полку, где стояли черные пакеты с неизвестными Аргенти логотипами. — Считаю, на кофе нельзя экономить. — Согласен. Хотя я экономил. — Из-за счетов за лечение, да? Аргенти не ответил и отвернулся. Бутхилл, поняв, что ляпнул лишнего, принялся наблюдать за работой кофемашины. — Ну, в общем, ты всегда можешь брать отсюда, — сказал он и протянул Аргенти чашку. — Я побольше взял, чтобы нам точно хватило. Решил, если уж теперь ты здесь, нужно создать тебе какие-никакие нормальные условия. — Я что… — удивился Аргенти. — Останусь тут жить? — Ага, — отозвался Бутхилл. — Мы с тобой теперь вроде как соседи. У Аргенти дрогнула рука, пальцы чудом удержали чашку с кофе. В голове пронеслись события прошлой ночи, долгая поездка с кляпом во рту, разговоры с передних сидений автомобиля. Я уговорил Авантюрина отдать красавчика мне. Он пролежит неделю, а я не записывался в санитары. Тебе как новую игрушку дали, ты сразу серьезный стал, бросаешься на каждого встречного… И вот теперь он здесь. В одном доме с человеком, о котором ему ничего не известно, кроме имени, да и то наверняка ненастоящее, у которого есть пистолет и которому дали живую «игрушку» в лице Аргенти, потому что он своего босса очень сильно об этом попросил. И который сидит сейчас напротив и болтает с ним, будто ничего не произошло, обычная беседа соседей по квартире, не более! В горле пересохло. Аргенти дрожащей рукой поднес кружку к губам. От глотка кофе стало полегче, но ненамного. — Дай мне тот договор, — попросил он. — Я хочу знать, что вам всем от меня нужно. — Сразу к делу? — удивился Бутхилл. — Может, кофе сначала допьешь? — Нет, — отрезал Аргенти. — Давай сейчас. Бутхилл вышел из кухни и вернулся со бумагами, протянул их Аргенти. Три листа, скрепленные за угол степлером, с обоих сторон полотна текста мелким шрифтом на чистом юридическом жаргоне. Чем дальше Аргенти читал, тем сильнее запутывался. Выходило, что ему нужно работать в каком-то учреждении на должности, название которой ему ничего не говорило, а в случае невыполнения обязанностей или досрочного расторжения договора предстояло выплатить неустойку, сумма которой превышала все разумные пределы. — Я ничего не понимаю, — сказал он. — Что это за бред? — Сам хотел читать эту милашню залюбованную, я не настаивал, — фыркнул Бутхилл. — Тут даже не написано, в чем заключается работа. — Еще бы, конечно, не написано! Это, как говорит Авантюрин, подушка безопасности. Знаешь, как работают подушки безопасности? Если ты на машине врезаешься в столб, в грузовик или еще куда, они надуваются, заполняют салон, и ты остаешься жив, а не превращаешься в компот с костями. — Спасибо, про подушки безопасности я в курсе, — разозлился Аргенти. — Вот и это тоже самое, только вместо столбов и грузовиков — полиция и налоговая служба. Тут все специально так составлено, что и непонятно ничего, и юридически не подкопаешься. Некоторые уже пытались. Хватит читать. Давай я тебе так, на словах объясню. — Где гарантия, что ты меня не обманешь? — Никаких гарантий, — развел руками Бутхилл. — только слово старого ковбоя. Аргенти внимательно оглядел Бутхилла с ног до головы. Даже несмотря на худобу, усталый вид и выражение лица последнего бандита, больше тридцати ему было не дать. Двадцать семь самое большее. Старше самого Аргенти максимум года на три, а уже взял снисходительный тон. Старый ковбой, скажите, пожалуйста! Впрочем, кроме старого ковбоя, источников информации больше никаких не было. — Ладно, — согласился Аргенти. — Говори уже давай. — Отлично, — Бутхилл улыбнулся, и Аргенти от его улыбки стало не по себе. — Ты что-нибудь знаешь о Золотом Миге? Название было знакомым, но к чему оно относилось, Аргенти вспомнить не мог. Это было что-то не из его жизни, не из привычного мира. Оно вызывало ассоциации с весельем, вседозволенностью и легкими деньгами — у Аргенти не было ни того, ни другого, ни третьего. — Это… какое-то злачное место? — Бинго! Клуб на Асдана-авеню, недалеко от оперного театра. Здоровенное такое здание с зеркальными стенами и неоновыми вывесками. Все по высшему разряду: тусовки высшего света, выпивка, рулетка, закрытые вечеринки для особых гостей. Хорошие парни, вроде тебя, поди, в такие места не суются? — Про всех не скажу. Я не совался. — Оно и правильно. Но теперь соваться придется на регулярной основе. Золотой миг — любимое детище Авантюрина, и он всегда в поиске новых кадров. Деньги там крутятся бешеные, но работать долго мало, кто выдерживает. Публика специфичная, сам понимаешь. Аргенти стало не по себе, будто он упал в яму с липкой грязью. Грязь почему-то пахла дорогим парфюмом, сладкими ликерами, а на ощупь была как взбитые сливки, глиттер и покерные фишки. Аргенти замутило, и он прижал руку ко лбу, сделал еще глоток кофе — горечь хоть немного возвращала самообладание. Этак еще немного, и придется третью кружку наливать. — И кем мне придется там работать? — спросил он. Собственный голос прозвучал будто из-под воды. Снова отозвался болью под ребрами. — Кем скажу, тем и будешь. Первый месяц побегаешь официантом, чтобы освоиться. Потом, если будешь готов, повысим до танцора. Но, думаю, месяца тебе хватит за глаза. — Что?.. — поразился Аргенти. — Меня в стриптизеры отправят?! — Именно. И нечего строить такое омилевшее лицо. — Вы с Авантюрином с ума посходили?! Какой из меня стриптизер, я даже не умею танцевать! — Не мурчи ты! Сказал же, у тебя будет месяц, чтобы научиться. С твоими данными, тебе месяца за глаза хватит. Я что, зря шефство над тобой взял? — Так ты что, тоже там работаешь?! Бутхилл фыркнул и закатил глаза, будто это был самый глупый вопрос, который он слышал в жизни. Аргенти попытался представить его на сцене клуба у шеста — и не смог. В его понимании, бандиты, приставляющие стволы к головам заложников, не умели танцевать. По их части было скорее пить неразбавленный виски, играть в бильярд, клеить продажных девиц и устраивать перестрелки по любому поводу. Видимо, Аргенти многого не знал о бандитах. Видимо, ему еще многое предстояло узнать. — Так говоришь, будто это что-то плохое. Или в твоем милом мирке хороших мальчиков люди таким не занимаются? — Я просто думал, что у тебя… скажем так, менее легальный способ заработка. — Как я зарабатываю — не твое дело. — Прости, я не хотел тебя задеть. — Не извиняйся, все нормально, — Бутхилл отмахнулся. — Просто не лезь, куда не следует. Будет надо, я сам расскажу. Ты лучше о своем заработке думай. Он встал, передвинул стул и сел рядом с Аргенти, так, что почти задевал его плечом. Развернул к себе договор и раскрыл страницу с пунктом о неустойке. Аргенти позволил себе несколько секунд посидеть с закрытыми глазами — собраться с силами. Три миллиона двести тысяч кредитов. За аренду маленькой квартирки под крышей многоэтажки Аргенти платил сто тысяч в месяц, и это существенно било по карману. Субсидия для лиц, по состоянию здоровья потерявших работу, которую ему удалось один раз выбить от властей Пенаконии, составляла пятьсот тысяч, и тогда показалась ему баснословными деньгами. А тут три с лишним миллиона. Которые нужно заработать за шесть месяцев. В злачном месте, о котором даже мысли вызывали панику и липкую дрожь. — Значит, вот это — сумма твоего долга, — пояснил Бутхилл, когда Аргенти немного пришел в себя. — Сумма счетов из клиники с учетом того, что ты уже выплатил, плюс проценты за задержку. Небольшие, Авантюрин все-таки не зверь, округлил в меньшую сторону. Согласно договору, срок выплаты у тебя до шестнадцатого октября, как раз полгода и две недели, мало ли, вдруг заболеешь или короткий отпуск понадобится. Платеж делится на шесть частей, шестнадцатого числа каждого месяца, начиная с мая, будешь вносить по пятьсот тридцать четыре тысячи, можно больше, если хочешь рассрочку поскорее закрыть. Если не будешь успевать — тут с Авантюрином отдельно разговаривать будешь, все от его настроения зависит. Но советую не задерживать. Шестнадцатого числа, каждого месяца, начиная с мая. Сегодня, припомнил Аргенти, четвертое апреля. Чуть больше месяца, чтобы добыть сумму, которую ему ни разу не доводилось держать в руках. А потом пять раз подряд добывать еще столько же. Иначе снова плен, подвал, и на этот раз никто не будет перестраховываться и высыпать патроны из револьвера. Он снова пробежался глазами по договору. Согласно ему, зарплата на испытательном сроке (так, похоже, на официальный язык переводилось «побегать официантом») составляла сто пятьдесят тысяч кредитов. Со второго месяца — двести. Пятьсот тридцать четыре не набиралось, даже если ничего не тратить и работать в две смены без выходных. — Я не понимаю, — пробормотал он. — Это же невозможно. Если тут зарплата максимум двести… — Двести — это официальный оклад. Он записан в договоре, и с него идут налоги — видимость легальной работы, говорю же. А еще есть чаевые, и вот тут уже все зависит от тебя. Будешь стараться — и платеж покроешь, и на сытую жизнь останется. — И сколько примерно в месяц получается вместе с чаевыми? — По-разному, — улыбнулся Бутхилл. — У меня и до миллиона выходит в хороший сезон. У Аргенти аж челюсть отвисла от изумления. Больше удивили не сколько суммы, сколько интонация, с которой Бутхилл о них рассказывал — так, как будто ничего особенного, обычная зарплата, будто на меньшее он и не рассчитывал. И все же Бутхилл не был похож на человека, зарабатывающего по миллиону в месяц. Человек с зарплатой в миллион кредитов жил бы в квартире попросторнее и с ремонтом получше, и ковбойских шляп у него была бы целая коллекция. Либо Бутхилл что-то скрывал, либо весь свой заработок спускал на дорогущий кофе. Может, он тоже в долговой яме, как и Аргенти?.. — Эту неделю ты на больничном, — прервал Бутхилл паузу. — Дома полежишь, пока синяки не пройдут. Потом введу тебя в курс дела и выйдешь на работу. Есть еще вопросы? Если есть, задавай сейчас. — А ты работаешь в этом клубе по своей воле? — вырвалось у Аргенти. — Или тебя тоже вынудили, как меня? Бутхилл не ответил, и Аргенти в тот же миг почувствовал, какая тяжелая повисла между ними тишина. Как у Бутхилла сжались челюсти и напряглись плечи. Аргенти хотел было извиниться, что ляпнул лишнего, не подумал, но слова застряли в горле, будто его сдавили ремнем. — Я все свои долги уже выплатил, — ответил Бутхилл очень тихо, будто убеждал самого себя. И Аргенти почему-то ему не поверил.