Там, где умерла красота

— Шмотки из черного комода, записал. Аптечка в верхнем ящике стола, омилеть, ну аптечка-то тебе нахрена… Книги? Тебе что, делать нечего, книги читать?! — Я люблю коротать вечера за чтением. — Зануда, — проворчал Бутхилл. — А вроде даже очки не носишь… Вскоре после завтрака Бутхилл объявил, что раз Аргенти теперь живет у него, то нужно съездить на старую квартиру забрать вещи. Аргенти упрашивал взять его с собой, но получил категоричный отказ — нечего высовываться, пока не зажили синяки и следы от веревок на руках, а то увидит кто, проблем потом не оберешься. И теперь Аргенти вспоминал, какие у него остались вещи первой необходимости. Бутхилл записывал под диктовку в телефон, и с каждым пунктом ругался все красноречивее. — Темно-зеленые флаконы со средствами для волос, ты серьезно?! У меня в ванной литровая бутылка шампуня стоит, пользуйся — не хочу! — Твой шампунь мне не подходит, я от него пушусь. — Пушистик ты, потому что! Пушится он, скажите, пожалуйста… Видимо, «пушистик» на его личном наречии означало что-то особенно обидное. — Ладно, — проворчал Бутхилл спустя еще три пункта необходимых вещей. — Это все? — Нет, — сказал Аргенти. Говорить было неловко, но, если он не скажет сейчас, второго шанса может не быть. — Мне еще нужен фикус. При упоминании фикуса Бутхилла аж перекосило. — Скажи, что ты сейчас пошутил… — Нет, — Аргенти замялся еще сильней. — Правда, не пошутил. Привези, пожалуйста, мой фикус. Он стоит в комнате в кадке на полу возле окна. Ты его сразу заметишь. Он не очень большой, если поставишь его на пол заднего сидения машины, он даже в потолок листьями не упрется. — У меня тут некуда ставить фикус! — Говорю же, он небольшой. На кухне поставим, там место есть. Потом, как потеплее станет, на балкон выставим. — Может, я его в подъезде оставлю, а? Кто-нибудь из соседок подберет. В каждом доме же есть бабулька, которая цветочные горшки коллекционирует. — Пожалуйста, Бутхилл, мне он правда важен. Бутхилл еще раз глянул на список и ненадолго задумался. — Мне еще твой фонограф нужно будет как-то в багажник затолкать. Не, точно придется Галлахера звать на помощь… Соседка с горшками примет нас за грабителей, вызовет полицию, и нас всех закроют к сладким булочкам… Авантюрин от счастья помрет. Ты, может, скажешь наконец, нахрен тебе сдался этот фикус?! — Он мой друг. — Он растение! В горшке! Такое же как вон, трава на газоне под окном, разве что чуть поблагороднее. — Он меня спас, — ответил Аргенти, опустив глаза. — До госпитализации у меня случались обострения. А мысль, что фикус некому будет поливать, удерживала меня от того, чтобы свести счеты с жизнью. У Бутхилла замерла рука над телефоном. В комнате повисла опустошающая тишина. Аргенти отвернулся, проклиная себя последними словами — зачем сказал, зачем сорвался на откровенность?! Идиот, надо было молчать, и так позволил слишком много о себе узнать, а еще просить о чем-то вздумал… Под окнами проехала машина. Звук шуршания покрышек по асфальту приблизился, долетел до приоткрытой форточки, отдалился и затих. — Твою мать… — сказал Бутхилл. — Ладно, я привезу. Еще что-нибудь надо? — Больше ничего. И… спасибо тебе. Бутхилл кивнул и направился в коридор. Вытащил из-под вешалки черный рюкзак, который в момент похищения висел у Аргенти на плече, порылся в нем, вытащил ключи, бумажник и документы. Переложил себе в куртку, во внутренний карман. — Пока у меня побудут, — сказал он. — Так надо. Аргенти кивнул — ему было все равно. Надо, так надо. — А где мой телефон? — Выкинули возле клиники, в целях безопасности. Ты что, звонить кому-то собрался? — Да мне, — вздохнул Аргенти, — особо и некому звонить. — Вот и славно, — заключил Бутхилл. — Нечего лишний раз языком трепать. Он обулся, напялил шляпу, похлопал по карманам джинсов, проверяя, ничего ли не забыл. Аргенти стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку, считал секунды до его ухода. Он не понимал, чего больше хочет, чтобы Бутхилл остался или чтобы поскорее свалил. Не понимал, что хуже: быть под надзором или снова остаться одному, позволяя пустоте поглощать тебя, топить в тишине и вязкой безысходности. — Ты скоро вернешься? — Часа три точно проезжу, может больше, если в пробку попаду. А я скорее всего попаду, сам знаешь, какие там дороги. Ты все вспомнил, что тебе надо, ничего не забыл? — Если забыл, значит, было не так уж важно. — Ладно, красавчик, счастливо оставаться. — Бутхилл взялся за ручку двери, но в последний момент обернулся. — И ты это… не смей ничего с собой сделать, понял? Аргенти кивнул, не особо понимая, о чем его только что спросили. Бутхилл подхватил рюкзак, помахал ладонью, вышел и захлопнул дверь. Ключ три раза повернулся в замке с обратной стороны. Стук каблуков ковбойских сапог вскоре затих, и Аргенти почувствовал, что снова остался в этом мире совершенно один. Запертый в четырех стенах, побитый и больной, без возможности позвать на помощь. Было ли ему кого звать на помощь? Был бы у него телефон, кому бы он позвонил? Раньше он звонил доктору Рацио — иногда среди ночи. Доктор всегда брал трубку после третьего гудка, и никогда не жаловался, что Аргенти его отвлек или разбудил. Выслушивал все, что Аргенти говорил, объяснял его состояние очередными сухими формулировками, советовал, какие препараты принять прямо сейчас, чтобы стало полегче. Иногда расспрашивал, что Аргенти видит перед собой, что чувствует прямо сейчас, и его голос, размеренный и глубокий, как у профессора за кафедрой, понемногу возвращал Аргенти в реальность. Аргенти не знал, сколько добавляется к его счету в клинике за каждый такой звонок, не мог заставить себя спросить. В глубине души понимал, что боится услышать: «Не звоните мне больше». Теперь уж точно не позвонит. Он сполз по стене на пол, обхватил руками колени и закрыл глаза. Расслышал, как тикают часы на кухне. В такт секундной стрелке пульсировала боль под синяком на ребрах. Несильная, но изматывающая, она отстукивала ритм жизни в поглощающей сознание пустоте. Тик-так, один удар, другой, третий… Секунда, еще одна… Бутхилл вернется через три часа. Может, через три с половиной. Три с половиной часа — двенадцать тысяч шестьсот секунд погружения в пустоту, тишины и тикающей боли под ребрами. Прошло десять. Вот еще две. Еще одна… Потерпи, красавец, скоро приедем. *** Скоро приедем… В тот день, когда Аргенти впервые поехал к доктору Рацио на прием, эта фраза выдернула его из мутного тревожного забытия, в котором он пребывал четыре последних месяца. Он не помнил, как набрал номер клиники, не помнил, как представилась девушка администратор, которая ему ответила. Помнил только, как долго висел на линии, ждал, когда музыка автоответчика сменится чьим-то голосом, и то не был уверен, живой ли ответит ему человек. Запись через два дня, есть свободное окно. Половина третьего. Офис на Асдана-авеню. Приезжайте. Приезжайте… — Скоро приедем, — сказал в тот день водитель, глянув на Аргенти в зеркало заднего вида. — Вы не волнуйтесь так. — Я не волнуюсь. Все хорошо. — Да какое там хорошо, — водитель отмахнулся. — Я же вижу, вы места себе не находите. Все паршиво, да? Аргенти отвернулся к окну. За окном сменяли одна другую плохо знакомые ему улицы, проносились жилые дома, магазины и торговые центры. Фокусировать взгляд было сложно, все выглядело ненастоящим, будто не с ним, Аргенти, происходило, а с персонажем какого-то скучного кино, которое он с радостью бы выключил и не смотрел. После Границы Грез — спального района с тихими двориками и высокими домами, где он обосновался, — центр ему не нравился. Казался нелепой и чересчур яркой фантасмагорией, где не было место для таких, как он. Не было, и никогда не будет. — С чего вы взяли? — Я уже возил по этому адресу, — сказал водитель. — Психиатрическая клиника при Гильдии Эрудитов? — Не ваше дело. — Да ладно, не переживайте, всякое случается. Как вас угораздило-то? — Просто… Просто период такой. — Девушка, что ли, бросила? — У меня нет девушки, — зачем-то сказал Аргенти. — У меня вообще никого нет. Водитель промолчал, видно, решил больше не лезть с расспросами. Аргенти снова посмотрел в окно. За окном показался оперный театр Пенаконии — здоровенный, величественный, с куполообразной крышей и золотой подсветкой по стенам. Тоже выглядел каким-то ненастоящим, будто сошел с кадра фильма про старинные дворцы. Если так, то режиссер перестарался со спецэффектами. — Я у тебя есть, — донеслось за спиной. — Я люблю тебя, я тебя не оставлю. Нет, не оборачивайся, не оборачивайся, если обернешься, и она не исчезнет… Она сидела на заднем сидении у противоположного окна. Смотрела прямо перед собой, будто неинтересен ей был ни театр, ни водитель, ни виды центра города. Все в том же белом шелковом платье на бретельках, с тонкой жемчужной ниткой на шее, с розой в собранных в высокую прическу светлых волосах. Она не смотрела на него, ей было не нужно, он и так чувствовал ее взгляд. Мягкий, любящий — и холодный, как у мраморной статуи. — Зачем ты поехал в клинику? — спросила она. — Ты хочешь избавиться от меня? Ты больше меня не любишь? Аргенти застыл, не в силах даже вдохнуть. Вцепился в ручку двери, готовый выпрыгнуть из такси на ходу — пусть его собьет машина, пусть он покалечится, только бы не видеть ее, не слышать ее голоса! Не холодеть внутри от осознания, что еще секунда, и водитель заметит его состояние, глянет в зеркало заднего вида и спросит, с кем он разговаривает, там же никого нет. Там никого нет. Никого нет, он сел в машину один, он всю дорогу ехал на заднем сидении один, глядя в окно на городские виды… — Мы так и не потанцевали с тобой на той свадьбе, — вздохнула она, и крохотная слеза блеснула в уголке ее глаза, — а мне так хотелось! Чтобы ты держал меня, обнимал, а я касалась ладонями твоих плеч. Хотела в глаза твои смотреть, никуда бы больше не смотрела! Я же представляла твои глаза потом, представляла, когда… — Идрила, — прошептал Аргенти, — Идрила, ты… — Мой рыцарь. Не покидай меня. Мне так тебя не хватает… Аргенти зажмурился, вцепился в ручку двери, прикусил нижнюю губу изнутри, чтобы вернуться в реальность, сосредоточиться на боли. Было холодно, сердце колотилось, как при приступе паники. Мы скоро приедем, повторял он себе, мы скоро приедем, скоро приедем… Пока не понял, что такси остановилось. Что водитель припарковался у офисной башни с высокими окнами и рекламными вывесками на стенах. Бело-голубой баннер рисунками колонн и логотипом в виде золотой совы сообщал, что психиатрическая клиника при Гильдии Эрудитов располагается здесь на шестом этаже, работает по будням с десяти утра до восьми вечера. У Аргенти прием в половине третьего. Часы на приборной панели машины показывали 14:22. — Мы приехали, — сказал водитель. Голос у него был встревоженный. — Эй, все нормально? Нет, хотелось сказать Аргенти, нихрена не нормально. Все настолько паршиво, что ты даже представить не можешь себе. — Да, — вместо этого всего ответил он. — Да, просто укачало немного. Спасибо. Он расплатился и вышел на воздух улицы, пахнущий бензином, чьими-то духами и уличной едой. Постоял минуту, глядя на баннер клиники, не решаясь подойти к двери. Водитель все не уезжал, смотрел на него из окна — Аргенти чувствовал спиной его взгляд. Уезжай, мысленно взмолился он, уезжай и увези пассажирку на заднем сидении. Ты ее не видишь, ее никто, кроме меня не видит, но ты все равно увези. Словно услышав его мольбы, водитель тронул с места и уехал. Аргенти подождал, пока шум его машины не сольется с тысячами таких же шумов, наполняющих центр города. Одернул куртку, поправил рюкзак на плече, взялся за ручку двери, вошел в здание. Пять минут до приема, офис клиники на шестом этаже. За секунду то того, как захлопнулись двери лифта, Аргенти обернулся — она стояла там, смотрела на него, смотрела на него с такой болью, что ему титанических усилий стоило не сорваться с места и не броситься к ней. Двери захлопнулись, и лифт поехал. В голове у Аргенти все еще звучал ее голос. Я всегда буду с тобой. Я люблю тебя. Я тебя не оставлю. *** Теперь казалось, что оставили все. Морщась от боли в боку и затекшей спине, Аргенти поднялся с пола и протер глаза, глянул на часы на кухне. Выходит, он просидел почти тридцать минут. Три часа до приезда Бутхилла. Сколько это в секундах?.. Ладно, неважно. Так или иначе, надо их прожить. Умывшись холодной водой, чтобы прояснилось в голове, Аргенти вернулся в спальню, сел на кровать и попытался собраться с мыслями. Смутная тревога все еще заволакивала его разум, в сознании не задерживался ни один образ, но все же было поспокойнее, чем полчаса назад. Синяки напоминали о себе тупой болью, но терпеть ее было можно. Бутхилл, уезжая, не соизволил рассказать, где в квартире аптечка, возможно, просто забыл об этом, но, если станет хуже, придется искать обезболивающее самому. А хуже станет, тут Аргенти не сомневался. Интересно, что еще можно найти в этой квартире, кроме аптечки и запасов кофе на кухне? Какие скелеты, реальные и метафорические, Бутхилл прячет по шкафам? Что он вообще за человек? Если Аргенти, так или иначе, вынужден теперь жить с ним на одной территории, есть смысл разузнать о нем все, что можно, но как, если он ясно дал понять, что на вопросы отвечать не будет? Аргенти еще раз оглядел комнату внимательным взглядом, стараясь не упустить ни одной детали. Шкаф возле двери, две кровати по разные стороны, заваленный вещами стол у окна, комод на четыре ящика, вроде тех, что покупают по дешевке в съемные квартиры, — на редкость невыразительная комната. Ничего в ней не указывало на личность хозяина. Если не знать, что здесь живет бандит, подрабатывающий танцором в стрип-клубе, ее можно было бы принять за студенческое общежитие. Только два плаката с кантри-исполнителями над кроватью Бутхилла цепляли собой взгляд, но лица изображенных на них людей Аргенти ничего не говорили. Ладно, Бутхилл любит кантри-музыку. Исчерпывающая характеристика, да. Предсказуемые музыкальные вкусы для того, кто строит из себя ковбоя. Не хватает только банджо в чехле и коровьего черепа над дверью. А что, если порыться в квартире, пока Бутхилла нет? Поискать хоть что-то, что о нем расскажет? Если он вернется, всегда можно сказать, что искал аптечку, синяки снова начали болеть. В комоде ничего интересного не нашлось. В верхнем ящике были свалены горой носки, трусы и домашние штаны. Штаны почему-то были все в клеточку, как ковбойские рубашки. В двух нижних — постельное белье, запасные полотенца. В самом нижнем Аргенти обнаружил невесть от кого спрятанную кожаную фляжку, похоже, давно забытую и пустую. Отвинтил крышку и принюхался — пахло то ли дрянным виски, то ли еще какой-то подобной бурдой. От кого Бутхиллу понадобилось прятать выпивку, да еще таким наивным способом? Или фляжка здесь уже была, досталась в наследство от предыдущего владельца квартиры? Второй ящик комода был пуст. Аргенти в голову закралась мысль, что ящик освободили для его вещей. Логично, если рассудить, кровать же вторую поставили. Комод передвинули — вон следы остались на паркете. Подготовили место. Аргенти снова стало не по себе, холод заполз под кожу. Его похищение готовили. Его выслеживали. Продумали, где он будет жить, упекли в эту квартирку, как в тюремную камеру… Так, заключил Аргенти, закрыв комод и стряхнув с себя неприятные осознания, здесь ничего. Глупо, конечно, было полагать, что в комоде найдутся какие-нибудь компрометирующие или проливающие свет на личность Бутхилла документы, но попытаться стоило. Все-таки хорошо, что это оказался обычный комод, без замаскированных сейфов или револьверов, спрятанных между пододеяльниками. Право слово, Аргенти бы не удивился. Закончив с комодом, Аргенти подошел к шкафу и распахнул дверцы. Шкаф оказался наполовину встроен в стену, и на поверку оказался больше, чем на первый взгляд, раза в два, но тоже, будто бы, не скрывал ничего интересного. Рубашки на вешалках, брюки, несколько пар кроссовок и ковбойских сапог, разложенных по коробкам. Старая поношенная шляпа в пакете, кожаная куртка, длинный плащ, как у сериального копа. В карманах куртки нашлась неработающая зажигалка и банкнота в пятьсот кредитов. В карманах плаща ничего не нашлось. Отделение с полками было наполовину пустое — тоже, видать, освободили для вещей Аргенти. На остальных лежали сложенные джинсы, футболки и свитера. Никакой одежды для танцев, никаких костюмов в шкафу не обнаружилось — если Бутхилл не соврал насчет работы в клубе, значит, все нужное хранил прямо там. В какой-нибудь гардеробной или гримерке… Танцорам же полагаются гримерки? В Золотом Миге наверняка, раз там крутятся такие деньги, вряд ли их работников заставляют переодеваться тесном и одном на всех закутке. Аргенти порылся по остальным секциям шкафа, но тщетно. Обычный шкаф, вещи в нем могли принадлежать кому угодно. Никаких наводок на личность Бутхилла. Никакой шкатулки с бумагами, спрятанных писем, именных чеков в карманах или еще чего-то подобного, что прячут от посторонних глаз. Он еще раз сунул руки в карманы плаща, ни на что особо не надеясь, и вдруг нащупал что-то за подкладкой. Что-то плоское, с сигаретную пачку размером. Он присмотрелся снова, оглядел каждый шов — ну, конечно, вот оно! Внутренний карман за тонкой, едва заметной молнией! Едва дыша, осторожно, чтобы молнию не заело, он расстегнул карман и извлек на свет картонный квадратик. Картинка в рамке, зернистое изображение и белые края. Полароидный снимок. Повернувшись к свету, Аргенти поднес фотографию к глазам. Фотография будто запечатлела момент из другой жизни и другого мира — настолько чуждо она смотрелась в этой безликой и безжизненной обстановке квартиры-тюрьмы! На снимке были двое, худощавый парень в клетчатой рубашке, кожаной жилетке и ковбойской шляпе и девушка в бежевом платье в цветочек и с копной светло-рыжих волос. Они стояли на фоне то ли фермы, то ли сельского магазина — задний план из-за зернистости было не разобрать. Девушка улыбалась до ушей и щурилась от яркого солнца. Парень обнимал ее за плечи одной рукой. Тоже улыбался, но его улыбка была хитрая, как у лисы, и будь Аргенти проклят, если бы с первого взгляда ее не узнал. На обороте фотографии была надпись: «Уилл и Дебби». И дата — восьмилетней давности. «Такие счастливые» — пронеслось у Аргенти в голове. Обоим было на вид лет по девятнадцать. Значит сейчас Бутхиллу и вправду где-то двадцать семь. И все-таки, глядя на фотографию, Аргенти никак не мог принять, что этот улыбчивый мальчишка, обнимающий за плечи подругу, и бандит, который еще вчера угрожал ему револьвером — это один и тот же человек. Этого просто не могло быть. Что же с ним случилось, думал Аргенти, не в силах отвести от его улыбки взгляд, что произошло, что этот светящийся счастьем простой деревенский парень стал тем, кто хладнокровно приставляет дуло заложнику ко лбу? Может, здесь какая-то ошибка? Может, это не он? Может, это старший брат или дружок его сестры, а фотографию Бутхилл просто сохранил на память? Нет, ответил Аргенти сам себе, нет, это точно он. Взгляд его. Улыбка его. И шляпа, в которой он на фото слишком похожа на ту, старую, что лежит, завернутая в пакет на верхней полке в шкафу. Что же, здравствуй, Уилл. Вот и познакомились. *** Вернувшись с кухни, куда пришлось бежать за успокоительной чашкой кофе со сливками, Аргенти собирался было сесть на кровать и отдохнуть, но остановился посреди комнаты, будто налетев на стену. На захламленном столе у окна, порыться на котором у Аргенти не дошли руки, стоял телефон. Аргенти встряхнул головой, зажмурился, мысленно досчитал до десяти, чтобы удостовериться, не наваждение ли это, но нет. Телефон на столе все еще стоял. Большой, старомодный, с тяжелой трубкой и диском с цифрами, он уместнее бы смотрелся в кабинете шерифа из старого бандитского кино. Аргенти старого кино про бандитов был не любитель, а вот Бутхилл наверняка все шедевры того времени до дыр засмотрел. Поди и телефон этот поставил как дань моде… Как Аргенти раньше-то его не заметил?! Интересно, он работает или вправду стоит чисто как реквизит? Он подошел поближе, разгреб на столе, отодвинул к краю сваленные блокноты, пустые пивные банки, скомканную одежду и блистеры от таблеток. От телефона тянулся провод, уходил под стол, значит, видимо, все-таки рабочий. Несколько цифр на диске были стерты сильнее других. В правом нижнем углу корпуса был наклеен стикер с чьим-то номером. Присмотревшись, Аргенти заметил, что цифры из номера как раз стерты на диске сильнее остальных. Видимо, больше с этого телефона никуда особо не звонили. А он может позвонить? Или ему некуда? Номер доктора Рацио набирать бессмысленно, но есть ведь еще полиция, служба спасения… Аргенти поднял трубку и приложил к уху. Трубка отозвалась характерным гудком. Аргенти потянулся к диску, попробовал набрать первую цифру номера службы спасения, как вдруг мозг пронзило страшным осознанием беспомощности. Что он скажет оператору? Помогите, меня похитили трое неизвестных с вымышленными именами, а теперь держат под замком неизвестно где? Он ведь даже не знает, в каком находится районе. Не знает, на какой его увезли машине. Не сможет дать ориентировку на дом, не сможет описать, что видно из окна — из него видно только деревья, соседние здания и маленький дворик, ничем не примечательный, один в один тысяча других дворов? Ладно, он может дать наводку на похитителей. Описать Бутхилла и Галлахера. Нет, лучше Авантюрина, рассказать про его связь с «Золотым Мигом», такая важная шишка, как он, наверняка где-нибудь да засветился. Аргенти нажал на рычаг трубки, стал набирать номер заново, пытаясь выудить цифры из затуманенной памяти, приложил трубку к уху посильнее, ожидая гудков… Но в трубке стояла тишина. Аргенти снова нажал на рычаг, набрал номер еще раз. Снова тишина. Положил трубку, снял второй раз, набрал номер — ничего. Телефон не реагировал. Трубка при снятии все также гудела, мол, сигнал есть, можете звонить, но вызов не шел ни со второй, ни с третьей попытки. Аргенти почувствовал, как у него вспотели ладони. Как по спине пробежал холодок. Не вполне понимая, что сам делает, он по памяти набрал номер клиники доктора Рацио — и снова телефон отозвался лишь гробовым молчанием. Аргенти попробовал еще раз, потом попробовал позвонить на свой мобильный, оставшийся, по словам Бутхилла, где-то в мусорке посреди города — тишина, тишина, тишина… Он грохнул трубку на рычаг, уперся ладонями в стол и закрыл глаза. Сердце заходилось так, что дышать стало тяжело, синяки снова начали пульсировать тупой болью. Это какая-то ошибка, твердил себе Аргенти, это бутафория, что это за телефон, по которому никуда нельзя звонить?! И еще этот стикер на корпусе. Местный городской номер. По нему тоже нельзя звонить? Кто скрывается за этими безликими цифрами на клочке бумаги? Аргенти снова потянулся к телефону, приложил трубку к уху. Минуту послушал протяжный гудок — его обманчивую надежду на связь с внешним миром. Хуже ведь уже не будет, правда? Он один, в чужой квартире, без денег и документов, под надзором бандита, который может в любой момент его убить… Бутхилл скоро вернется. Сколько прошло времени с тех пор, как он уехал? Час, полтора, два? Или это все тянется одна бесконечно долгая минута?.. Стикер с номером. Одна цифра, другая, номер до конца… Сначала Аргенти показалось, что вызов снова не прошел, но тут из трубки раздался длинный гудок. Затем второй, третий… — Бутхилл, мать твою, ты рехнулся?! Аргенти аж отпрянул, так резко хриплый мужской голос ударил по уху. Трубка едва не выскользнула из взмокших рук. — Ну? Чего молчишь, кретин?! Тебя уже подстрелили, а я не знаю? — Простите, — еле смог проговорить Аргенти, — простите, куда я попал?.. Недовольный голос замолчал. В повисшей тишине Аргенти расслышал, как долбится об ребра его сердце, а потом из трубки раздался тихий смех. — Красавчик, ты, что ли? — на той стороне провода снова засмеялись. — Да, плохо присматривает Бутхилл за тобой. Что он, оставил тебя одного? Вернется, передай, что я надеру ему зад при следующей встрече. Нельзя так безответственно с заложниками обращаться. — Галлахер, это вы? — Старый пес к твоим услугам. Чего хотел? Аргенти почувствовал, что еще немного, и он сползет на пол и так и останется лежать. Даже трубку положить сил не хватит. Придерживаясь за край стола, он добрался до кровати и попытался перевести дух, но ничего не получилось. Перед глазами снова встали образы: вот он связанный в том подвале, вот лежит с кляпом во рту на заднем сидении машины, вот Галлахер замахивается на него, чтобы зарядить кулаком под ребра… — Зачем вы это сделали?.. — Работа есть работа, — хмыкнул Галлахер. — Прости, если перестарался, но подумал, ты парень крепкий, выдержишь. Как самочувствие? — Вы еще спрашиваете… — Понятно. Ну ничего, через неделю как новенький будешь. Как говорил мой папаша, пройдет десять лет, и ты будешь вспоминать об этом с улыбкой. — Вы думаете, мне позволят прожить эти десять лет? В трубке раздались шаги, тихий плеск, будто что-то наливали в бокал, и щелчок зажигалки. Видимо, Галлахер без алкоголя и сигареты не мог прожить и пяти минут. — Смотрю, совсем ты плох, — заключил он. — Бутхилл вернется, скажи ему набрать Авантюрину, пусть отгул на эту неделю попросит, поухаживает за тобой подольше. Или не надо, я сам скажу. Но лучше пусть наберет, объяснит ситуацию. Хотя без него тут, конечно, атмосфера уже не та. — Это правда? Про Золотой Миг? — Что мы тут работаем? Правда. Ну, я-то, конечно, не на сцене, я за баром. И некоторые финансовые вопросы решаю заодно. Обычная рутина, но коктейли вроде неплохие получаются. Как на работу выйдешь, напомни, клубничную «Маргариту» тебе соображу. Или предпочитаешь чего покрепче? — Вы издеваетесь? — Ни в коем случае. — Вы пытались меня убить. — Да брось, максимум припугнуть немного. Мертвый ты нам денег не заработаешь, страховку нам за тебя тоже вряд ли удастся получить. Расслабься, красавец, убивать тебя не в наших интересах. Ну так что, клубничная «Маргарита» или есть особые пожелания? — Галлахер, — произнес Аргенти, чувствуя, как слезы подкатывают к глазам. — Я не смогу там работать… — Ну, можешь попытать счастья в эскорте или вооруженных ограблениях. Но лучше не стоит, у нас грязные деньги не в почтете. Так что подбери сопли и не ной. Ну ладно, недельку поной, я не против, все равно не мне выслушивать. Как там, кстати, не обижает тебя наш ковбой? — До вас ему далеко. — Говорю же, работа такая. Аргенти не нашелся, что ответить. Хотелось прекратить этот бессмысленный разговор, но голос Галлахера в трубке — грубый и бесцеремонный, царапающий хрипотцой по ушам, — был все же лучше, чем затапливающая пустота. Под ребрами снова начало пульсировать. Синяк на лице отзывался слабыми вспышками жара в такт ударам сердца, которое уже устало за сегодня болеть. — Ладно, я вообще-то занят, — сообщил Галлахер. — Это ты там сидишь прохлаждаешься, а меня дела ждут. Ты все сказал, что хотел? — Да, — ответил Аргенти, сам не слишком понимая, что говорит. — Простите, что побеспокоил. — Ты сюда больше не звони. Это номер для экстренных случаев. Ну, Бутхилл расскажет, сам вызвался нянчиться с тобой, вот пусть старается. Выздоравливай там. И отключился. Раздались короткие гудки. Аргенти встал, положил трубку на рычаг, оперся ладонями на стол, чтобы не упасть. Его мутило, все внутри сжималось, мысли в голове сливались в один монотонный гул. Он попытался расслышать, как тикают на кухне часы, попытался вспомнить, сколько прошло времени с тех пор, как он остался один в этой безликой квартире. Полчаса. Потом еще час. Нет, кажется, дольше… Полтора? Он обыскивал комнату. Сидел, пытаясь успокоиться. Заваривал кофе, проторчал на кухне еще какое-то время… Сколько это минут? Сколько это в секундах? Примерно восемь тысяч четыреста. Восемь тысяч четыреста один, восемь тысяч четыреста два… Он не понял, сколько простоял так, глядя в никуда. Не услышал, как повернулся ключ в замке входной двери, как грохнулось что-то тяжелое на пол в коридоре. Только чужой голос, хлестнувший по ушам, вырвал его из тревожного забытия: — Зря ты это сделал.