Там, где умерла красота

Ваше великодушие, ваш долг, ваша преданность — это стены вашей же тюрьмы.

Ирвин Ялом, «Когда Ницше плакал»

***

Ты красивый.

Ты очень красивый.

Будь моя воля, я бы запер тебя в подвале, распял, как святого на дыбе, пригвоздил к стене, как как коллекционную бабочку, поставил бы в витрину и любовался по ночам, не показывая тебя больше ни единой душе.

*** Сквозь сон ему показалось, что он слышит дождь. Где-то поблизости, буквально в метре-другом — он шел уже на убыль, и редкие крупные капли с глухим стуком разбивались то ли об пол, то ли об подоконник. Прогноз погоды о дожде, кажется, не предупреждал, а может, Аргенти не запомнил. Такие понятия, как прогнозы, планы и намерения остались где-то далеко, за темной дымкой, которая заволакивала теперь его сознание. Дымка пахла пылью, бензином, потом и солью, пахла еще чем-то масляным и противным — последний запах Аргенти был незнаком, но чутьё подсказывало: хорошего не жди. А что было до темной дымки? Что-нибудь вообще было до? Он попытался пошевелиться. Тут же болью отозвались запястья — он замер, но боль не прекратилась, что-то жесткое терлось о содранную кожу. Он попробовал вдохнуть, и теперь боль затопила грудь, растеклась вязкой лужей от левого подреберья. Темная дымка пошатнулась, в ней стали различаться другие далекие звуки. Тихие смешки, щелканье зажигалки, шаркающие шаги доносились то с одной стороны, то с другой, будто рядом с Аргенти кругами ходил кто-то грузный и неповоротливый. — Ты не перестарался? — спросил кто-то вдалеке. Голос был низкий, хрипловатый и какой-то недобрый. Грузные шаги замолчали. Еще одна капля дождя гулко ударилась об пол. — Порядок. Сейчас оклемается. И снова отдалились. Он попытался вспомнить, что было до дымки. Образы замелькали под веками один за другим, будто кадры кинопленки, но все смазанные, неяркие. Вот он выходит из клиники доктора Рацио, толкает тяжелую дверь, ныряет в сырой загазованный уличный воздух. Пахнет бензином, чьими-то духами и уличной едой. Вечер, небо темное, все контрастное и яркое, светится розовым и золотым — неоновые вывески, фонари, фары проезжающих автомобилей. Люди гуляют, смеются, из заведений по соседству играет музыка, машина с сиреной проносится где-то вдали. Ему холодно, на нем из верхней одежды только джинсовый жилет, и струи стылого воздуха пробегают между лопаток. Он решает, что оставшихся денег хватит, чтобы зайти в кондитерскую напротив клиники, вон она, ее через дорогу видно. Он дожидается, пока загорится светофор, сходит с тротуара на дорогу. Машины останавливаются, пропуская его, все вокруг замирает, только звук гудка разрывает пространство, кто-то со всей силы жмет на клаксон… Это была авария? Его сбили? Если его сбили, тогда почему он не в госпитале, а здесь? В темноте снова кто-то посмеялся. Снова щелкнула зажигалка, запахло дешевым табаком. От дыма защипало глаза, Аргенти зажмурился, встряхнул головой, разгоняя дымное марево, еще одна капля дождя разбилась об пол… И он вспомнил. Никто его не сбивал. Машина без номеров просто перегородила ему путь, двое в черных куртках и темных очках выскочили и затолкали его в салон, подавив волю к сопротивлению ударом в лицо и тычком дулом пистолета под ребра. И запястья ноют, потому что руки ему связали и вздернули к потолку. И капли дождя за несуществующим окном — это вовсе не дождь, а кровь, капающая из его разбитого носа. — О, смотрите, — снова послышался первый голос. — Похоже, очнулся. Сквозь боль Аргенти разлепил веки и огляделся. Он был в каком-то подвале или складском помещении — бетонные стены, грязный пол, под потолком единственная лампочка, ярким светом выжигающая глаза. По углам свалены какие-то ящики и пустые коробки. Трое его похитителей расположились напротив. Тот, что шаркал ногами, продолжал ходить взад-вперед, не выпуская сигареты изо рта — небритый, сутулый, с темными волосами, отросшими до плеч, он выглядел, как самый уставший человек на свете. На потертом кресле, напротив Аргенти, шагах в десяти, восседал еще один — мелкий, но холеный, с модной стрижкой на светлых волосах, разодетый, как павлин, видно, видно был у них за главного. У противоположной стены стоял третий — высокий худощавый парень в джинсовой куртке, ковбойской шляпе, надвинутой на глаза, и с револьвером в кобуре. Он смотрел в пол, постукивал носком сапога и пережевывал жвачку. «Самая убойная ментоловая, как пить дать», — почему-то подумалось Аргенти. — Проснулся, красавец? — спросил главный. — Эй, голову подними! У этого голос был высокий и красивый, но излишне манерный. С такими интонациями не с заложником разговаривать, а в театре играть, и то зрители не поверят. — Что… что вам нужно? — прохрипел Аргенти. Сутулый громила усмехнулся — вышло как-то особенно противно. — Он еще спрашивает, а! Главный тоже усмехнулся и достал из внутреннего кармана пиджака какие-то бумаги. Парень в ковбойской шляпе ничего не сказал. Почему-то именно это напугало Аргенти больше всего. Что-то подсказывало, что больше всего стоит бояться именно ковбоя. И револьвер у него на бедре тут был абсолютно не при чем. — Раз вы, похоже, в относительно добром здравии, приступим к делу. — начал главный. — Вы, сэр Аргенти, понимаете, почему вы здесь? — Я вам не сэр! Главный едва заметно махнул рукой, и Аргенти тут же прилетело под дых. Удар вышел не сильный, скорее предупредительный, но Аргенти не устоял и пошатнулся, повисая на связанных руках. Веревка еще больнее врезалась в стертую до крови кожу, волосы налипли на вспотевшее лицо, закрывая обзор. Угрюмый оглядел Аргенти с ног до головы, хмыкнул, и отошел на пару шагов. Ковбой не повел и бровью. — Понимаю ваше недовольство, и все же советую вам скорее согласиться на сотрудничество с нами, — продолжил главный, — потому что ваше упрямство в конечном итоге не принесет выгоды никому из нас. Поэтому позвольте, я повторю свой вопрос. Вы понимаете, почему вы здесь? — Нет, — ответил Аргенти. — И я понятия не имею, кто вы такие. — Вот как, — хмыкнул главный. — Полагаю, мне стоит соблюсти приличия и представиться. Меня зовут Авантюрин. Впрочем, можете называть меня просто «босс». Но Авантюрин — предпочтительнее. Имя явно ненастоящее, смекнул Аргенти, но этому пафосному выродку под стать. Этакое напускное аристократическое превосходство с нотками ложной скромности. Алмаз или Изумруд — чересчур самовлюбленно. Павлин — простовато и неоригинально. А вот Авантюрин — в самый раз. Не иначе, вдохновлялся, глядя на камушки в своем золотом браслете. — Называете свое имя. И лиц не прячете. Стало быть, и живым не выпустите, да? — Ну что вы! — воскликнул Авантюрин. — Всего лишь банальная вежливость. — Если это ваша вежливость, то засуньте ее себе туда, где солнце не светит, — снова огрызнулся Аргенти. Громила подошел и замахнулся было для еще одного удара, но Авантюрин жестом его остановил. — Не надо, — сказал он. — Наш красавец уже все понял. Верно, Аргенти? Аргенти промолчал и уставился в пол. С носа сорвалась еще одна капля крови, упала и разбилась, смешалась с пылью. — Буду с вами откровенен, — снова заговорил Авантюрин, — застрелить вас прямо сейчас было бы… просто. Дело плевое, сами понимаете. Но вот какая неприятность, никакой выгоды ни мы, ни вы, с этого не получим. Вам уже будет все равно, мы навлечем на себя некоторую нервотрепку, которая нам ни к чему. Разумеется, если вы не станете сотрудничать, нам придется прибегнуть к некоторым… — он выдержал паузу, — силовым методам. Но вы ведь этого не допустите, правильно? — Я не понимаю вас, — ответил Аргенти. Говорить стало больно. — Я не знаю, кто вы такие, и что вам нужно. — Могу представиться еще раз. Меня зовут Авантюрин. А нужно мне всего ничего — чтобы вы выполнили долговые обязательства. — Повторяю, я не знаю вас, не занимал у вас денег! Я вам ничего не должен! — Ну, до последнего момента так оно и было, если бы я не поспособствовал нашему знакомству. — Авантюрин улыбнулся. — Позвольте несколько вопросов, Аргенти. Что вы делали сегодня в клинике доктора Рацио? От его слов Аргенти содрогнулся, будто его окатили ледяной водой. Дыхание перехватило, зубы застучали, сердце забилось о ребра так, что заболело в груди. Эти мерзавцы за ним следили? Как долго, что им известно? Свои визиты в клинику Аргенти держал в секрете ото всех. Не рассказывал ни друзьям, ни родным, стыдился, боялся не то осуждения, не то насмешек. Доктор Рацио шел в этом навстречу, говорил, что о лечении лучше никому не знать, подсовывал какие-то бумаги о конфиденциальности… В те дни, в период адаптации к препаратам, у Аргенти частенько бывал туман в голове, и все документы он подписывал, даже не вчитываясь. Поначалу он пытался, но буквы плыли перед глазами, смысл куда-то ускользал. Прямо как теперь — слова Авантюрина размывались в его сознании. Растворялись в океане шума словно кровь в грязной воде, оставляя только липкий страх и холод во всем теле. Дымка снова начала заволакивать глаза, теперь легкая, полупрозрачная. — Это… — выговорил он. — Это не ваше дело. — Истории болезни у меня и вправду нет, — сказал Авантюрин. По тону можно было подумать, что это его расстроило. — А вот счета из клиники имеются. Сеансы в течении семи месяцев, раз в неделю, были? Были, можете не отвечать, я сам знаю. Трехнедельная госпитализация полгода назад, было? Аргенти кивнул. Отрицать, похоже, было бесполезно. — Столько работы доктора, — Авантюрин состроил сочувственное лицо, — столько лекарств, столько проблем, что вас даже закрывали в больнице почти на месяц. Доктор Рацио, насколько мне известно, специализируется на сложных психических расстройствах. От чего вы лечились? — Это не ваше дело. — Вы городской сумасшедший? Самоубийца, которого с моста сняли? Или вы их тех, кто гоняется за воображаемыми демонами с кухонным ножом? — Это. Не. Ваше. Дело! Авантюрин вдруг поднялся с кресла, подошел и вздернул Аргенти за подбородок. Взгляд отвести не получилось, и пришлось заглянуть ему в глаза. У него были удивительные радужки, бирюзово-лиловые, будто нечеловеческие вовсе. Авантюрин чуть наклонил голову набок, вглядываясь Аргенти в лицо — радужки глаз тут же поменяли оттенок, больше на зеленый, как у змеи. Все. Цивилизованные переговоры кончились. Шутки тоже. — Ошибаешься, красавец, — проговорил он тихо, на грани шепота. Таким шепотом признаются в любви и доверяют сокровенные тайны, но не угрожают связанным заложникам. — Доктор Рацио пошел тебе навстречу, предложив оплатить лечение в рассрочку, и ты согласился, но не учел, кто на самом деле получает доходы от лечения безнадежных психов, вроде тебя. Ты не знал, красавец? Ну конечно не знал, что с тебя, идиота, взять? А знать бы стоило. — Ты что?.. — также шепотом спросил Аргенти. — Ты владелец клиники? — Акционер. Так понятнее? — И ты со всех пациентов так выбиваешь долги? Авантюрин скривил губы, будто ему предположили поцеловать жабу. Громила за его спиной хмыкнул, ишь, мол, выделывается! Аргенти, все еще глядя в глаза Авантюрину, почувствовал, по спине, вдоль позвоночника, пополз холодок. От затылка до крестца, потом снова вверх, заполз под лопатки, потянул к сердцу крючковатые ледяные пальцы. Подержав Аргенти еще несколько секунд, Авантюрин отпихнул его назад, отошел и отряхнул руку. — С тебя, кретина, кроме внешности, брать-то нечего, — сказал он. — Платеж через две недели, а у самого в кармане еле на проезд наскребется. И с работой, я слышал, у тебя не все ладится. Поэтому я великодушно предлагаю тебе немного поработать на меня. Хорошая зарплата и полный соцпакет с проживанием. Цени мою доброту, красавчик. Или пеняй на себя. Галлахер, принеси бумаги! Сутулый громила бросил на пол окурок и направился к креслу. Вот и второе имя, подумал Аргенти. Это может быть и настоящим. А может и нет, может этот парень просто открыл телефонный справочник и наугад ткнул пальцем в страницу. Его вдруг замутило. Запах пыли, бензина и сладких духов Авантюрина был невыносим, не давал дышать, грудь будто сдавило цепями. Связанные руки заныли еще сильнее, нос забился кровью, и вдохнуть теперь получалось только через рот. Дымка перед глазами стала плотной, беспросветной, как залитое грязью стекло, и смысл сказанных слов пробивался через нее короткими вспышками мучительно-яркого понимания. Клиника продала его долги этим ублюдкам. Доктор Рацио, мерзавец, заливал о конфиденциальности, предлагал рассрочку оплаты, зная, что с финансами у Аргенти плохо и наверняка понимая, чем все обернется. Лично взялся за его случай, настоял на госпитализации, зная, что все это Аргенти не по карману, убеждал, что это единственный шанс. Аргенти доверил ему свою душу, свои проблемы, свою жизнь — все доверил, ничего себе не оставил. Это будет долгая работа, говорил Рацио, случаи, подобные вашему, почти не освещены в научных источниках. Четкие видения, зрительные, слуховые и тактильные галлюцинации при отсутствии патологий мышления… Нежные руки обняли его сзади. Бледные, изящные, с тонкими пальцами и кожей, нежной, как лепестки цветов. Она не показалась перед ним, не встала между ним и тремя бандитами — те все равно бы не увидели ее. Только обнимала, прижималась грудью к его спине, держала в ладонях его сердце, целовала спутанные волосы. Авантюрин сунул ему какие-то бумаги под нос. Снова начал что-то говорить. Аргенти ничего не слышал. «Я с тобой» — шептала его призрачная любовь, та, кого Рацио называл патологией и галлюцинацией. «Я с тобой» — повторяла та, кого видел, слышал и осязал только Аргенти, и больше никто. «Я всегда буду с тобой» — уверяла та, кого Аргенти называл Идрила. — Нет, — зашептал он, — не надо, уйди, я не согласен… Авантюрин схватил его за волосы, смахнул призрачные прикосновения, и Идрила исчезла. Аргенти снова был один, наедине с болью, кровью, капающей с носа, веревкой на запястьях и холодным липким страхом во всем теле. — Продавать меня решил?.. — шепотом спросил он. В этот раз Авантюрин звать Галлахера не стал. Сам врезал Аргенти по щеке, так что кожу царапнули золотые перстни. — Сейчас мы тебя развяжем, — сказал он. — Дадим ручку, и ты подпишешь договор. Все понял? — Пошел ты нахер, — прохрипел Аргенти. — Я, может, и псих, но шлюху из меня делать не позволю. — Меня оскорбляют твои предположения, — голос Авантюрина зазвенел металлом. — Второй раз ты пощечиной не отделаешься. А теперь не трать мое время и подпиши договор. — Сказал же, пошел ты нахер… Авантюрин отступил на два шага назад. Он больше не улыбался, смотрел прямо, на щеках выступили желваки, губы сжались в тонкую нитку. Словно он прикидывал, врезать Аргенти еще раз самому, позвать Галлахера, чтоб преподал урок хороших манер или плюнуть на все и уехать, бросив Аргенти истекать кровью в этом подвале. Извините, доктор Рацио, долги не выбил, пациент ваш не коммуникабельный. Сами виноваты, лечили плохо, лучше надо было лечить. За спиной Авантюрина раздался короткий хриплый смешок. Парень в ковбойской шляпе, до сих пор подпиравший спиной стену, выпрямился, прохрустел костяшками пальцев и сплюнул жвачку на пол. — Кончай балдеть, босс, — сказал он. — Наигрался, и хватит. Он направился к Аргенти, на ходу доставая из кобуры револьвер. Шел не спеша, и стук каблуков его сапог по бетонному полу отзывался выстрелами в ушах. Авантюрин смягчился и отступил, мол, спасибо, мне эта игра уже надоела, дальше как-нибудь сам, карты тебе в руки. Напоследок бросил Аргенти взгляд, в котором ясно читалось: раньше надо было думать. Я тебе по-хорошему предлагал. Ты отказался — что же, теперь расхлебывай. Галлахер никаких взглядов бросать не стал, только закурил еще одну вонючую папиросу. Ковбой подошел к Аргенти почти вплотную. Поднял ему голову, коснулся подбородка почти нежно, будто в губы поцеловать собирался. Аргенти посмотрел в его лицо, насмешливое и злое. Длинная светлая челка с отдельными черными прядями скрывала ковбою правый глаз, левый смотрел остро, почти осязаемо. Не глаз, а оптический прицел, раз моргнуть, и вот у кого-то в голове уже дыра от пули. — Страшно тебе? — спросил ковбой. Аргенти не ответил. Только пялился, не дыша, в его глаз-прицел. Некстати вспомнилась старая полицейская байка, что на сетчатках глаз покойника сохраняются очертания его убийцы. Если так, пусть сохранится. Пусть выжигается до болезненной четкости. — Страшно, я вижу, — не дождался ковбой ответа. — Не волнуйся. Скоро все закончится. Он отступил на шаг, разрядил револьвер, высыпал патроны на ладонь. Вставил один, остальные убрал в карман куртки и раскрутил барабан. Потом еще раз, видимо, не удовлетворившись результатом. Механические секции барабана трещали в тишине, как крылья здоровенного жука. Аргенти понял, что за масляный запах чувствовал в дымке, что заволакивала его — оружейная смазка. Ковбой взвел курок и приставил Аргенти дуло ко лбу. Аргенти не выдержал и зажмурился — до звезд под веками. — У тебя будет полгода, чтобы закрыть свой долг, — сказал откуда-то сбоку Авантюрин. — Ты будешь работать на меня, станешь моей собственностью, но останешься жив и невредим. Соглашайся, подписывай договор, и мы все отсюда выйдем. Один патрон. Шансы один к шести. Они говорили, что не хотят убивать. Они называли его сумасшедшим. Доктор Рацио говорил, что без дальнейшей терапии шансов на нормальную жизнь почти нет… Врал ли кто-нибудь из них? Говорил ли кто-нибудь правду?.. — Нет, — сказал Аргенти. — Не дождетесь. Щелчок. Пустая секция. Поворот барабана. Звук взведенного курка. Один к пяти. — У тебя будет полгода, — повторил Авантюрин. — Я дам тебе работу. Никакой торговли телом, обещаю, я не сутенер. Соглашайся, красавец, или сдохнешь, как крыса, в этом подвале. — Ты врешь. Я тебе не верю, иди к черту. Мучительная тишина, еще один судорожный вдох… И щелчок. Пустая секция. Поворот барабана. — Ишь ты, — хмыкнул ковбой. — Упрямый какой. Галлахер в углу прокашлялся и сплюнул на пол. — У тебя будет полгода, — снова заговорил Авантюрин. — Ты заработаешь денег, расплатишься со мной, уедешь отсюда, и мы больше никогда не встретимся. Соглашайся, и не испытывай мое терпение! Я потом ботинки от твоих мозгов и крови чистить не хочу.— Пошел ты нахер, Авантюрин, лучше сдохнуть, чем на тебя работать. Перед тем, как спустить курок, ковбой почему-то замешкался, глубоко вздохнул… И снова щелчок. Снова пустая секция. Поворот барабана. Звук взведенного курка. Меньше половины шансов выжить. Он почувствовал, что нежные ладони Идриды снова легли на его плечи. Что она снова с ним — вот она, стоит у него за спиной, держит его, щекочет дыханием кожу на шее. Ее голос у нее в голове, поет ему песню без слов, под которую он любил засыпать. Она пела ему, когда он лежал в клинике, обколотый лекарствами до слабости в коленях и марева в голове, пела ему, когда душу застилало отчаяние. Пела ему о красоте, о застывших мгновениях любви, о смерти, которая обязательно придет, но ее не стоит бояться. О том, что она, Идрила, всегда будет с ним, будет любить его и оберегать, не отпустит ни наяву, ни во сне, ни в сокровенных мечтах, будет с ним и в тот страшный миг за секунду до выстрела… — Нет, — твердил он, — отпусти меня, нет, нет, нет… Прикосновение холодного металла ко лбу было последним, что он почувствовал. *** Он очнулся монотонного гула и качки. Его куда-то везли, уложив с ногами на заднее сидение машины — из-за роста пришлось свернуться в позу эмбриона и надеяться, чтобы при резком торможении получилось удержаться и не грохнуться на пол вниз головой. Руки ему снова связали, на этот раз чем-то помягче, чем врезающаяся в кожу до крови веревка. В рот сунули кляп (похоже, просто пропихнули меж челюстей платок и завязали кончики на затылке), но неплотный, чтобы не задохнулся. Дышать носом из-за спекшийся крови все еще выходило с трудом. Они ехали, не сворачивая, по ровной дороге. Было темно, лишь редеющие огни ночного города и отблески фар встречных машин пробивались в салон. Водитель и пассажир сидели впереди. Из магнитолы негромко играла невыразительная кантри-музыка. — Вы нахрена его отметелили так?! — послышалось спереди, и Аргенти узнал хрипловатый голос ковбоя. — Омилели совсем?! Ладно Авантюрин разошелся, идиот, но с тобой-то мы договаривались! — Остынь, — ответил второй голос. Галлахер, точно он. — Оклемается. — Он теперь неделю, не меньше, проваляется, надо оно мне?! Ответа не последовало. Аргенти попытался наклонить голову к подбородку и сфокусировать взгляд. Спинка пассажирского кресла была опущена почти как у шезлонга. Галлахер сидел, откинувшись на подголовник и прикрыв глаза, боролся со сном и накопившейся усталостью. Из-под его растрепанных волос выглядывала заткнутая за ухо сигарета. Он успел расстегнуть жилет и ослабить галстук, и теперь было видно, как вельветовая рубашка натянулась у него на животе. Видно, Галлахер привык пропускать по вечерам стакан-другой пива или чего-то покрепче. Словно в подтверждение мыслей Аргенти, Галлахер достал из кармана фляжку, сделал глоток, поморщился и спрятал фляжку обратно. — Остынь, — повторил он. — Неделя тебе погоды не сделает. — Я не записывался в санитары! — Значит, запишешься, будто тебе впервой. Ковбой помолчал, не нашелся, что сказать. Аргенти прикрыл глаза, поняв, что кроме левого бока Галлахера, все равно ничего не увидит. Машина, набирая скорость, загудела громче. Кантри-музыка из магнитолы закончилась, радио объявило, что в Пенаконии два часа ночи, погода завтра ожидается солнечная, местами переменная облачность, небольшой юго-западный ветер. Аргенти вдруг понял, что ничего не чувствует. Ни боли, ни страха, ни злости — вообще ничего. Все осталось там, в пыльном подвале, пропахшим потом, оружейной смазкой и сигаретным дымом. Как он оказался в машине? Куда его везут? Как он выжил, если ему приставили пистолет ко лбу и раз за разом спускали курок? Да плевать, как. Вопрос сам по себе бессмысленный. Черт его знает, может, и не выжил. Может, эти трое все-таки застрелили его, и сейчас он на последнем издыхании лежит, заливая кровью пол, а все это — не более, чем предсмертные видения. — У него же там поди и ребра переломаны, — подал голос ковбой. — Не, — отмахнулся Галлахер, — я до переломов не бил, там максимум синяки. — Видел я, как ты до переломов не бил, не мурчи мне тут. — Точно тебе говорю. Чтобы сломать ребра, надо бить сильнее и более направлено. И при ударе хруст под кулаком возникает, характерный такой. Я-то этот звук ни с чем не спутаю, тут уж можешь мне поверить. Говорю же, остынь. Глоточек сделать не хочешь? — Если у тебя там не крепкий кофе, то отвали. Серьезно, я же за рулем. — То тебя это раньше останавливало. Ты что, успел моралистом заделаться? — Отвали, кому сказал. — Злой ты, Бутхилл. — протянул Галлахер благодушно. — Раньше с тобой было повеселей. А как новую игрушку дали, так ты сразу серьезный стал, вцепился, как пес в говяжью косточку, и рычишь на каждого встречного. Точно пес, ей богу. — От пса слышу, пес! Послышался смех, машина чуть вильнула, должно быть Галлахер в перепалке пихнул Бутхилла в плечо. Тут же выровнялась и снова набрала скорость. Новости по радио кончились, и магнитолу выключили. Остались только гудение мотора, шуршание шин и голоса. Аргенти краем сознания отметил, что получил третье имя, но было уже наплевать, как было наплевать, куда эти двое его везут. Лучше бы остановились и оставили его в первом попавшемся мусорном баке. — Слушай, я тебя не спрашивал… — начал Галлахер. — А как ты Авантюрина-то уговорил? — На что, на то, чтобы мне красавчика отдать? Считай, мне выписали премию за хорошую работу. Ладно, кроме шуток, ты его видел? — Видел. Шевелюра, конечно, такая, что девки обзавидуются, а так ничего особенного. — Глаз у тебя не наметанный. — фыркнул Бутхилл. — Там есть, с чем поработать. Он у меня через два месяца залы будет собирать. Искорка уволится, с таким-то конкурентом. Я так Авантюрину и сказал. Он ответил: Искорку оставь, а так — карт бланш тебе, делай с ним, что хочешь, только, чтоб он денег в итоге нам добыл. У него партия в покер шла, не хотел отвлекаться. — Кого он на этот раз банкротом оставил? — Да я что, смотрел? Торгаша какого-то очередного. Мне плевать, дело не мое… Волнами накатывала ужасная слабость. Аргенти попытался пошевелить ногой, и на это ушли все оставшиеся силы. Вслед за слабостью начала возвращаться боль. Сначала легкая, потом стала сильнее. Она выматывала, затапливала, заливалась едкой соленой водой под веки. Болело вывернутое плечо, на котором он лежал, ныли оба виска, словно тонкая игла плавала туда-сюда точно под лобной костью. Болели ребра, которые, как убеждал Галлахер, никто не ломал, но от этого нихрена не становилось легче. Аргенти толкнул языком кляп, сдвинул его, пытаясь урвать побольше кислорода, и сам не понял, как сорвался на тихий беспомощный стон. Голоса на переднем сидении замолчали. Кто то опустил стекло на дверце и пустил ночную прохладу в салон. По встречной пронесся шумный грузовик, ослепил Аргенти дальним светом. — Глянь, как там красавчик? — попросил Бутхилл. — Очнулся, похоже. Галлахер повернулся всем корпусом, оглядел Аргенти с ног до головы. Аргенти прикрыл глаза и постарался дышать потише, но левый бок отозвался новым приступом боли, и еще один стон сдержать не удалось. — Газу прибавь, — сказал Галлахер. — Тут камер дальше нет, не попадемся. Эй! — позвал он. — Слышишь меня? Кивни, если слышишь. Машина загудела, разгоняясь еще сильней. Ветер застучал в приоткрытое окно — звук залупил по ушам, будто по ним начали хлопать огромными ладонями. Аргенти собрал последние силы и дернул головой в подобии кивка. Галлахер, кряхтя, перегнулся через подлокотник, протянул руку и вытащил Аргенти изо рта кляп. Никогда еще простой глоток воздуха не приносил такого облегчения. — Ну, тише, тише, — заговорил Галлахер, слушая, как Аргенти хрипит и пытается поглубже вдохнуть. — Потерпи минут десять еще. Скоро приедем.