Какаши и Мико

Семилетие Мико началось с того, что ее предали те, кто должен был защищать. Едва рассвело, родители, с каменными, незнакомыми лицами, вцепились в нее. Грубая пряжа лучшего платья впивалась в кожу, как тысячи иголок. Ее волосы, непокорные и густые, они вычесывали с такой силой, что казалось, клочья останутся на гребне, а кожа головы горела огнем. Руки скрутили так, что кости хрустели, суставы выкручивались неестественно. Вести её должны были на смерть. Ей не сказали правды. Ни единым словом. Лишь отрывистые, полные скрытой истерики команды: «Не смей дергаться!» и сиплый, чужий голос отца: «Перестань вырываться, стерва!», его пальцы впивались в ее плечи, оставляя синюшные отпечатки. Узнай Мико, что её ждёт, она бы, сквозь захлебывающиеся слезы, закричала, что Богам нет дела до её зализанных волос. Но она, сжимая зубы до боли, чтобы не расплакаться, решила, что это очередное наказание. Лишь смутное, холодное чувство в животе подсказывало: что-то не так. Рука матери в её ладони была безжизненной и влажной, а из деревни с ними не шёл НИКТО. Пять лет назад забрали другого ребенка. Она смутно помнила пустующую хижину и шепот за спиной. Да и говорить о «дарах» было строже, чем о самом страшном грехе. А из украденных у шаманов книг она поняла лишь одно: жертва должна умирать медленно и больно. Она видела, как селяне, провожая их, смотрели сквозь неё. Но не поняла, что в этих взглядах читалось: «Лишь бы не моего». Внутри всё сжималось в комок страха, и чтобы его задавить, она корчила им гримасы, заставляя людей шарахаться, чувствуя горькое, ядовитое удовлетворение. Надо было заподозрить. Увидеть, что у матери трясутся руки, а отец не смотрит ей в глаза. Но разве может ребенок поверить, что его собственная плоть и кровь ведет его на заклание? А потом главный шаман поднял руки. Круг замкнулся. И взгляды — тяжелые, чужие, голодные — впились в неё, будто жаждущие крови псы. Двое других, с лязгом, выдернули из-под мантий толстые, грубые веревки, пахнущие потом и плесенью, и с силой, выбивающей воздух из легких, схватили её. «Услышь нас, о Ненасытный!» — прокричала высокая шаманка, ее голос был визгливым и фальшивым. «Прими эту жертву, утоли свой голод!» — просипел низкорослый, его лицо, покрытое сочащимися чирьями, было похоже на гнилой плод. Главный, толстый обжора, начал: «Мы воздаём тебе за твою милость…» И тут в сознании Мико ВСЁ СЛОЖИЛОСЬ. ЭТИ СЛОВА. Они были в той книге. Это было писание о жертве. Настоящее. И ЖЕРТВОЙ БЫЛА ОНА. Последовала вспышка слепого, животного ужаса. Она превратилась в дикое существо: царапалась, кусалась, выла, чувствуя, как её тонкие ногти ломаются о грубую одежду шаманов. Хруст кости в носу одного из них прозвучал для неё победно. Другая, с глубокой, кровавой раной на руке, ругалась, плюя ей в лицо. Третий, получив пинок в колено, завыл. Но их было трое, а она — одна, маленькая, хрупкая. Её, избитую, в синяках, с разбитой губой и вывернутыми руками, всё же скрутили и с размаху швырнули на ледяной, шершавый камень. Воздух вырвался из легких с хрипом. Она, задыхаясь, прокричала в лицо толпе всё, что знала, её голос срывался на истеричный визг. А люди стояли. Молчаливые. Согласные. Родители смотрели в землю. Их спины были красноречивее любых слов. Это была ПУСТОТА. Холоднее льда и острее ножа. Мико лежала на ритуальной плите, чувствуя, как каменный холод проникает в кости, сливаясь с холодом внутри. Ожидалось, что она смирится. Но внутри неё бушевал ураган из обиды, страха и ярости. Это был адский, чудовищный абсурд! Её, которую всегда называли проблемной, теперь просто УТИЛИЗИРОВАЛИ! А её куклы, её уголок у очага, её тайные тропинки в лесу — всё это теперь достанется сестре, этой противной паиньке, которую все любили! ЖГУЧАЯ, ЕДКАЯ НЕНАВИСТЬ подкатила к горлу, грозя разорвать её изнутри. Ещё у неё был брат. Он бы не дал её в обиду. Но его убрали. Сказали, что она «сама во всем виновата», что её «забрали за грехи». И он… ПОВЕРИТ. И забудет. И будет жить, как ни в чём не бывало, среди этих УБИЙЦ. «НЕТ! — закипело в её сознании, переполняя его. — Я не позволю! Я заставлю их ВСПОМНИТЬ! Я сделаю так, чтобы ИМ СТАЛО БОЛЬНО!» И тут она почувствовала. Прикосновение. Металла. К своей коже на животе. Лезвие было тупым, зазубренным, оно не резало, а медленно, с отвратительным усилием, ПРОДАВЛИВАЛО плоть. Боль была белой, ослепляющей, унизительной. Она шла волнами, смешиваясь с тошнотой. — Я... НЕНАВИЖУ! — её крик был хриплым, сорванным, полным слёз и яда. Она чувствовала, как сталь входит в неё, разрывая живую ткань. — ЧТОБЫ ВЫ ИСТЛЕЛИ ЗАЖИВО! ЧТОБЫ ВАШИ ДЕТИ ОТВЕРНУЛИСЬ ОТ ВАС! ЧТОБЫ ВЫ ЗАДЫХАЛИСЬ В СОБСТВЕННОЙ КРОВИ! Слезы, горячие и соленые, залили глаза. Мир расплылся. И вдруг… всё исчезло. Наступила абсолютная, густая, утробная тьма. Она обволакивала, проникала в лёгкие, в уши, под кожу, в самые потаённые уголки разума. Она была физической, давящей. — Ненависть пожирает тебя изнутри, — раздался Голос. Без тембра, без эмоций. Он был внутри, он был самой болью. — Она вкусна. Хочешь обратить её в плоть и кровь? Хочешь, чтобы их крики стали музыкой для твоей ярости? — Кто... — её горло было сжато спазмом, язык не слушался. — Инструмент. Я дам тебе стать орудием возмездия. Цена — твоя сущность. Всё, что ты есть. Всё, чем могла бы стать. «Сначала эти твари… а теперь голос в голове, — пронеслось в панике. — Но я уже мертва. Они убили меня, когда связали. Пусть же моё не-существование станет кошмаром для них. Пусть они УЗНАЮТ, КОГО убили.» — ДА! — это был не крик, а выдох, полный отчаяния и странного, чёрного ликования. — ВОЗЬМИ ВСЁ! НО ОТДАЙ ИХ МНЕ! И тьма ВОРВАЛАСЬ в неё. Это было не «ощущение». Это было уничтожение. Мир перевернулся с ног на голову. Её кости ломались и срастались с хрустом сухих веток, мышцы рвались, как гнилая ткань. Внутри всё горело ледяным пламенем, которое прожигало нервы, выжигало душу. Она чувствовала, как чёрная, вязкая субстанция заполняет её вены, вытесняя кровь, как её череп трещит под натиском чужой воли. Она пыталась кричать, но её горло было парализовано, и лишь беззвучный вопль эхом отдавался в её разуме. Это была пытка тотального перерождения, растворения маленькой Мико в что-то еще, что-то древнее и голодное. И вдруг — щелчок. Темнота отступила, сменившись размытым пятном неба. Её тело, не её, а нечто могучее и чужое, взметнулось с камня. Рука, теперь больше похожая на лапу с длинными, острыми как бритва когтями, сама собой метнулась вперёд и ударила шамана с ножом. Удар был сокрушительным. Раздался не хруст, а влажный, тягучий звук ломающихся ребер и разрываемых внутренностей. Он отлетел, как щепка, и его тело, с глухим стуком, ударилось о сосну, оставив на коре кровавый след. Мико, её зрение застилала багровая пелена, увидела, как веревки на её запястьях истлели в дым. Единственная мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению, заполнила собой всё: УБИВАТЬРАЗРУШАТЬСТЕРВЕТЬВПРАХНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУ. — УМРИТЕ! СГНИЙТЕ! — её голос был низким, скрипучим гортанным рыком, не оставляющим места для жалости. Её тело двигалось со скоростью хищной тени. Она появлялась рядом с шаманами, и её когти не резали, а РВАЛИ плоть, вырывая куски мяса, дробя кости. Она не просто убивала — она уничтожала, стирала в кровавое месиво. Крики, хлюпающие звуки, хруст — всё это было музыкой её мести. Она не видела людей — лишь объекты, которые нужно разобрать на части. Она помчалась к деревне. Началась бойня. Стремительная, тотальная, безмысленная. Она настигала убегающих, её удары ломали позвоночники с сухим щелчком, её когти вспарывали животы, выпуская наружу кишки. Кто-то замирал в столбняке, кто-то молился, кто-то обманывал себя, пытаясь спрятаться. Она не различала. Она ИСТРЕБЛЯЛА. Мир сузился до тактильных ощущений: хруст хряща под когтями, тепло хлещущей крови на коже, запах страха и смерти, такой густой, что им можно было подавиться. Зрение окончательно отказало, превратив мир в багрово-черную кашу. Две фигуры, слабые огоньки в этом хаосе, отползали от неё. В них было что-то знакомое, что-то, что раньше вызывало тепло… Теперь это лишь разжигало ярость. УМРИТЕУМРИТЕУМРИТЕЯВЫРВУВАШИСЕРДЦАЯСЖГУВАШУДЕРЕВНЮДОТЛА! Она шагнула к ним, но в ногах внезапно не осталось сил. Глухой, выворачивающий наизнанку удар слабости пронзил её с головы до пят. Кости, мгновение назад бывшие стальными, стали хрупкими как стекло; мышцы, рвавшие плоть, превратились в тряпку. Она рухнула лицом в грязь, в лужу чьей-то крови. Воздух со свистом вырвался из её легких. Она лежала, парализованная, чувствуя, как чудовищная сила покидает её, уступая место первобытному, всепоглощающему истощению. Та самая тьма, что дала ей силу, теперь уходила, оставляя после себя лишь выжженную пустыню. Сознание угасало медленно. Она чувствовала, как холод земли впитывает остатки её тепла. Как боль от тысячи ран, до этого маскируемая адреналином, накрывает её с головой, волна за волной. И последнее, что она осознала, прежде чем тьма поглотила её окончательно — это не был сон и не забвение. Это было опустошение. Полное, абсолютное и безвозвратное. От маленькой Мико не осталось ничего. Лишь тихий, неслышный выдох и горький привкус крови на губах.