Паразит

Тишина в пыльном зале была хрупкой, как старинное стекло, и она разбилась в одно мгновение. Их разговор прорезал звук, от которого кровь стыла в жилах. Не просто шум — это был низкий, гулкий удар, словно о землю швырнули мешок с мокрым булыжником. Эхо покатилось по коридорам, будто пробуждая спящие в стенах кошмары. За ним — тяжёлые, мерные стуки кожаных подошв по бетону, не скрывающие своего приближения. Шорканье брюк по пыльному полу, словно змеиный шелест. И самый жуткий акцент в этом симфоническом наступлении — металлический звон. То ли пряжка ремня, то ли оружие на взводе. Из разрывающейся темноты шагнула тень. Или его отражение в кривом зеркале. — Братик вернулся домой? — прозвучал голос. Тот же тембр, что у Сугуру, но искажённый фальшивой, сладковатой ноткой, от которой тошнило. Кендзяку. Сугуру замер, превратившись в изваяние. Сатору инстинктивно встал вполоборота, готовясь к броску. Перед ними стояла его копия. Те же длинные чёрные волосы, вьющиеся шелковичными прядями. Те же пронзительные пурпурные глаза, но в них бушевала не холодная бездна, а веселящее, нестабильное безумие. Тот же тонкий, курносый нос, но губы — не алые и чувственные, а бледные, поджатые в кривую, противную ухмылку. Взгляд был радостным. От этого становилось только страшнее. — Что ты здесь делаешь? — голос Сугуру сорвался, впервые за долгое время выдав настоящую, животную панику. — Как ты здесь оказался!? Твой паспорт у меня! Кендзяку лишь рассмеялся. Его хихиканье было похоже на треск разрываемой ткани. — А твой у меня. В воздухе повисла тишина, густая и липкая. И тут же её разорвал оглушительный звон — никелированная зажигалка выпала из ослабевших пальцев Сугуру и покатилась по полу, оставляя за собой след на пыльном бетоне. — Как с моим... — Сугуру попытался сделать вдох, но он получился сдавленным, похожим на предсмертный хрип. — А... Сукуна...? Он... он тебя видел!? Где он сейчас!? И словно в ответ на его отчаянный вопрос, пространство пронзил новый звук. Дребезжащий, визгливый, он исходил из угла. Старый пыльный телефон. Аппарат с дисковым номеронабирателем, покрытый вековой грязью, с проводом, который, казалось, вот-вот рассыплется от старости. Его звонок был громким, противным и вселяющим первобытный ужас. Он звонил. Настойчиво. Требуя ответа. Сатору, не сводя глаз с Кендзяку, медленно, почти механически, переступил к аппарату. Его ладонь, способная крушить кости, с неожиданной аккуратностью сняла тяжёлую трубку. Он не успел ничего сказать. Из динамика, прямо в его ухо, ворвался голос. Грубый, прокуренный, налитый такой беспримесной, леденящей душу злобой, что по коже побежали мурашки. — Я убью эту тварь. Это был не просто звук. Это был хруст костей — тех самых, что вот-вот должны были переломиться у него внутри. Трубка телефона, разбившаяся о бетонный пол, стала похоронным звоном по его хрупкому самообладанию. Провода, будто испуганные черви, поползли по углам, а шнур, падая, увлёк за собой хрустальный звон пробирок, белоснежный вихрь анализов, кровавые кляксы на бумагах — весь этот хаос его жизни. Его трясло. Не просто мелкой дрожью — это были конвульсии, выворачивающие душу наизнанку. Руки, когда-то такие изящные и точные, теперь синели и дергались, словно в них впрыснули ледяной яд. Зрачки метались — то сжимаясь в булавочные головки, то расширяясь, поглощая радужку, отражая бушующий внутри ад. Ноги выкручивало так, будто кости вот-вот треснут. Он чувствовал, как подступает тошнота — не просто дурнота, а жгучая волна, выворачивающая всё нутро. Махито, выпитое когда-то под ласковым солнцем, теперь било кислотой в горло, обещая вырваться наружу через нос и глаза. Зубы скрипели, перемалывая собственную боль. А напротив стоял он. Кендзяку. И ухмылялся. Это было до тошноты противное, уродливое лицо. Но Сугуру-то знал. Он знал! Оно было сшитое, собрано по кусочкам, как чудовищный пазл. Оно не его! Кендзяку, словно марионетка, прикусил губу, сдерживая ухмылку, которая рвалась растянуться до ушей. И в Сугуру что-то взорвалось. Он заорал. Не просто закричал — его голос сорвался с самых глубин души, хриплый, разорванный, полный такой ненависти, что воздух стал тяжелым и ядовитым. — ТЫ УБЛЮДОК! Ты чёртова дрянь! Я ненавижу тебя, мразь! Ебаный клон! Ты ничего не стоишь, понимаешь!? Тот старый ублюдок создал тебя только потому, что беспокоился обо мне! Ты — никто! Ты ничего не стоишь! Он, не помня себя, схватил осколки разбитой трубки. Острые края впились в ладони, заливая их горячей кровью, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей ярости. Он швырнул их в это ненавистное лицо. Сатору бросился к нему, его голос дрожал, пытаясь пробиться сквозь этот ураган: — Сугуру... малыш... успокойся... Но Сугуру уже не слышал. Кровавые осколки, вырванные из его рук, полетели в лицо самому Сатору. — Успокойся? Успокойся!? — его смех был леденящим, искажённым истерикой. — Да эта дрянь из меня фарш решила сделать, да!? Чёртова неполноценность! Завидно, что в тебя член не суют!? Да я только за! Пусть тебе кишки продырявят! Слова, острые как бритва, резали воздух. И тут его тело не выдержало. Его вырвало. Пустой желудок с болезненным спазмом выжимал из себя остатки напитка и едкую желчь, будто пытаясь извергнуть наружу всю ту грязь, боль и унижение, что отравляли его изнутри.