Паразит

Воздух в лаборатории стал густым и ядовитым, каждый вдох обжигал лёгкие Сугуру. Он понял — с каждой секундой, проведённой здесь, его шансы на выживание таяли, как лёд в аду. Инстинкт самосохранения, заглушивший на мгновение всю боль и ярость, кричал ему только одно: БЕГИ. Его ноги, ещё недавно выворачивающиеся судорогой, налились свинцом. Он рванул с места, чуть не рухнув, поскользнувшись на луже собственной блевотины — унизительной и едкой. Это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме одного. — ЗАБЕЙ ЭТОГО УБЛЮДКА! — его голос, сорванный до хрипа, пронзил хаос, ударив в спину Сатору. — КЕНДЗЯКУ! ДО СМЕРТИ! СУКУНА БУДЕТ ЗДЕСЬ! НИ ЗА ЧТО НЕ ГОВОРИ ЕМУ, ГДЕ Я! Он не побежал — он пополз, как раненый зверь, к чёрному провалу входа. Камень ободрал его колени, но он, рыча от боли и отчаяния, втянулся во тьму и исчез. Словно его и не было. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Медленно, очень медленно, Сатору перевёл взгляд на Кендзяку. В его синих глазах не осталось ни насмешки, ни лёгкости — только пустота, холодная и бездонная, как космос перед бурей. — Зачем ты это сделал? — его голос был тихим, ровным и оттого бесконечно опасным. Он никогда не видел Сугуру таким. Таким... сломленным. Испуганным до скотского, первобытного ужаса. И если этот человек мог вызвать в Сугуру такой страх... значит, перед ним не человек. Монстр. Кендзяку еле сдерживал улыбку. Она дергала уголки его губ, делая лицо похожим на кривую маску. — А потому что всё доставалось ему, — его голос был сладким, как испорченный мёд. — Вся ласка... все добрые слова... вся «любовь». Он даже замужем за Сукуной! А на меня... на меня не обращают внимания. Зрачки Сатору сузились до булавочных уколов. — Ты так хочешь внимания Сукуны? — он произнёс это с ледяным спокойствием. — Так вы бы просто поменялись местами. Он же тупой как пробка. Ни за что не понял бы, что ты — не Сугуру. Идиллия лопнула в одно мгновение. — ТЫ ДУМАЕШЬ, Я НЕ ПРОБОВАЛ!? — заорал Кендзяку, и с его губ полетели брызги слюны. Его лицо исказилось гримасой чистой, неприкрытой ненависти. — ОН ПОНИМАЛ! СРАЗУ! ГОВОРИЛ, ЧТО Я ВОНЯЮ ГНИЛЬЁМ! Он затрясся, словно в лихорадке, его пальцы впились в собственные плечи. — Я ДО СИХ ПОР ПОМНЮ, КАК ОН ТЁР МЕНЯ МОЧАЛКОЙ! ДО КРОВИ! А В ЭТОТ МОМЕНТ... — его голос сорвался в истерический визг, — В ВАННУЮ ЗАШЁЛ ОН! МОЙ МИЛЫЙ БРАТЕЦ! И СУКУНА ПОНЯЛ! ПОНЯЛ, ЧТО Я НЕ ОН! МНЕ БЫЛО ЗАПРЕЩЕНО ДАЖЕ ПОЯВЛЯТЬСЯ В ОСОБНЯКЕ! Сатору слегка поморщился. Воздух вокруг Кендзяку и вправду был пропитан тяжёлым, сладковатым запахом разложения, скрытым под парфюмом. Запахом старой, не заживающей раны. Ненависти, которая гнила заживо. — Почему ты вообще жил в особняке? — спросил Сатору, его голос всё так же оставался стальным, но в нём появилась опасная нота любопытства. Кендзяку резко прикусил губу, словно поймав себя на слове. Его безумие на мгновение отступило, уступив место холодной, хищной уверенности. — Я правая рука Сукуны... — прошипел он, и в его пурпурных глашах вспыхнула новая, леденящая душу угроза.

***

Луна над островом была не ласковым светилом, а холодным, выщербленным диском, выливающим на мир жидкий, мертвенный свинец. Ночной океан дышал ледяным паром, и ветер, гуляющий по пляжу, не ласкал, а сек кожу до онемения. Бежать было все равно что плыть через ледяную пустоту. Сугуру бежал. Не бежал — метнулся, как подстреленный зверь, швыряя свое тело сквозь чащу, что смыкалась за его спиной, словно живая, враждебная плоть. Лозы хлестали его по лицу, острые камни впивались в подошвы, а холод сводил пальцы судорогой, превращая их в синеватые, негнущиеся когти. Щеки, сначала пылавшие жаром паники, теперь покрывались инеем и белели, как мрамор. Ноздри замерзали с каждым спазматическим вдохом. Он задыхался, и слезы, тут же леденея на его ресницах, заливали лицо солеными ручьями, которые жгли хуже огня. Джунгли оживали вокруг него кошмарным карнавалом. Пронзительные крики попугаев резали слух, будто насмешливые вопли его преследователей. Визг мартышек, скачущих по ветвям, отдавался в висках молоточным стуком — это был звук надвигающегося безумия. — Ненавижу... ненавижу всех... — его хрип вырывался клубами пара в ледяной воздух. — Они... я... агх... — Горло было сухим и разодранным, каждый вдох обжигал как раскаленный песок. — Чёртов дед... чёртов отец... чёртов клон... Кендзяку... эта мразь... вечно завидует... Сукуна... он же меня убьёт... опять... Его нога наткнулась на невидимый камень. Падение было стремительным и жестоким. Он рухнул на колени, на острые края гальки. Хлипкая ткань брюк располосовалась с шелковым шепотом, обнажая иссеченную, залитую кровью кожу. Алая струйка потекла по бледной коже, устремляясь к лодыжкам, словно спеша покинуть это broken тело. Он поднялся, едва держась на дрожащих ногах, и поплелся дальше, оставляя за собой кровавый след. — Не хочу... не хочу... опять больно будет... — он бормотал, уже не осознавая слов. — Опять с мужиками... опять вонять... опять насилие... я... я... я же... Внезапно в ночи раздался хруст. Негромкий, но отчётливый. Хруст сломанной ветки под чьей-то тяжелой ступней. Сердце Сугуру провалилось в бездну, замирая и спотыкаясь в груди. Зрачки сузились в точки, и он почувствовал, как по сосудам ударила дикая, неистовая волна крови, грозя разорвать их изнутри. Он рванул с места, не видя пути, ведомый лишь слепым, животным страхом. Слезы текли сплошным потоком, смешиваясь с потом и кровью. Весь его холодный, отточенный образ — образ сурового и невозмутимого информатора — рассыпался в прах. Бежал не он. Бежал испуганный до смерти ребёнок, затравленный и одинокий. Перед его внутренним взором, словно сквозь разбитое стекло, мелькали обрывки детства. Грязная лаборатория. Холодный блеск пробирок. Ежедневные унизительные проверки. И учебник по высшей математике, в который он должен был вглядываться в пять лет, пока другие дети играли в песке. И вдруг он врезался во что-то. Нет, не во что-то. В кого-то. Твердого, неподвижного, как скала. Удар выбросил его назад, на холодную, жесткую землю. Слезы застилали зрение мутной пеленой. Сначала он почувствовал запах. Тот самый, знакомый до тошноты, парфюм — дорогой, тяжёлый, душный, смешанный с сыростью земли и солёным бризом. Запах его личного дьявола. Сугуру судорожно, грязными руками стал вытирать слезы, отчаянно пытаясь прозреть. Сначала в поле зрения попали чёрные брюки из тонкой шерсти. Потом — алая водолазка, натянутая на могучем, мощном торсе. И наконец — лицо. Лицо с прямым, строгим носом, алыми, горящими во тьме глазами и тёмно-алыми волосами, которые казались запекшейся кровью. Сукуна. Сугуру затрясло с такой силой, что его зубы застучали. В горле подкатила горькая, едкая желчь, а внутри, в пустоте желудка, зажужжало и забилось, будто рой ослепленных пчёл пытался вырваться наружу. Он пополз назад, по земле, как червь. — Д-дорогой...! — его голос сорвался на жалкий, визгливый шёпот. — Ч-что ты здесь д-делаешь? Он попытался улыбнуться. Получилась гримаса, кривая и нелепая маска ужаса. Слезы от страха мгновенно высохли, выжженные всепоглощающим страхом. Огромное тело над ним сдвинулось с места. Неспешно, с непереносимым спокойствием силы, которая знает, что добыче не уйти. Сукуна делал шаг, и Сугуру отползал, царапая ладонями острые камни. — НЕТ! НЕТ! СУКУНА! ЭТО НЕ ТО, ЧТЫ ПОДУМАЛ! — он закричал, его голос поломался от отчаяния. — ЭТОТ КЕНДЗЯКУ! ЭТОТ УРОД! Сукуна мягко, почти изящно присел перед ним на корточки. Его тень накрыла Сугуру целиком. Он протянул руку, и его огромный, теплый палец с нежностью палача лег на бледные, пухлые, безжизненные губы Сугуру, заставляя их замолкнуть. — Малыш... — его голос был бархатным, глубоким и до ужаса ласковым. — Ну ты же знаешь, как я тебя люблю. Зачем же ты меня расстраиваешь? Его алые глаза скользнули по разодранным коленям, по грязной, мокрой от слез одежде, по лицу, искаженному паникой. — Хотел чего-то более... экзотического?