Паразит

Воздух на выходе из аэропорта был густым, влажным и обволакивающим, как парное молоко. Сугуру тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости от мира, что казалось, он выдыхает всю накопившуюся за годы муть. — Что, сладко жевать уже надоело? — беззлобно поддел его Сатору, ловя его взгляд. Его пальцы, нежные и точные, вопреки своему размеру, прикоснулись к виску Сугуру, отводя непослушную прядь черных как смоль волос за проколотое ушко. Прикосновение было таким легким, что по коже пробежали мурашки. — А почему лаборатория именно на этом острове? — тихо спросил Сатору, его голубые глаза, цвет которых мог бы затмить любое тропическое небо, изучали лицо напарника. Сугуру лишь едва заметно приподнял бровь, и в его пурпурных, бездонных глазах мелькнула тень насмешки. — Мы еще не доехали. Сейчас садимся на лодку. Будем играть в влюбленных, катающихся по волнам.

***

Берег кишел туристами. Пестрая, гомонящая толпа, пахнущая солнцезащитным кремом и морем, казалась живым, дышащим существом. Пробиться сквозь нее к урезу воды было испытанием. И вот она, их «ласточка» — старая, видавшая виды деревянная лодка, скрипучая и, на взгляд Сатору, крайне ненадежная. Он с сомнением оценил ее взглядом, представив, как она мгновенно идет ко дну под его стодвадцатикилограммовым весом. — Ну и что? — пронеслось в его голове. — Если тонуть, то только с ним. Прямо как в той сказке... 《И умерли они в один день...》 — Заходи, богатырь, не задерживай, — сухим тоном бросил Сугуру, уже усаживаясь на нос, изящный и легкий, как тростник. Их путешествие по воде стало для Сатору одновременно адом и раем. Ад — потому что весла были неудобными, а солнце палило безжалостно. Спина быстро покрылась испариной, а на ладонях заныли будущие мозоли. Каждый мускул в его плечах и спине горел огнем, но он гребе молча, с упрямством быка. Но это был и рай. Потому что Сугуру, томно развалясь, закинул голову к солнцу, и его длинные волосы струились по спине, словно шелковый плащ. Потому что он сбросил рубашку, и его гибкая, почти хрупкая на вид спина, омытая солеными брызгами, была так близка, что Сатору приходилось сжимать весла до хруста в костяшках, чтобы не протянуть руку и не прикоснуться. Он делал это напоказ, для легенды, но в глубине души признавался себе: да, он хотел соблазнить, хотел, чтобы тот оглянулся и увидел его — сильного, готового на все ради него. Остров приближался, как мираж: сначала зеленая дымка, потом густая, почти черная стена джунглей. Когда лодка носом врезалась в песок, Сатору выдох, как раненый зверь. Он сидел, обливаясь потом, его мощный торс тяжело вздымался. Сугуру, небрежно накинув рубашку на плечи, скользнул на землю с легкостью кошки.

***

Пробираться сквозь чащу Лесного заповедника Сейдж-Маунтин было похоже на путешествие в другой, первозданный мир. Воздух стал густым и сладковато-гнилостным, наполненным ароматом влажной земли, цветущих орхидей и чего-то невидимого, но опасного. Лучи солнца с трудом пробивались сквозь сплошной полог лиан и гигантских листьев, окрашивая все вокруг в изумрудный полумрак. Под ногами хрустели ветки, а где-то в вышине кричали невидимые птицы. Они наткнулись на небольшой, поросший мхом холм, казавшийся естественной частью пейзажа. — Устроим пикник? — усмехнулся Сатору, вытирая пот со лба. Сугуру не удостоил его ответом. Вместо этого он с силой, которая казалась невероятной для его хрупкого телосложения, пнул тяжелый, замшелый камень у основания холма. Камень с глухим скрежетом отъехал в сторону, обнажив черную, как пасть, дыру, откуда пахнуло холодом, пылью и металлом. — Залезай, — коротко бросил Сугуру, и его улыбка в полумгле казалась лезвием ножа. Ползти по узкому, сырому тоннелю было пыткой. Больные колени Сатору горели огнем, а каменные стены сжимали его широкие плечи, словно тиски. Но прямо перед ним, в метре, полз Сугуру. И в скудном свете, пробивавшемся снаружи, Сатору видел, как движется его стройная, гибкая фигура, и этот вид был единственным, что скрашивало мучение, заставляя кровь бежать быстрее. Наконец тоннель закончился, и они рухнули в пустоту, мягко приземлившись на пыльный бетонный пол. Тишина. Она была густой, давящей, нарушаемой лишь мерцающим жужжанием старого оборудования. Они стояли в просторном помещении, похожем на ангар, погруженном во мрак, который отступал лишь перед тусклым светом десятков мониторов. Воздух был спертым, с примесью запаха озона, пыли и сладковатого, тошнотворного душка старой крови. Лаборатория. Она была застывшим во времени чудовищем. Стеклянные колбы и пробирки, некоторые разбитые, покрытые толстым слоем пыли, стояли на столах рядом с допотопными компьютерами с выпуклыми экранами. По стенам змеились провода, кое-где свисая клочьями мокрые обои. В углу стояли тренажеры — не спортивные, а какие-то жуткие, с ремнями и датчиками, напоминающие орудия пыток. Взгляд Сатору скользнул по пятнам на полу — бурым, размытым, в которых угадывались отпечатки чьих-то ног. Потом он увидел мятый походный раскладушка. Ткань на нем была покрыта серо-зеленым налетом плесени, и казалось, от нее исходит запах отчаяния и забытья. И вдруг, посреди этого хаоса, его глаза остановились на маленьком, почти игрушечном столике. На нем, аккуратно, как драгоценность, лежал учебник по высшей математике. Сатору машинально открыл его. Страницы пожелтели, но на полях, рядом со сложными формулами, ровным, детским, но уже удивительно красивым и уверенным почерком, были сделаны пометки. Эти тонкие, точные линии, этот след ясного, гениального ума в этом аду вызывали леденящее душу недоумение. Кто ты был, ребенок, чей разум взрослел в этой гробнице? — пронеслось в голове у Сатору, пока его взгляд блуждал по этому застывшему кошмару, а сердце сжималось от странной, пронзительной жалости.