Паразит

Воздух острова ударил по лёгким густым, почти осязаемым маревом, мгновенно обволакивая тело липкой, удушающей пеленой. Для Сатору, чьё тело было привыкло к сухому, прохладному климату северных широт, эта внезапная перемена стала жестоким шоком. Казалось, он не дышал, а пил горячий, влажный бульон, который тут же конденсировался на коже солёными ручьями. Его знаменитые белые волосы, обычно напоминавшие пушистое облако, теперь походили на мокрую шерсть животного — тяжёлые, жирные пряди липли ко лбу, вискам и шее, вызывая мучительный зуд. Бледная, почти алебастровая кожа, которой он втайне гордился, покрылась некрасивыми алыми пятнами и мелкими каплями пота, стекавшими по вискам и спине. Дорогой серый свитер из тончайшего хлопка, бывший предметом его гордости, мгновенно промок и прилип к телу мокрым, холодным компрессом, лишь усиливая отвратительные ощущения. Сатору чувствовал себя не человеком, а растаявшим эскимо — липким, беспомощным и медленно растекающимся по раскалённому асфальту. Сугуру же, напротив, казался не гостем, а неотъемлемой частью этого душного рая. Он был подобен тропическому цветку или изящной рептилии, рождённой в этой жаре. Его длинные, смоляные волосы, ухоженные с почти болезненной тщательностью, не слипались и не блестели от пота. Они лишь оттеняли его фарфоровую, идеально матовую кожу, на которой не было ни единого влажного пятнышка. Он двигался с лёгкой, почти невесомой грацией, его шаги были бесшумны и точны. Его пурпурные глаза, обычно холодные и аналитические, теперь спокойно скользили по знакомым пейзажам, словно он возвращался домой после недолгой отлучки. В его осанке, в каждом жесте читалось спокойное, почти фаталистическое принятие этой атмосферы. В стерильно прохладном зале паспортного контроля Сугуру преобразился с быстротой хамелеона. Его пальцы, длинные и ловкие, привыкшие к более смертоносным задачам, мгновенно и без единой ошибки скрутили тяжелые шелковые пряди в тугой, безупречно гладкий пучок у самого основания шеи, обнажив изящную линию челюсти и худые, бледные запястья. Затем, не говоря ни слова, не глядя и не спрашивая разрешения, он снял с головы Сатору его любимую чёрную кепку — потрёпанную, мягкую, с вышитой на отвороте красной молнией — и водрузил её себе на макушку, надвинув козырёк так низко, что его глаза скрылись в глубокой тени, а на свету остался лишь острый кончик носа и насмешливый изгиб губ. Сатору, ошеломлённый этой наглой кражей и внезапной метаморфозой, наклонился к его проколотому уху. Его горячее, всё ещё учащённое дыхание смешалось с влажным кондиционированным воздухом. —Что за внезапный маскарад, моя капризная принцесса? — прошептал он, его голос звучал хрипло от жары и лёгкого раздражения. Его пальцы, почти безотчётно, потянулись поправить выбившуюся из-под кепки чёлку Сугуру, заправив шелковистую прядь за ухо. В ответ Сугуру медленно повернул к нему голову. И на его обычно холодном, высокомерном лице расцвела самая дурашливая, сияющая и абсолютно неестественная улыбка, какую Сатору когда-либо видел. Его глаза, обычно суженные и колкие, теперь широко распахнулись, подрагивая от наигранного восторга. Он внезапно превратился в эталонного наивного, восторженного подростка, готового визжать от счастья при виде пальмы. Офицер таможни, приятный мужчина с добрыми усталыми глазами и радужным браслетом-плетёнкой на запястье, внимательно, страница за страницей, изучил их документы. Его взгляд скользнул с фотографий на их лица, задержавшись на мгновение дольше обычного. —Так вы... Сатору Годжо и Кендзяку Гето? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, профессиональная нота сомнения. — Цель вашего прибытия на остров? Пока мозг Сатору лихорадочно пытался сложить пазл: «Почему Кендзяку? Где Сугуру? Что за чертовщина происходит? Это его брат-близнец? Но он же должен быть в Токио!» — его «спутник» отреагировал мгновенно. Сугуру-Кендзяку звонко, чуть истерично рассмеялся, хлопая себя по коленке, и вцепился в руку Сатору с силой, не оставляющей сомнений. — У нас медовый месяц! — прокричал он так восторженно, что несколько соседних пассажиров обернулись. Он прижался к Сатору всем телом, уткнувшись щекой в его мокрый от пота свитер. — Самый лучший медовый месяц на свете! Правда же, мой милый, неуклюжий медвежонок? Ты же так этого ждал! Сатору почувствовал, как острый, костистый локоть с хирургической точностью впивается ему в ребро, прямо в солнечное сплетение. Сигнал был более чем понятен. Он закашлялся, на его лицо наползла наигранная, немного дурацкая улыбка. —К-конечно, мой сладкий, нетерпеливый зайчик! — пропел он с такой слащавой нежностью, что самому стало противно. Он обвил Сугуру за плечи, притягивая к себе, и сделал вид, что хочет шумно чмокнуть его в висок, имитируя неудержимый порыв страсти. — Ты так её заслужил! Целых три года я копил на эту поездку для тебя! Внутренне Сугуру, за маской восторженного влюблённого, холодно констатировал: Годжо либо был натуральным, переигрывающим геем, пересмотревшим дешёвых романтических комедий, либо чертовски хорошим, хоть и слегка тормознутым актёром. Оба варианта были в равной степени пугающими и раздражающими. Офицер смотрел на эту сцену с нарастающим неподдельным умилением. Уголки его губ дрогнули в тёплой, одобрительной улыбке. И когда Сатору, окончательно войдя в роль, с притворным, комичным вожделением попытался лизнуть шею Сугуру, как это делают в плохих фильмах, тот лишь сдавленно, смущённо хихикнул и оттолкнул его лицо ладонью, делая вид, что смущён такой бурной лаской на публике. Этого спектакля было более чем достаточно. —Поздравляю вас, ребята! — офицер поставил штампы в паспорта с тёплой, отеческой улыбкой. — Искренне рад за вас. Отличного вам отдыха и... счастливого медового месяца! Едва они отошли на безопасное расстояние, за угол, в относительно безлюдный коридор, Сатору выдохнул с облегчением и весело тряхнул Сугуру за плечо. —Ну что, признаёшь нашу внезапную душевную связь? Нашу огненную химию? — он фыркнул. — И почему, чёрт возьми, ты теперь мой «зайчик» Кендзяку? Я в ступоре. Сугуру раздражённо выдохнул, и вся маска глуповатого счастья мгновенно испарилась с его лица, сменившись привычной холодной маской. Он сдернул с головы кепку и с отвращением вытер тыльной стороной ладони, а затем и рукавом Сатору его же засохшую слюну с шеи. —Этот конкретный офицер, — начал он тихо, но чётко, его голос вновь стал низким и безэмоциональным, — открытый гей. И, что более важно, счастливо женатый уже пятнадцать лет человек. Он обожает видеть таких же «счастливчиков», как он сам. Он всегда более лоялен к парам, особенно к новобрачным. Это известный факт в определённых кругах. Что касается паспорта... — Сугуру понизил голос до шёпота, отводя Сатору в сторону, подальше от чужих ушей. — Это паспорт моего брата. У нас… схожая внешность. Если из страны неожиданно вылетит Кендзяку Гето — все, включая моего «папика», списали бы это на его очередную дурацкую прихоть, внезапный импульс. Он известен своим… непредсказуемым характером. Но если исчезну я... — он замолчал, и в глубине его пурпурных глаз мелькнула быстрая, ледяная тень настоящего страха. — Мой «папик» очень, очень строгий. Он контролирует каждый мой шаг. И если он узнает, что я здесь, на этом острове, да ещё и с тобой… — Сугуру посмотрел прямо на Сатору, и в его взгляде была сталь. — Нам обоим не сносить головы. В прямом смысле этого слова. Так что на ближайшие двое суток, — он надвинул кепку снова на лоб, — я — Кендзяку. Твой глуповатый, влюблённый «зайчик». Так что постарайся не облажаться, «медвежонок». И запомни — одно неверное слово, один неверный шаг, и наш «медовый месяц» закончится кровавой баней.