Нейромедиатором по струнам души

Стив

Злость исчезает спустя трое суток. Трое суток бесконечной борьбы, что изматывают и опустошают меня до самого дна. Трое суток в ловушке подсознания альфы, где я не прекращаю орать в пустоту до болящего натруженного горла. Вены на шее успевают распухнуть и проступают так сильно, что кажется словно они увеличились в два раза, только меня это не останавливает — я упрямо кричу, воплю как последняя тварь, сыплю чередой самого отборного мата, словно свинцовыми пулями, от злости готовый прикончить волка за то, что сотворил со мной. Уничтожить его, потому что мразь наслаждается своей властью и положением. Все трое суток мне как никогда дерьмово. Пусть он и пытался сломать меня множество раз в течение нескольких лет: мстил мне обращая насильно, заставлял прочувствовать снова и снова, как хрустят мои кости. Он в боли топил, но подобного не было никогда. Ни единого чёртового раза. Альфа не загонял меня так глубоко, не выпинывал в самый крайний угол его подсознания, не был настолько жесток. Трое суток моё сознание разрывает на части. Я в бешенстве. Меня буквально наизнанку выворачивает, в голове такой сумбур, что собраться с мыслями не выходит, как не стараюсь. Альфе же похуй. Пока я бьюсь об выставленные ментальные блоки, расшибая руки в кровь, что появляясь на кулаках — мгновенно исчезает, а раны стягиваются, он блять кайфует в полную силу, его нихера в этой сраной жизни не смущает. Альфе так похуй… Он ненасытным животным втягивает запах своей пары и поддавшись инстинктам едва ли его не сжирает, лижет псиной, напрочь обезумевший от радости, мечется и тонет в незамутнённом, абсолютном счастье, что Кристиан жив. Альфе так поебать на что-то кроме происходящего в номере отеля, что это взрывает меня лишь сильнее. Я не успел получить практически ни-че-го. Я также как и альфа несколько лет был убеждён в том, что Кристиана больше нет и малейший шанс на то, чтобы ещё хотя бы раз ощутить ту лавину запретного удовольствия исчез. Я тоже варился в вине и сожалении, навязанном и искреннем, раздутом до размера галактики. Я тоже, видит Великая Мать, тоже хотел побыть с парой после длительной разлуки, просто почувствовать его в своих руках, поверить, что не почудилось, убедиться, что это действительно он по микрореакциям, что всегда были у него в моем отношении особенно яркие. Но именно альфа из нас двоих получает своё, наконец-то дорвавшись и насыщаясь Кристианом, пока я могу лишь орать, бесконечно с рычанием материться и беспомощно наблюдать. Альфа же словно намеренно погружает меня в ощущения от их контакта. Альфа кайфует и топит меня в этом, альфа рычит и вибрирует весь пока Кристиан натянут на узел. Альфа кончает глубоко, бурно, чёрт бы его побрал обильно в податливом гибком теле. Альфа вылизывает его начинающую стягиваться растраханную дырку, каждый долбаный дюйм своей грёбаной пастью исследует. И урчит от удовольствия, рычит от экстаза, поскуливает как щенок, потому что вампир теперь пахнет им и это лучшее, что могло случиться. Альфе больше нихуя от жизни не нужно. Я не нужен ему. Мне кажется, что я схожу с ума. Потому что крича, пока не начинают вибрировать сорванные голосовые связки понимаю, что не слышу себя, будто внезапно стал немым и лишился элементарной, базовой возможности говорить. Я от злости стараюсь лишь сильнее, но по факту просто раскрываю свой чёртов рот как ёбаная рыба, а не сраный волк… И от понимания глубины пиздеца — в который я угодил — на меня нападает такой силы отчаяние, что гасит собой попросту всё. Чувства и эмоции теряют краски. Силы утекают. Руки опускаются. Альфа меня не слышит. Несколько бесконечных часов, а после и вовсе дней, я бьюсь насмерть, пытаясь преодолеть прозрачную мембрану, что разделяет нас, словно меня всосало в вакуумное пространство, куда-то очень глубоко в его подсознание, откуда я не могу прорваться, как бы не пытался. Несколько дней я пытаюсь абстрагироваться, чтобы не слушать голос Кристиана. Отворачиваюсь, зажмуриваюсь, затыкаю себе пальцами уши. Отказываюсь видеть его обеспокоенные глаза, отказываюсь рассматривать в них каждый оттенок. Не хочу чувствовать дрожь его пальцев и не от возбуждения, когда касается шерсти, а от шока и паники. Не хочу, упрямо отказываюсь смотреть на его попытки придумать, что делать и как всё исправить. Сраный Гектор, что сразу же видит корень проблемы. Обеспокоенный Кайден, на которого не реагирует альфа. Даже новость о брате и его голос, не вызывают у волка ни-ху-я. И это жутко. Это, Великая Мать, полный пиздец. Потому что если прилетит Уолт, то он узнает и о том кто конкретно моя пара и обо всём остальном, а зная насколько он правильная тварь, что выполощет мозг нравоучениями… это будет сродни катастрофе. Брат не примет мою пару и откажется иметь со мной дело, расскажет и без того волнующейся матери, отвернёт от меня отца и Нейла. Я просто останусь без семьи. Слабая надежда на то, что ещё смогу их увидеть — нахуй скончается в муках. Я так хотел ощутить свободу и вырваться за рамки… А теперь начинаю жалеть. Сама идея смыться из Сквамиша кажется смехотворной. Ёбаная шутка мироздания. Если бы я не сел в самолёт, то не узнал бы что Кристиан жив, а будь я в неведении — всего остального мог бы избежать и плевать, что рано или поздно мы бы с альфой до черты безумия дошли. Нам немного осталось. Несколько дней я ненавижу Кристиана — ведь именно он спровоцировал волка. Я презираю весь его кровососущий вид. Проклинаю и желаю мучительной кончины, плевать, что уйду вслед за ним. Искренне и от всей своей сраной души желаю, чтобы он свихнулся нахрен, раз как сучий придурок годами был поблизости, наблюдая за тем в какую агонию меня окунает альфа. Просто. Блять. Смотрел. Вот пусть и теперь сука просто, блять, смотрит в волчьи глаза и не получает ничего, кроме рычания, в ответ. Идеально ведь. И никакого сопротивления. Абсолютное раболепное подчинение зверя. Несколько дней я ношусь раненым животным. Рычу и бесконечно зову альфу. Долблюсь в выставленные блоки, пока не понимаю, что он не игнорирует, а просто перестал меня чувствовать. Совсем. Что пугает по-настоящему. Когда испаряется злость — накрывает очередной волной отчаяния, что сливается воедино со страхом. Они на пару отыгрывают своё чёртово соло и впускают притаившуюся в ожидании апатию, вместе с принятием одной простой истины — моя борьба бесполезна. Потому что альфа пожалуй впервые сам идёт на контакт, сразу горделиво и раздражённо, а после нервно зовет, но не получая отклика, пропитывается растерянностью, что омрачает радость от встречи с парой. Альфа начинает перебирать варианты, что дальше делать. У меня не выходило вырваться из кокона, в который угодил. У него не выходит спровоцировать обращение, как бы не курсировала магия по телу, как бы он не направлял её в нужное русло, не получается вообще ничего. Сдвигов чёртов ноль. Нас просто расщепило на составные части, окончательно уничтожив связь, разделило. А с учетом, что именно альфа сильнее, он и занял главенствующее место, вытеснив меня, благо пока что не уничтожив насовсем. Уолтер же своим прилётом, как и бурной реакцией на происходящее, пусть его и осаживает и сдерживает грёбаный Морин, что рванул за ним, не способен повлиять. Альфе всё равно на разговоры, на уговоры и просьбы, альфе абсолютно похер. Но он не может прямо ответить. Он не может вообще ничего, остаётся лишь слабая надежда на ритуал крови, а значит я застрял в личине зверя как минимум до полнолуния, как максимум до конца своей короткой жизни. И потому всё, что мне остаётся — наблюдать. Я вслушиваюсь в то, что происходит вокруг: в чужие интонации, разговоры, шелест тропического леса, хрипы чужого дыхания, искренность тихих стонов. Когда ты не можешь говорить — лишь слушать, открывается довольно много игнорируемой ранее информации, всё воспринимается иначе. Острее. Резче. И сука обиднее. Став заложником, мне приходится учиться в первую очередь чувствовать, впитывать как губка каждое ощущение, передаваемое — словно посредником — альфой. Считывать чужие эмоции. Улавливать больше, чем просто прикосновения к шерсти, порой сильные, порой довольно трепетные. Мне приходится начать учиться распознавать настроение по касаниями, то, что прикосновения могут быть раздражёнными и нервными, а могут быть наоборот безумно нежными. Я отмечаю длительность контактов, размеренных искренних поглаживаний, ласку за ушами или на холке, вдоль позвоночника или между бровей. То как Кристиан проводит по хвосту или животу, почёсывает или обнимает. Я учусь понимать всё без слов. Видеть, что означает та или иная покорная поза, намеренно уязвимая и открытая. Замечать когда Кристиан внезапно отгораживается и уходит в себя, практически не реагируя на внешние раздражители, на долгие часы застывает в глубокой задумчивости и не идёт на контакт. Мне приходится его слушать. Я никогда этого не хотел, всегда затыкал ласками на грани насилия, жадно брал гибкое тело, глядя на кровь от когтей и клыков на его коже, на то как она рвётся, а после срастается. Я нежным с ним не был. А от него вечно шла эта особенная вибрация на кончиках пальцев. Его голос бесил, вымораживал тем насколько глубоким становился, тихим и соблазнительным, искушающим. Я слушать Кристиана не хотел, сука ни слова, что он напевно растягивал или нашёптывал, пока я сжимал его горло. Он казался безумной, похотливой сукой, дрянью, что послана мне, чтобы уничтожить мою жизнь. Его глаза сверкали одержимо, он вбирал меня жадно, он власть свою красноречиво показывал и ломал сопротивление, словно блядский таран… просто не видел препятствий. Я не хотел его слушать. А теперь мне приходится смотреть как двигаются бледные губы, как он зовёт меня раз за разом. Я вынужден слышать. Вынужден вбирать в себя сочащиеся в его голосе эмоции. — Стив, вернись ко мне… — меня уже тошнит от этой фразы. Я в пустоту проговариваю свое беспомощное: не могу. Обвинять его больше не получается. Не получается злиться. Я просто смотрю на его бледные губы. Чувствую, как обхватывает волчьи уши, стискивает в кулаках и снова умоляет настойчиво, но мягко, доводя альфу до раздражённого ревнивого рычания. Я не хочу этого, но создается впечатление, словно это я провожу по прохладной гладкой коже языком. Пробую её, пытаюсь выгладить до идеальности, смаковать, рычать от удовольствия на каждую мурашку. Меня вытолкало так далеко, что вероятно оттуда уже не возвращаются, а отвлечься оказалось совершенно не на что. Кроме: держать в чётком фокусе вампира, становясь таким же — как альфа — зависимым, сливаясь эмоциями и чувствами с ним, теряясь, понимая, что сознание предаёт и если так пойдёт дальше, я могу раствориться и никогда больше себя не обрести. После апатии, агрессии, обиды, злости, кучи разнополярных чувств и эмоций касательно ситуации, в которой я оказался — приходит искренний интерес к личности Кристиана, как и осознание, что я на самом деле, совсем его не знал, пусть мы и провели достаточно времени в постели. Он многое рассказывал, откровенничал в том, что другие бы скрыли, но я не слушал его. Я слушать, слышать его не хотел, слишком сильным было отторжение, но сейчас, пусть и не по собственной воле, оставшись без выбора, начинаю впитывать детали, что были скрыты от моих глаз. И он открывается совершенно другим. Мне хотелось обвинить его в том, что всё, что волнует таких как он — кровь, собственные прихоти типа секса или эгоистичного желания присваивать себе тех, кому это претит. Живущие непозволительно долго по меркам людей и смертных существ, они шагают как короли жизни и блядски пафосно смотрят на всех с высоты сраных сотен, а то и тысяч лет. Мне хотелось ткнуть его в то, что он не имеет права считать себя лучше или выше других лишь потому, что благодаря чёрной магии, он теперь может себе позволить наблюдать за тем как сменяются поколения, целые эпохи, начинаются и исчерпывают себя конфликты и войны. Мне хотелось высказать ему, что постное ебало, и глаза — что транслируют вселенскую усталость — он может показывать кому-то ещё — мне блять не надо! Возрастом своим давить меня не надо, а если что-то не устраивает, то сука просто уйди и пережди пару десятков лет — привычно же! — и я подохну, а ты кровосос пойдёшь дальше, а вскоре и вовсе забудешь о том, что-то кто-то вроде меня в твоей жизни был. Но… Но. С каждым невыносимо длинным днём, что я привязан к нему, насильно прилеплен, приклеен как пластырь ежеминутно, сразу раздражённо и нехотя, а после с долей смирения признаю, что воспринимал его совершенно другим. Через искажённые злостью и отторжением фильтры Кристиан рисовался чудовищем, что желает заполучить меня в плен и бесконечно как ресурсом — лишь для него предназначенным — пользоваться. По факту же его клыки ни единого раза не коснулись моей плоти. Он не намекал. Не просил. Не пробовал. Не прогибал. Не пытался принудить. Кристиан меня не пил. Кристиан не пьёт вообще никого, пока находится со мной рядом, сверкая темнеющими багровыми глазами, под которыми временами залегают тени. И смотрит так глубоко, так пристально, что-то всё в волчьих глазах пытается найти, что все мои обвинения, претензии, подготовленный, давно составленный список грехов — исчезают. Он рядом. Всегда. Не раздражается тактильности волка и тому, как тот напрашивается на ласку, не гонит, не отталкивает, всегда принимает и в постели, и в своём теле, когда альфа настырно требует и лезет. Он рядом. На охоте, не выёбывается тем, что не менее быстрый, а вероятно и вовсе быстрее, он просто следует за мной или находится поблизости и не вмешивается в процесс. Не демонстрирует силу. Не делает ничего, что могло бы альфу унизить или заставить почувствовать себя просто щенком. Он рядом, пока волк лениво развалившись дремлет. Спокойно, а главное тщательно вымывает и длинную шерсть и каждую лапу, улыбается, чувствуя шершавый язык на своей шее и шепчет о том, что не позволит поставить метку в текущих условиях, как и не вденет серьгу. Альфа злится, его эмоции бурлят словно грёбаные кратеры неизведанной планеты, а после наступает смирение. Альфа готов ждать, но боится, что если не вернётся его человеческая часть — я, то Кристиана он закономерно потеряет спустя какое-то время. Альфу очень сильно, безумно задевает то, что его паре нужна человеческая личина больше чем он — мощный хищный зверь. Разумеется, понимает причину, но это всё равно ущемляет и больно бьёт по чувству достоинства, унижает… но альфа влюблен по самые волчьи уши и готов простить всё. Кристиан удивляет. Настойчивостью с которой раз за разом пытается говорить с альфой. Как объясняет ему, что всё несомненно просто прекрасно, но я нужен ему, мы оба нужны ему: наше слившееся существо целиком. Что без одного — не существует другого и полноты ощущений, отношений не будет вот так. Невозможно. Недостаточно. Мало. Он так не может. Кристиан пытается-пытается-пытается. Давить. Уговаривать. Умолять. Звать… Звать так настойчиво, глядя, нахмурившись в волчьи глаза, на меня глядя, кажется в саму душу проникая, что я завороженно рассматриваю каждый оттенок его радужки, мерцание тёмной магии, кровавые всполохи. Я завороженно его лицо изучаю, плавность линий побледневших ещё сильнее губ. Высокие скулы. Красивую, мягкую линию челюсти. Ресницы подкрученные. Брови его низкопосаженные. Рассматриваю, понимая, какой был слепой дебил, не осознавая насколько красивая сука сама шла в мои руки. То как он хотел меня, как смотрел с нестерпимой жаждой, как тянулся за каждым касанием, казалось будто загипнотизированный и полностью в моей власти. Как принимал всё, что я готов был дать и не требовал ничего больше. Кристиан выглядел одержимо, сгорающим от нужды, от сильнейшего голода, а я наказывал, срывался и давил полыхающее внутри чувство, я пожар этот пытался залить, только не водой — кровью. Его кровью. Очевидно, что не залил. Прошло несколько лет, но стоило лишь его увидеть, как всё разгорелось с новой силой, словно кто-то разворошил угли. Один-единственный взгляд, остро полоснувший из-под шляпы, как меня унесло к чертям. Не осталось ничего ни от выдержки. Ни от адекватности. Рассудок покинул. Я трусливо хотел его уничтожить. В итоге уничтожаю себя. Вероятно, от меня уже ничего не осталось и вскоре я растворюсь внутри подсознания альфы и исчезну навсегда. Справедливо ли это? Наверное, да. По крайней мере это кажется достойным наказанием за убийство пары предназначенной Великой Матерью. И я не понимаю откуда в нём столько сил или же чёртовой необъяснимой любви, что он вопреки всему все ещё не исчезает из моей жизни, а стремится выход найти, обещает освободить от связи, от себя освободить и это такое яркое проявление благородства в его исполнении буквально шокирует. Как и шокирует то, что отпускать его, терять эту нить, что установила сама судьба, я не хочу. Внутри всё протестует, вторя расстроенному, взбешенному альфе. Потерять пару — катастрофа. И тотальная, и фатальная. Потерять его я не хочу, но сказать это вслух мы с альфой оба не можем. А это проблема, ведь Кристиан и вправду настроен более чем серьёзно, обсуждая с гением — дельтой Кайдена — процесс разработки зелья, что навсегда сделает нас с ним чужими. Полнолуние приближается. Нервы сдают. Альфа мечется и впервые от своего вампира… убегает. Кристиан пытается объяснить, что завтра будет ритуал, что придёт обещанный Ву шаман, что попробует меня вызволить из клетки, в которую насильно вогнало. Кристиан обнадёживает и расстраивает разом, а я по глазам его вижу — не верит, ни на чёртов грамм не верит в то, что это сработает. Его взгляд пропитан отчаянием, он меня топит в нём и заставляет синхронизироваться с ним, резонировать на одной частоте и тоже впадать в блядское отчаяние. Кристиан хочет что-то до альфы донести, но альфа долбаная обидчивая, заносчивая, злая и ущемлённая псина — ревнует и бесится, рычит и срывается — удирая в глубину леса. Кристиан быстрый. Несомненно. А ещё у него превосходное обоняние. Но на стороне волка само небо, что как по щелчку пальцев разверзает свои резервуары и заливает всё плотной стеной ливня. Смывает следы. Скрывает альфу в лесу. Обрывает след. А я наблюдаю за всем этим цирком и думаю как долго он ещё выдержит выебоны животного. Альфа разумен, безусловно, он не откровенный дебил. Но многое из его восприятия, принципов, ожиданий и потребностей нечеловеческие. Он и мыслит в большинстве не как человек. Им правят инстинкты. Ощущения. Природа им руководит. И так как теперь меня от него отрубило, человеческого в нём становится чем дальше, тем меньше. Человеческого — из-за того, что я всё воспринимаю через призму его взгляда — становится меньше и во мне. И эта ссора — глупейшее, что могло у них произойти. Альфа тупо носится, промокая и встряхиваясь раз за разом, понимая, что не найдет себе дичь, потому что ливень разогнал животных в укрытия, что заставляет его всё же остановиться, а после обратно пойти. Обида в нем затихает довольно быстро. Ущемленность угасает следом. Тоска и нужда быть рядом с парой побеждают. Инстинкт ведет его, инстинкт диктует свои правила и тянет магнитом. Кристиан появляется довольно быстро. Промокший до нитки, с потемневшими ещё больше волосами, с которых стекает вода, своими багровыми глазами смотрит, и там плещется столько всего, что я не могу каждую эмоцию выцедить. — Ты не можешь злиться на правду, альфа, — в его голосе тысячелетняя усталость, вместе с твёрдостью, словно он собирается как кинолог воспитывать пса. — Ты не можешь злиться на прошлое, что у меня было. Ты не можешь вот так выёбываться, только потому что тебя раздражает и бесит, что мне недостаточно лишь твоего волчьего тела. Я разговаривать сам с собой устал. Мне нужно человеческое тепло, физический контакт, руки, что смогут сжать, речь, понимаешь? Мне нужна блядская речь, я не могу проникнуть в твою упрямую голову и выведать что тебе нужно или же нет. И ты не можешь меня в этом винить, чёрт бы тебя побрал, — выдыхает раздражённо. Запускает пальцы в свои мокрые кудри. Что вытягиваются и становятся прямее, длиннее, темнее. — Я не знаю, что мы будем делать, если завтра ничего не выйдет. У меня нет идей, как это предотвратить, а ты, что очевидно, помогать не планируешь. — Ливень стихает также внезапно, как до этого обрушился на нас потоком сверху. В его руке оказывается пачка сигарет, одну из которых он цепляет губами и подкуривает. Я дым не люблю, но бывает, что временами, когда сдают нервы, могу тоже насладиться горечью никотина. Только в данный момент всё, что о чём я могу думать это: как же ему идет, Великая Мать, как же ему блядски сильно идет сигарету к своему бледному рту подносить. — Пока ты сопротивляешься, альфа — он угасает. Тебе напомнить насколько короткий волчий век? Длительное пребывание в личине зверя уменьшает не месяцы — годы жизни. Ускоренная регенерация просто обгладывает вас изнутри. Изнашивает. Ему даже нет тридцати… но, если он вернётся, в его волосах я смогу седину найти. Остается надеяться, что единичные вкрапления, а не выбеленные от стресса виски. — Выдыхает с дымом, отводит глаза, словно смотреть на волка становится больно, а альфа как и всегда сам подходит и трётся мордой об опущенную свободную руку. — Ты чувствуешь его хотя бы немного? — Спрашивает, оказавшись в мгновение на корточках. Гладит так привычно за ухом и смотрит с грустью пропитавшей черты. — Хотя бы долбаную каплю?.. Хоть что-то? — Но не получая ничего в ответ от альфы, нервно встаёт, снова волосы зачёсывая. Кристиан замолкает, понимая бесполезность этого разговора. Очередного. А меня скручивает от нахлынувшей тоски и беспомощной злости. Я ничего не могу сделать, никак повлиять или ускорить этот процесс. Меня будто не существует — я призрак, что мелькает в подсознании альфы. Кристиан снова внутрь себя уходит. Очень глубоко, словно каменеет на месте, глядя куда-то и вероятно не видя совсем ничего. Глаза кажутся стеклянными, поблёскивающими в темноте, он даже не моргает, просто где-то мысленно парит, быть может в попытке в чертогах своего разума найти решение для нас двоих. Кристиан в этом состоянии завораживает и альфа просто лежит рядом с ним, лениво скользя глазами по замершей фигуре. Альфа как гибкий червь, пытается выискать меня внутри, перебирая словно бусины каждый укромный уголок сознания, раз за разом проскальзывая мимо, а я прихожу к выводу, что истончиться успел до такой степени, что похоже абсолютно не ощутим. И это дерьмово. Вечером же приходит шаманка от местного вожака. Блядски омерзительный рыжий кошак со странной старухой, у которой на шее сидит ручная змея, не нравятся мне на всю сотню из ста процентов. От первого веет течной самкой и удушающей сладостью. А от бабки уже несёт не просто старостью, а землёй. Пропитанная сухими травами, ветхостью и кровью, она не вызывает внутри ничего кроме отторжения. Несущие магию всегда разговаривали со мной слишком сложными загадками, предвещая то скорое разрешение проблем, то следующую по пятам смерть, то просто молча смотрели, словно сквозь меня и отпускали прочь без слов. К шаманам у меня доверие подорванное, ожиданий особых нет, множество попыток чего-то от них добиться — не приводили вообще ни к чему. И я понимал, что вероятно ритуал, в котором будет участвовать кровь рода, может принести с собой боль, всё же это насильственный метод обращения, который вынуждает волка или же человека сменить личину. А всё, что работает через принуждение, несёт с собой мучительное дерьмо. Но я не думал, что это настолько сильная агония, что несравнима ни с чем, что я ранее переживал за свою жизнь. У шаманки хриплый голос, грубый и словно изношенный, никакой напевности интонаций, только отрывистые скрипучие фразы, что она бросает, пока её змея ползает вокруг меня и брата, вычерчивая круги. У шаманки сильная рука, с твёрдыми, словно деревянными ногтями, которыми она так впивается в загривок альфы, что тот тихо и угрожающе рычит, но не сопротивляется. У шаманки хуёво различимый диалект, что становится и вовсе непонятным, когда она начинает то шипеть, то угрожающе тянуть каждое слово, повышая голос на окончаниях. И в итоге кажется что эта истеричная старуха пытается не выманить меня из подсознания, а к чертям проклясть окончательно. Шаманка смахивает на колдунью, что не пренебрегает тёмной магией, отлично шифруясь под кого-то из своих. И если сразу это все цирк напоминает, то брызнувшая мне в лицо горячая волчья кровь, запускает процесс от которого хочется попросту сдохнуть, а не терпеть. Я вспоминаю своё самое первое обращение. Это всегда без исключений происходит чудовищно больно. Не имея контроля, не умея делать всё правильно и контролировать процесс, купаясь в страхе, едва ли не ужасе, когда ломается первая по счету кость, которых немногим больше двухсот в человеческом теле, ты понимаешь, что дальше последует пиздец. Я вспоминаю как особенно крупные части костей раскалывались напополам, их количество увеличивалось на чуть более сотни, что должны быть в теле волка. Я вспоминаю как мир пульсировал алым, глаза застилала пелена, а истошный крик прерывался и кровь начинала булькать в горле. Выпадали зубы, удлинялся череп, отлетали словно шелуха ногти, с головы сыпались волосы, хрустели — словно их молотком выбивали — позвонки, а сам позвоночник изгибался и менял форму. Я вспоминаю как дрожало сознание, казалось я не смогу это вынести, боль топила в себе с головой, боль заполняла каждый уголок, от неё было не сбежать, не скрыться, на неё невозможно было повлиять, а внутри пульсировала вместе с алым мысль: теперь так будет всегда и ненависть к собственному виду вспыхивала и очерняла это важнейшее в жизни каждого оборотня событие. Только это не идёт ни в какое сравнение с тем, как меня уёбывает с первой же капли крови брата. Насильственное обращение, как наказание от альфы? Хуйня. Детская шалость. Всего-то сломанные кости и не две чёртовы сотни, а так, самая малость. Как правило волк даже чрезмерно обозлившийся не мучил до самого конца, позволяя завершить обращение и получить облегчение. Какой бы ни была обжигающей его ненависть и обида за то, что я сделал с парой, он не садист и я был ему нужен, мы оба это понимали. Попытка придушить ментально, загнать в тиски и отыграться? Хуйня ещё большая, преодолимо, терпимо и незначительно в сравнении с тем в какое бурлящее месиво меня окунает. Первое же ощущение — нестерпимый жар. Не кипяток — намного сильнее. Что-то схожее с густой магмой, которая на своём пути расплавит любой из металлов. Чудовищная сила, что вторгается в подсознание альфы и заставляет его биться в агонии, пока каждый уголок, где я мог бы быть заточен, затапливает этой не знающей милосердия магией, что на своём пути разрушает попросту всё. Края прозрачной мембраны, своего рода стены плавятся, тлеют как чёртов цветной снимок, а вокруг всё заполняется густым чёрным туманом, а вместе с ней кажется, что плавлюсь к херам я и это невыносимая мука. Хочется даже не орать — вопить в голос. Беспомощно скрестись в пустоту и мечтать чтобы это или прекратилось немедленно, или выжгло меня уже изнутри, потому что терпеть невозможно. Второе из ощущений — блядская шаманка открывает все ёбаные шлюзы внутри волчьего организма и меня начинает затапливать. Магма вместе с дымом не сумели вытравить, магия не справилась и потому меня похоже решили утопить в крови, что стремительно заполняет пространство и когда достигает горла, становится не до шуток. Вопить, пусть это и было лишь внутри моей головы, не выйдет даже если постараться, потому что я начинаю захлёбываться, вспоминая это грёбаное ощущение тотальной беспомощности, когда сколько не прикладывай усилий, почему-то упорно идёшь ко дну, а лёгкие заполняются жидкостью. Я учился плавать чередой ошибок, с огромным страхом и практически полученной фобией. Вода пугала, её неумолимость и умение заполнять собой, выдавливая из тела жизненно необходимый кислород. Вода — беспощадная стихия, которой зачастую плевать на препятствия, она просочится в необходимое ей место, сопротивляться бесполезно, вычерпать почти невозможно, она смоет к хренам и не оставит и камня на камне. Даром что ли намного больше пожаров или ураганов со шквалистым ветром, боятся именно наводнений. Теперь меня пугает кровь. Она солоно раздирает мне глотку, ноздри и лёгкие, когда я беспомощно скребу себе по горлу, не в силах сделать вдох. Внутри всё бурлит, изо рта выплёскивается, выплёскивается из глаз и ушей, течёт из носа. Я не могу дышать. Не могу орать. Не могу вообще ничего, захлёбываясь в агонии, сгорая от жара, оказываясь и ослеплённым, и оглохшим — дезориентированным целиком. Это не просто боль, тому — во что меня окунают — нет подходящего определения. Мне кажется я умираю раз за разом, доходя до черты, но после оказываюсь насильно возвращённым, чтобы пережить это снова. Мне хочется орать на блядскую старуху, потому что в том, где я оказался, нет моей ёбаной вины, но отчего-то именно я страдаю. В то время как альфа испытывает дискомфорт, отголоски ощущений, пытается звать меня вместе с шаманкой, но оба, что очевидно, не получают ничего, пока меня пидорасит. А после всё исчезает. Вакуумная пустота, в которую всасывает кажется спасением. Ослепительно белый свет, то ли пытается очистить, то ли вознести — непонятно. Прохлада от потоков свежего воздуха, что ласкает обожжённые болящие лёгкие, скользит по оплавленной магмой плоти, по дрожащим конечностям, приносит облегчение. Я вижу глазами альфы внимательные потусторонние глаза. Чувствую в шерсти знакомым, любимым касанием, руку Кристиана, что успокаивающе гладит. Слышу как он переговаривается с шаманкой, которая выглядит недовольной, словно в этом есть моя вина, что нихуя с их ритуала не вышло. Она не привыкла быть «слабой», слишком верящая в собственные силы, ещё больше нашего разочарована исходом. Разочарованным и альфа ощущается, который, как оказалось, надеялся на помощь, а теперь столкнулся с печальной истиной — его человеческая суть слишком глубоко или и вовсе исчезла и с этим придется смириться. Надежда, какой бы ни была призрачной, исчезает окончательно. Кристиан выглядит не расстроено, скорее задумчиво. Видимо у него есть варианты помимо самого рабочего и которым пользовались веками. Не помогла кровь рода. Должна была, но нет. Видимо, по его мнению, что-то другое должно помочь, потому что отчаявшимся он не выглядит и распрощавшись с шаманкой и моим старшим братом, что шокирован больше остальных, уводит меня на охоту. Полнолуние странное. С одной стороны приятно чувствовать силу самой луны, мчаться по лесу пусть и незнакомому, ощущать дуновение ветра и как тот треплет длинную шерсть, скорость и землю под пружинящими лапами. С другой же альфа пропитан тоской. Радость от того, что охота проходит с парой, омрачена исходом ритуала. Не ожидал, что наступит тот момент, когда этот строптивый придурок будет по мне скучать, но это происходит и я искренне удивлен, едва ли не впервые ощущая от него тепло и неподдельное желание вернуть всё обратно. Потеряв связь, он становится более терпим и влияние это Кристиана рядом и понимание что тот жив, или мы переступили ту самую черту, когда пора что-то менять — известно лишь Великой Матери, но альфа хочет меня вернуть, хочет чтобы всё было правильно, хочет зарыть топор войны. Усталость, что ощущается в нём, вместе с мелькающими картинками прошлого, в которых я угадываю знакомые уже места, где никогда не был, но он воскрешал их, дают понимание того как давно нестабильным он себя чувствует. И я злился на альфу большую часть своей жизни, мы так много и часто конфликтовали, что это утомляло до невозможности, но он не то чтобы оправдывается, а пытается объяснить почему так вышло, словно его откровение меня обратно выманит. Альфа отчего-то считает, что я намеренно от него отщепился, что это его вина в большей степени, что если он начнёт делать ко мне шаги, то это всё исправит и процесс ускорит. Альфа отказывается сдаваться и это греет, в самом деле греет, как-то неожиданно сильно, вместе с проснувшимся сочувствием к нему, как к существу, что живет похоже не первое своё воплощение и ровно в каждом теряет пару или же ему не удается её найти и он сгорает в этой агонии раз за разом, становясь нестабильнее и безумнее каждую свою прожитую в одиночестве жизнь. Он так давно идет по кругу, словно нихуя не волк, а сраная белка, что я в полнейшем ахуе рассматриваю калейдоскоп пережитых им событий и за грудиной нестерпимо щемит. Порочный круг, зацикленность гнетущего одиночества, повторяющиеся события и тут он наконец-то пару сумел найти, но я его лишил и теперь мне как никогда предельно понятно почему он настолько остро среагировал, а еще восхищает, что он меня не убил в тот же миг. Альфа мудрее, чем мне казалось. Зверь, который имеет огромное разбитое множество раз сердце. Альфа, что не находил свой смысл, и вот теперь Кристиан рядом и он готов зарыть не один — все сраные топоры войны и просто наслаждаться долгожданным, выстраданным, найденным счастьем хотя бы одно своё воплощение, чтобы покой обрести. Альфа очень давно успел не просто устать — вымотаться. И сейчас не чувствуя меня внутри он — потерявший целостность и недостаточный в глазах своей пары — начинает впадать в отчаяние, захлёбываясь от тоски и сожаления, от страха, что может потерять нас обоих. Альфа под светом полной луны нависает над Кристианом, смотрит в его тёмные глаза, принюхивается и не спешит метить, просто наслаждается близостью, уложив крупную голову на плечо вампира, прикрыв глаза, отдаётся ощущению сильных пальцев в своей шерсти. — Все будет хорошо, альфа, — тихий шёпот, врывается внутрь словно поток прохладного ветра. Успокаивающие прикосновения, мягкие объятия и ласка действуют на зверя, но в душе у него бушует ураган. Он в руках пары, но настойчиво рыщет и пытается отыскать тот самый угол, в который меня утрамбовало, в ужасе, что на самом деле, шаманка могла ещё больше навредить, а вреда и без того предостаточно. Он тянется, я пытаюсь тянуться в ответ, только к сожалению, ничего не выходит. После боли, в которой меня перемололо, после того как плавило кожу, заставляло захлёбываться кровью и мучило, регенерирующее тело и прохлада ласкающего ветра — приятны и расслабляют, заставляя прикрыть глаза и отдаваться этому течению. Правда вместе с тем пробуждается страх, что это ещё одна грань, переступив которую, я уже точно не сумею вернуться. Словно это обманчивое состояние, когда усыпив меня и мою же бдительность, поддавшись приятной сонливости, я усну, а по факту — растворюсь и исчезну как дымка.