Нейромедиатором по струнам души

Дыши. Приказом пульсирует в мозгу. Дыши. Болезненно мерцает. Рассеивается дымкой. Дыши. Несмотря на то, что в глазах всё подернуто алым и идёт рябью уплывающая реальность. Дрожит от боли и ужаса, раскачивается волнами, расходясь кругами от беспощадно летящих в неё камней блядской реальности. Дыши. Скоро всё к чертям взорвётся сверхновой, потому что тело на грани. Тело без сил. Тело чудовищно сильно болит, каждое нервное окончание в мучительной агонии и слышен лишь хрип, что рвется из раздражённой глотки. Дыши, Кайден, одному мне не справиться. У альфы контроль над телом, но оборотень — лишь на две трети зверь. И пусть человеческая суть в меньшинстве, в критические моменты, когда есть явная угроза жизни, пытаться выкарабкаться необходимо всем своим существом, сливаясь в идеальном симбиозе и отдавая борьбе все из имеющихся сил, иначе земля обратно в собственное лоно примет. Дыши, не смей отключаться. Голос волка звучит, словно помехи, рычание заполняет мысли, вместе с отчаянием, которым меня омывает, как стылой ледяной водой. Водой мёртвой. Дыши. Пока фантомно звучит громкий — слишком громкий, — знакомый и характерный хруст собственных рёбер, а боль ослепляет ярчайшими вспышками, мерцает тёмными, цветными пятнами под веками, с силой закладывая уши и в который раз напоминая — усиленный многократно слух — сейчас лишь мешает. Меня уничтожает моя же природа, ведь будь я простым человеком, уже был бы мёртв или без ёбаного сознания, но нет… Я — волк, и я всё ещё здесь, пусть и хочется к хренам исчезнуть, затерявшись в подсознании зверя. В небытие. Дыши. Я не смогу это сделать за двоих, а времени остаётся всё меньше, Кайден! Просто помоги мне, давай же, мальчишка, это тот самый миг, когда от нас двоих зависит выживем ли мы! Вот и дыши, альфа, ты же сильнее. Зверь раздражается из-за того, что стремительно слабеет, а потоки магии угасают, привычное покалывание, циркуляция в крови и вибрация под кожей — практически неощутимы, и вот-вот оставшиеся крохи исчезнут. Начинает казаться, что истончается не только наша связь с волком — истончаемся мы, становясь полупрозрачными фантомами. Альфа в реальности — я внутри его взбудораженного подсознания. Дыши! Легко просить о невозможном. Все, что я могу, это помогать ему оставаться в сознании, пока из тела толчками выплескивается вскипевшая, отравленная серебром и аконитом кровь. Её много. Она собирается в крупную лужу, окрашивает светлую волчью шерсть, что так ненавистна членам моей стаи, а солоноватый, чуть пряный, отдающий металлом запах забивается в ноздри альфе, щекочет чувствительный нос, напоминая, что усиленное обоняние имеет очевидные минусы. От запаха крови — не менее, чем от боли — мутит. Дыши… Ну же. Только дышать уже не получается; я чувствую, что грудная клетка в смертоносных тисках, а лёгкие спазмом скованы, кажется, одно из них пробито осколками переломанных рёбер, а это крайне печальный звоночек — ведь отравленное тело не способно регенерировать, пока в крови убивающий нас коктейль. Из приоткрытой пасти вырываются лишь прерывистые хрипы с тихим, едва уловимым скулежом. Мне всё равно, что альфа — гордый и сука всегда на двести процентов правый во всём — паникует, как щенок. Меня не смущает момент его слабости и нихуя не стыдно бояться вместе с ним. Боль выключает ненужные чувства, пробуждая до предела обострившиеся инстинкты. До одури хочется выжить. В очередной раз выжить. Нам ведь приходилось уже. Вместе. А будь я человеком, простым человеком, со смертью встречался бы один на один. Но у меня есть он — волк, с которым сливаемся сутью, и чёртова старуха отступает. Отступала… все те разы. Дыши, Кайден, дыши, мы обязаны выбраться, не позволяй им победить, никогда и никому не позволяй этого. Философ хуев. Вяло огрызаюсь, пока по венам яд разливается. Убийственная по своей силе отравляющая бомба: смешанный с серебром аконит, слишком замедляет, практически останавливает все процессы внутри. Как бы ни напрягался в бессильной злости альфа, у него не получается пустить остатки ресурсов организма на излечение смертельных травм. Не получается вообще нихуя; и пусть в Канаде зима, как правило, дождливая, а не снежная, и температура довольно редко опускается ниже нуля — без циркулирующей магии, обездвиженные, накачанные отравой и выброшенные чёрт пойми где — мы долго не вытянем. Ублюдки постарались на славу, и если в прошлые разы везло и удавалось вовремя смотаться подальше и оклематься, то сегодня фортуна решила всё переиграть, переметнувшись на чужую сторону. Подобное столкновение далеко не первое. За двадцать шесть лет я привык к тому, что справедливости — даже среди своих — искать глупо, более того — наивно в крайней степени. Законы, уставы и правила создаются для одних — чтобы их нарушать. А для других — чтобы быть перманентно за малейшую хуйню осуждёнными и наказанными. Несправедливость — обыденность, настолько привычная, что внутри уже давно ничего не вспыхивает от ярости и нет ни капли протеста, лишь обречённость, смирение и понимание — это не прекратится. Никогда. Я всегда буду помехой, всегда угрозой, всегда мешающим вожаку и его семье элементом. И мне бы смириться с тем — что в конечном итоге — всё равно убьют, главное найти наиболее правдоподобный предлог, что несложно, было бы желание. Меня вряд ли отпустят; даже если сделают вид, что изгоняют из стаи, якобы милосердно даруя свободу, знание — что я всё ещё существую и, вероятно, где-то поблизости, и могу с течением времени начать претендовать на что-то — их слишком пугает. Пугает живущая во мне сила, что противоречит всему, что они знают, ведь так не бывает, чтобы альфа с глазами рецессивного был равным, а в чём-то даже сильнее, чем будущий вожак. Это аномалия, что заставляет видеть во мне соперника. Только оборотни от страха не мочатся под себя и не прячутся по углам, как твари дрожащие — они действуют так, как умеют, как привыкли, как делают братья наши меньшие — борются. Не в силах справиться по одному — нападают по трое. Ими движет страх быть заменёнными кем-то вроде меня. Зависть, что заставляет впадать в ярость и бросаться в атаку, потому что против каждого из них я сумею выстоять, если не последует помощи со стороны. Ими движет желание быть такими же, как я. С вероятностью в сотню процентов долбоёбы втайне мечтают об этом, злятся, срываются, теряют покой, ставя перед собой одну-единственную, самую важную цель — избавиться от помехи в моем лице. Я их пугаю инаковостью. Я бельмо на сраном глазу правящей не один век династии. Я задиристая тварь, что не скулит, пригибая к земле голову, не подчиняется, не выслушивает покорно приказы, а гордо смотрит в ответ. С вызовом. Меня ненавидят, потому что сломать не получается; вместо того чтобы идти на мировую — предпочитаю провоцировать сам и плевать, что по итогу всё лишь очередным дерьмом и болью для меня оборачивается. Живущий во мне зверь — мощный альфа, эгоистичный и с претензией к каждому поблизости, не оставил мне шанса на то, чтобы попытаться стать другим. Да и нужно ли? Я чужой среди своих. Всегда так было. Защиты ждать неоткуда. Любви — тоже. Кто-то другой давно сошёл бы с ума от одиночества и воплотил стереотипное мнение людей о волках — стал тем, кто скитается в одиночестве, отдавая себя лесу, избегая малейшего контакта. Глупые, слабые, предвзятые, они считают волков сплошь одиночками. А ведь именно у нас самые крепкие стаи, если сравнивать с кошками или медведями. Волки в разы преданнее других. В разы же кровожаднее и злее. Я чужой… И если в детстве это вызывало множество вопросов, наполняло нереальными желаниями и рождало несбыточные мечты о крепкой семье, то со временем внутри осталась лишь пустота. Давно уснула, усохла обида на мать, что была холодна. На отца, что ушёл. На безразличного младшего брата, что предпочтёт внимание членов стаи, но не родных. На собратьев, с которыми бок о бок изо дня в день, а они, сука, насторожены, а они, блять, смотрят, как на изгоя. Осуждают, пусть и приближаются — не могут иначе. Давно всё покрылось слоем пыли и эмоций вызывает крайне мало, чувств — ещё меньше. И есть в моей жизни лишь несколько важных людей, которые и не люди вовсе. Те, кто стали близкими и родными, наплевав на то, что я отличаюсь от остальных. И сейчас мне бы хотелось, чтобы Стив был рядом. Или Лейла. А лучше — оба. Мы бы справились, как делали это неоднократно. Ведь её не трогали придурки, гамму обижать — нарушить одно из строжайших правил стаи. У Бушара же был старший брат, что снюхался еще в детстве с семьёй вожака, и Стиву вредить они по этой простой причине не спешили. А вот меня трогать могли… Ничто не смущало и не останавливало. Как и не запрещало моим друзьям помогать мне. Но сейчас я один, а мысли вяло скользят на грани сознания. Альфа же уже даже не скулит, на это попросту не осталось сил. Мне, нам обоим с волком, всегда придётся идти вперед и бороться — если мы, конечно, выкарабкаемся — уповая лишь на собственное упрямство и силу. Придется выживать, полагаясь только на себя. Дышать… Дополняет мои мысли альфа. И использовать ресурсы измотанного болью организма. Вторю ему я. Мы вместе продолжаем борьбу, сливаясь сутью в единое дышащее существо, заставляя горячую кровь разгонять скудные остатки сил. Призываем гаснущую магию, крохотный мерцающий огонёк и направляем её, чтобы попытаться выжечь циркулирующий внутри яд, вместо того чтобы выжигать температурой собственного тела, что не помогло — лишь усугубило и без того незавидное положение. Боль и слабость накатывают волнами. Каждая последующая мощнее предшественницы и накрывает плотнее, утягивает глубже, отказывается отпускать из смертельных объятий. Жадная старуха подбирается ближе. Я чувствую смрадное дыхание самой смерти, холодок, что скользит от загривка к кончику чувствительного хвоста. Ушибленные органы противно ноют, пульсируя и сливаясь в одну оглушительную симфонию невыносимой боли. В ушах шумит, в ушах сотни, тысячи звуков разом взрываются; контроль над собственной сутью исчезает. Мы словно новорождённые с альфой, только на свет появились и ни черта не смыслим в том, как справляться с силой, что подарила Великая Мать. И этот блядский эфир — дьявол! — просто, сука, оглушительный, не позволяет сосредоточиться, безумно отвлекает, словно я только-только осознал свою природу и не способен сконцентрироваться, приглушив окружающий мир до вменяемой громкости. Ветер подвывает на одной ноте в унисон с альфой, посвистывающий, промораживающий, словно длинные ледяные пальцы, пробирающийся во влажную шерсть — разгоняет по коже колкие мурашки. Пока мы умираем, вокруг всё не прекращает движение: в листве копошатся в поисках еды мелкие лесные грызуны и редкие насекомые. Слышен треск веток за спиной, то, как срывается с дерева птица. А в нескольких сотнях метров проезжает пахнущая гарью, старыми шинами, металлом и бензином машина… Только сознание всё дальше ускользает, анализировать происходящее удаётся с трудом, начинает клонить в сон, и я понимаю, что кровопотеря и холод берут своё. Нам немного осталось. Дыши! Очередная тщетная попытка пошевелиться приводит к тому, что с хрипами из лёгких выкачивается оставшийся воздух и начинает булькать в грудине, лёгкое заполняется кровью. Заполняется и глотка. Скапливается вместе со сгустками — не сплюнуть, не выблевать. Тело становится всё менее чувствительным, задняя правая лапа давно онемевшая и словно чужая. Очередной перелом, Кайден. Я в курсе. И он в который раз может срастись неправильно, и снова придется фиксировать травму скобами, выслушивая от Стива, как он заебался нас — его вечную проблему — латать. Для начала — выжить бы. Альфа со мной в этот раз даже не спорит. Боль его измучила, успела истощить до такой степени, что он держит нас в сознании из последних сил. Правда во имя чего? Помощи не предвидится. Тело помогать себе тоже не спешит. Мы обречены. И начинает казаться, что пахнет не просто землей — пахнет могилой, пахнет утекающей по капле жизнью. Пахнет ебучим отчаянием, воняет им. Дьявол! Дыши!!! Теперь уже я отдаю приказы, пока у альфы опускаются веки. Бьюсь на задворках сознания, как чёртов раздражающий будильник. Давай же, ты не сдашься, ты же альфа — альфы не трусы, даже когда к ним приходит смерть. Встреть её с почестями, хули разлёгся? Пусть даже в коммуне мне не рады, пусть даже моя смерть заставила бы многих с облегчением выдохнуть, пусть даже вожак одарил бы своих уебанских сыновей, назвав героями, что спасли от предателя — покусившегося на власть — свою стаю и, как следствие, семью. Придумают удобную, правдивую историю о попытке мятежа с моей стороны. Не стая, а патриархальное консервативное сообщество долбоёбов, что застряли в развитии на столетия назад, лелея множество веков одни и те же чёртовы истины: никакого смешения кровей. Рецессивные — худшие из нас, потому что дефектные. Равный по силе — или же превосходящий — проблема и угроза. Серьезно болен — мёртв, слишком слабых никто не станет выхаживать, это банальный естественный отбор, придуманный самой Великой Матерью, которой мы все поклоняемся. Не можешь победить в честном поединке — напади первым и убей или умри. А тот, кто сбежал от своих — навсегда становится изгоем, что вызывает лишь презрение. В стае реабилитация невозможна, возвращение обратно — тоже. Тебя никто не ждёт, тебя скорее просто убьют, посчитав что проявил слабость и предал; исключения могут быть лишь для волчиц. Выжить бы… Мы с альфой меняемся местами. Обычно упрям волк. Но в данный момент я — человек, что заперт в подсознании зверя, — рвусь продолжить борьбу, пока он сдаётся. У нас впереди ещё сотни лун. У нас впереди горячая кровь дичи, смех будущего поколения, слезы счастья их матери. У нас впереди жизнь, чёртов волк, я лишить нас обоих этого не позволю. Только альфа молчит. А держать глаза открытыми дольше пары минут у него уже какое-то время не получается. Резервы до самого дна вычерпаны. Магия погасла, как небольшой, крошечный костерок даже не из веток — из спичек. Скользит дрожь под подшёрстком от недружелюбных порывов ветра, что треплет шерсть, свистит в ушах, врывается в ноздри и промораживает каждый чёртов орган. Дьявол! Всё хуёво. Хуёво настолько, что привычная резкость исчезает, альфа пытается сфокусироваться на фигурах вдалеке, только волчье зрение — что так часто выручало — мерцает и теряет силу, оттенки выцветают слишком стремительно. Боли так много, что она вырубает нервные окончания, стылая земля промораживает бок и часть окровавленной морды. Свежий, совсем недавно выпавший снег понемногу тает. Температура тела в сто семь целых и шесть десятых градуса по Фаренгейту, вместе с вытекающей из ран горячей кровью — не оставляют ему шансов. Снег тает — тают и силы, вместе с верой, что удастся в этот раз выжить. Потому что, какой бы ни была тёплой шерсть, долго пролежать на холодной земле с серебром и аконитом в крови, переломанным и с явным внутренним кровотечением, без возможности начать регенерацию — нереально. У нас есть пара часов, в лучшем случае — до утра. При самых оптимистичных прогнозах. Выжить бы. Резонирует мысль от альфы ко мне, от меня к нему. Мы снова чертовски взаимны. Синхронность желаний, страха и боли, надежды, что угасает. Поддержка, которой недостаточно. Суметь бы поглубже вдохнуть. Суметь бы открыть глаза и поднять голову. Суметь бы хотя бы завыть, вдруг кто-то услышит и сможет помочь. Или добить, раз уж бросили и не удостоверились, что пульс всё ещё бьётся. Выжить бы… Сгустком печали скользит по каждому пульсирующему в агонии органу. Или же наконец-то умереть. Отвечает альфа. Сложно сделать выбор. Особенно, когда выбора нет.