Нейромедиатором по струнам души

Странное ощущение… Когда должно быть неебически больно, но ты по какой-то причине не чувствуешь вообще ни-че-го. Абсолютный ноль. Двигать ни лапами, ни хвостом, ни ушами, ни даже усами или веками не получается. Меня что-то парализовало, словно сделали лоботомию, проломили череп — и разом отказали все отделы измученного мозга, зачем-то оставив возможность мыслить, но лишив управления телом. Я себя и чувствую, и нет, понимая, что всё ещё жив, однако, не догоняя, что же является причиной столь пугающего состояния. Это и есть пресловутый наркоз? Какой-то новый вид анестезии? Потому что человеческая выжигается температурой волчьей крови за считаные минуты, не позволяя уплыть в нирвану и избежать всей прелести накатывающей волнами боли. То, что сейчас во мне, гораздо мощнее. А это означает, что человек — если это и вправду человек — разбирается в природе волка, его особенностях, либо же в особенностях оборотней, а это тревожный звоночек. У нас в коммуне таких лекарств отродясь не водилось; там вообще не слишком стремятся лечить и тратить бесценные ресурсы лишний раз. Вправляют кости, ломают их заново при неправильно сращенных переломах, зашивают и перематывают открытые раны, наблюдая за тем, как прекрасным образом волчий организм регенерирует. Обращаются за настоями и мазями к шаманам, в исключительных случаях уповают на заклинания, что, как правило, имеют высокую цену. И речь далеко не о материальном. В нашем обществе принято беспрерывно бороться. А если у тебя недостаточно сил справиться с травмой, становится хуже и, вероятнее всего, рискуешь остаться инвалидом или калекой, а значит — обузой, от тебя скорее избавятся, чем будут сидеть и ронять в длинную шерсть искренние слезы. Естественный отбор. Выживает тот, кто сильнее. Или умнее и успевает вовремя съебаться, имея отходные пути. Но рождённые в стае, прожившие там всю свою жизнь, имеющие семью и считающие великой наградой единство и общность, что почитается у волков, преданные — от слова «преданность» — и верные до последнего вдоха, никогда не станут строить планы побега. Потому что при желании всё равно найдут, это не так уж и сложно. Достаточно знать запах и расположение стай по материку. Выследить будет проще простого. Ликвидировать — тоже. Таков уж наш мир с его кривыми и однобокими законами. Будь он проклят. Одиночек уничтожают свои же. Волков бесит, когда бродят, демонстрируя свободу от правил и самодостаточность. Странное ощущение… Вторит мне альфа. Настороженно оценивает наше состояние, удивленный не меньше меня, в кои-то веки не пытается давить и показывать, что моё дело — быть человеком, его — управлять звериной ипостасью. Только в данный момент невозможно ни то, ни другое. И это до невозможности бесит. Я чувствую, как двигается тело благодаря чужим манипуляциям, при этом я — не я, Кайден, конечности будто чужие — попытка ими пошевелить ни к чему не приводит. Прохладная, без примесей каких-либо медикаментов или ядов, чистая фильтрованная вода, ибо имеет едва уловимый привкус угля, которым часто пользуются люди, заливается в горло — альфа рефлекторно сглатывает. Странно, всё очень странно, необъяснимо по многим параметрам. Лежать на обочине, в темноте ночи и истекать кровью было не так страшно. Страшнее, когда происходит то, чего не должно быть. Благодаря чужой руке поднимается тяжёлое волчье веко, но сфокусироваться со старта не выходит — реальность подёрнута плёнкой и через эту мутную мембрану ничего не рассмотреть. Дьявол! Вряд ли он настолько красив. Со скепсисом прилетает от альфы, когда прочищается зрение, и я вижу склонившегося над нами незнакомого парня с густой копной русых волос, бледной кожей, вероятнее всего очень чувствительной, если судить по небольшому раздражению после бритья… Впервые вижу настолько заострённые черты, какие-то блядски неправильные, уникальные, выбивающие из колеи, хотя я тут и без того не сказать, что в порядке. Ощущения зверя транслируются мне непрерывным потоком. Прекрасно чувствую, как до сильной, невыносимой рези, выжигает яркий свет лампы — что висит над головой — болящие глаза, заставляя зрачок мгновенно отреагировать и сузиться до микроскопической точки. Будь я в человеческой ипостаси, этого можно было бы избежать. А так приходится в полной мере прочувствовать весь ёбаный спектр ощущений и быть частично ослеплённым, оглушённым, с заложенными ушами — в которые нехотя проникают звуки — и потерявшим контроль над телом. — Тише-тише, хороший мальчик, — хмурится, всматриваясь в мои — я надеюсь, что ахуевшие — глаза. Прищуривается и прошивает глубиной голубых радужек, в обрамлении длинных темных ресниц, что начинают расплываться и смазываться из-за выступающих слез. Блядский, сука, свет… И весёлого нет ровно нихуя, но у меня истерический хохот из глотки вырывается. Пусть тот и не слышен никому, кроме альфы, что в согласии фыркает, пока меня размазывает от вспышки неуместного веселья на задворках его сознания. Уж кем-кем, а хорошим мальчиком ни я — ни тем более волк — не был. Скорее с точностью до наоборот. Кого ни спроси в коммуне, все не задумываясь, даже самые близкие: Стив, брат или Лейла, скажут, что более дерзкого и самоуверенного ещё стоит поискать. И, блять, вряд ли найдёте. В моем случае «альфа» звучит не только как — «тот, кто сильнее», а ещё и как — «тот, кто упрямее многих» и с ним проще не спорить. Лучше лишний раз и вовсе не связываться. Нихера не докажешь, ибо… Альфа рамок не видит. Альфу почти невозможно контролировать. А каков волк — таков и человек в нашем случае. Мы грёбаный симбиоз из двух дополняющих друг друга придурков. Не получается сфокусироваться. Нет шанса от чужой руки уйти. Долбаная неизбежность. Смелому человеку ведь неизвестно, что оборотни не позволяют касаться себя, когда находятся в волчьей форме. Мы не сраные питомцы, мы не чёртовы домашние, разжиревшие и ни дня в жизни не тренировавшиеся псины, мы не лающее украшение для дома. Мы не позволяем себя контролировать никому, кроме выбранной Великой Матерью пары, временного или постоянного партнера в постели, или кровных родственников, особенно близких по духу, своих. Смелый… Рокочет альфа, а я не понимаю, какого хрена его это не бесит так, как меня. Дебил. За такое можно лишиться руки. И подобные случаи не редкость. Не зря нас считают едва ли не самым кровожадным видом. Агрессивным и непримиримым с рядом вещей. Мы вам не ёбаные кошки, которые ещё и шею под ласку подставят. Так касаться волка — привилегия, которую нужно заслужить! Или жизни. Добавляет так же спокойно. И пусть я чувствую все его эмоции, и пусть мне не нужно додумывать истинное отношение альфы к происходящему, волку всё же удаётся меня удивить, потому что пальцы, которые касаются его тела, ощущаются им слишком естественно. А мурашки, что бегут под подшерстком по онемевшей и почти нечувствительной коже, от впутавшейся в шерсть ладони — гигантские, как и удовольствие, что прокатывается волной. Ты свихнулся. Выдыхаю, наблюдая за этим пиздецом со стороны. Старательно передёргивая плечами, словно меня коснулась чужая рука. Мне не по себе. Меня это бесит. А грёбаный зверь спокоен и даже неудовольствием не фонит. Приятно. Жаль, что я не могу в полной мере ощутить это касание. Дьявол, да он это не всерьёз. По крайней мере, я на это очень сильно надеюсь. Потому что тело всё ещё мне не принадлежит, управлять волчьей сутью можно лишь с немого позволения волка, который по умолчанию главный, пока ты на четырёх лапах бежишь. Как правило в такие моменты сознание объединяется, обе сути сливаются в единую сущность, в этом и есть смысл являться оборотнем, а не просто зверем или слабым представителем человеческого вида. И в любое другое время я бы попытался пробудить в альфе протест, ибо какого хера он даже минимально не выказывает сопротивления? Пока вся моя суть ощетинивается, и не он — зверь загнанно воет, не он прогибается, не он пытается сбежать, а я ощущаю приливы паники, от понимания, что вот так играючи с первых же касаний — зверя начинают приручать. Мне дурно от того, как человек гладит морду, а альфа порыкивает от удовольствия — я бы на его месте зарычал угрожающе! Предупреждая, что смельчак переходит ёбаные границы. Я бы — дьявол! — зарычал или клацнул перед его лицом зубами, особенно когда он оголяет дёсны, рассматривая волчьи клыки, один из которых на самом конце сколот уже несколько месяцев. Я бы зарычал, видит Великая Мать, никому и никогда не было подобного позволено, кроме самых близких, а тут незнакомцу, дьявол, незнакомцу! Что с первого касания имеет слишком много контроля над строптивой волчьей сутью. Но я беспомощен. Мне даже долбаная глотка и голосовые связки не подчиняются. Я просто одна ёбаная треть существа, что сейчас мелькает призраком в подсознании и сходит с ума. Потерявший волю зверь — приговор и для меня. Боли нет, по крайней мере физической, что радует. Альфа привычно тянет носом, но не получает так необходимой информации. Внутрь проникает лишь вызывающий першение запах ненавистной перекиси, а еще резкая вонь спирта, что мешает уловить природный аромат человека, пусть тот и находится в предельной близости. Рецепторы сильно обожжены, нюх отказывает, глаза к чертям выедает. Едкость спирта ещё несколько часов заставит гореть носоглотку, словно в огне. Оборотни слишком чувствительны к подобным мелочам, поэтому в быту всё, что имеет резкий запах, не держим, либо убираем как можно дальше и используем лишь в исключительных случаях, когда этого нельзя избежать. Нет возможности полагаться на привычное волчье восприятие. Кожа почти полностью потеряла чувствительность, считывать через неё, как через мембрану — невозможно. Как и уповать на острое обоняние. Его в данном случае просто нет — отшибло. Без информации чуйка отказывает, словно обрубили все провода, отключили сенсоры, передатчики дали сбой. Одна лишь интуиция и сверхслух вместе с природной подозрительностью и инстинктами хищника всё ещё живы. Смотрю в глаза незнакомца, пытаясь отыскать там оттенки, что обычно просачиваются во взгляд загнанной жертвы, но не вижу даже вполне естественной настороженности или напряжения. Мы, оборотни, крупнее обычных волков. Крупнее любой из псин. Но человек относится со всем нетипичным для их вида спокойствием. Я не чувствую в нём страха. Ни ёбаной капли. Даже минимального удивления или шока. Его движения чересчур умелые и уверенные, на уровне рефлексов, словно это для него привычно и не заставляет испытывать переизбыток эмоций. Будто он прекрасно понимает с кем рядом находится, более того знает, как правильно действовать, и делает это явно не впервые. Я нихуя не понимаю. Выношу свой вердикт, пока альфа вычерпывает до мелочей каждое ощущение от контакта. Он — наш ангел-спаситель, Кайден. Воистину мудра Великая Мать. А волк, похоже, просто поплыл, нанюхавшись спирта, захмелел и потерял контроль не только над телом — над чувствами и эмоциями. Или демон, что искусит, а после прикончит. Мне более близок такой вариант. Если бы хотел — уже мог неоднократно убить. Дьявол, да ты — омерзительно восторжен! Просто месиво… Посмотрю, так ли ты будешь счастлив, когда он вгонит тебе клинок под ребро или затянет на шее ошейник и отправит на ёбаные опыты. Заткнись. Альфа просто отказывается слушать. Более того, слишком упрямый и уверенный в собственной правоте, он доверяет сейчас именно своей — не моей — интуиции. Хотя как правило мы отражаем друг друга, являясь чёртовым зеркалом. Слишком редки подобные эпизоды, когда диалог не складывается, а отношение к происходящему разнится. Он давит меня авторитетом, вынуждая прикрыть рот и не продолжать возмущённую тираду. А мне хочется понять, в чьи руки я попал и чем это аукнется после. Но я ограничен, а волчье зрение в очередной раз теряет резкость, меркнет, становясь чёрно-белым, идёт волнами, заливая всё красным спектром, пульсирует по краям, и всё снова смазывается. Моргай — не моргай, вернуть контрастность это не помогает и сконцентрироваться на лице человека не выходит, что начинает лишь сильнее злить. Меня. Не альфу. Чужая забота настораживает, если не сказать, что пугает. И пугает в сотню раз сильнее озлобленности и насилия от своих. Первопричину их поведения я хотя бы способен понять. Слишком привыкший к боли и пиздецам — давно не удивляюсь ни кровавым столкновениям, ни подставам, ни угрозам, звучащим с рычанием в спину, ни попыткам меня во время общей охоты стаи или в полнолуние — прижать и наконец хорошенько изувечить. Я привык ко многому, меня хотя бы чем-то удивить крайне сложно. Жестокость вошла в норму. Отвечать силой, отстаивать своё право на жизнь, бороться — условный рефлекс. Но никак не получать неуместное тепло и помощь от незнакомца. Для меня чужеродна доброта. В особенности от того, кто слабее. Он по всем правилам должен, просто обязан бояться «чудовищ»; чёртовых человеческих детишек с детства пугают теми, кто бродит в темноте. В более зрелом возрасте они читают рассказы о вымышленных существах, смотрят сериалы и фильмы, зачастую после просыпаясь от слишком красочных кошмаров. Люди трусливы. В особенности рядом с тем, что им незнакомо. Отличается. И то, что сейчас происходит, не просто странно — ненормально, нетипично и похоже на сраную подставу, потому что таких бесстрашных и уверенных индивидуумов я не видел никогда. Люди избегают нас интуитивно. Инстинкт самосохранения не пустой звук и частенько как спасал, так и спасает им жизнь. Людям чаще всего похуй, что там за псина валяется на окраине. И если животное не в силах встать, значит туда ему и дорога. Лишних проблем никто не станет искать. Тотальное, фатальное безразличие давно поселилось едва ли не у всех внутри. И выживает тот, кто осторожен, аккуратен, а ещё эгоистичен и готов использовать чужую голову или плечи, как трамплин. — У тебя сломана лапа и вся правая сторона рёбер, — проводит рукой по брюху и прощупывает, но я чувствую лишь легкую боль, очень приглушённую, и то, как двигается — благодаря его рукам — волчье тело, не понимая, почему чувствительность в конечностях всё ещё не появилась. Это неслабо беспокоит. Сила препаратов, которыми он обколол, а не зная дозировки, мог бы обычную псину просто прикончить. — Тебе очень повезло, красавчик, что я сегодня выехал раньше с работы и заметил тебя у обочины, иначе ты бы вряд ли протянул ещё хотя бы пару часов на промёрзшей земле. Но тебе нужно побыть послушным и отлежаться пару-тройку дней, договорились? — Чешет за ухом, а я возмущенно фыркаю, видя как альфа довольно впитывает ласку. Была бы моя воля, надавал бы оплеух расплывшемуся придурку, что потёк, как самка. Отвратительное дерьмо. — Я буду колоть тебе ударные дозы качественных и довольно сильных обезболивающих, а также профилактический курс антибиотиков и противовоспалительных препаратов. Будет неприятно, дискомфортно и временами больно, но ты сильный и крепкий мальчик, поэтому справишься. Скоро станет легче, обещаю, я поставлю тебя на ноги. — Усыпляет бдительность волка всё больше. Едва ли не мурлыкает себе под нос, как будто само собой разумеющееся выговаривается животному, комментирует каждое действие, вываливает, что скапливается в голове. А я в ахуе. У меня тысяча и одно подозрение. Мыслей так много, что не могу их структурировать хотя бы немного, ощущая себя вкрай отупевшим. Альфа помогать не спешит. Всё, о чём он размышляет, наблюдая, так это о том, что, похоже, человек любит животных и часто с ними сталкивается. Волонтёр? Такие бросаются помогать. Бездумно, порой откровенно рискованно, нарываясь на бешеное зверьё, в самых печальных случаях заражаясь и жалея о собственной доброте. Работник приюта? У них, как правило, много спонсоров, но тогда почему он привёз к себе домой? Мог ведь на место передержки. Сотрудник клиники? Они сердобольны и не бросят в беде даже огромного окровавленного волка, чем бы им это ни грозило. Люди и их сраное сострадание, что временами переходит вменяемые границы. — У тебя, волчара, видимо сама Госпожа Удача лучшая подруга, раз ты попался не просто проезжающему мимо неравнодушному человеку, а ветеринару с надлежащим образованием и приличным опытом работы с тяжёлыми случаями, подобными твоему, — бормочет и прикусывает кончик языка, выглядя при этом пиздец сосредоточенным, зашивая одну из многочисленных ран. Ангел оказался ветеринаром, Великая Мать и вправду дала нам неожиданный козырь, Кайден. Совпадение. Простое совпадение. Фыркаю в ответ, напряжённо наблюдая за тем, как он умело орудует иглой, испачканными в крови руками, обтянутыми перчатками. Не думаю. Частое моргание не помогает сохранять концентрацию. С трудом удаётся удерживать рассудок. Буквально из последних сил. Не перевариваю острые иглы. Дьявол, я их с детства боюсь до лёгкой паники, ненавижу всей сутью, как бы ни высмеивал это альфа со своим снисходительным: «челове-е-ек с его мелочными страхами». Всегда так было, какой бы ни была травма, проще прокусить себе конечность или сделать надрез клинком, но не трогайте мои вены и пальцы иголками, не втыкайте в меня, блять, ничего! Моргаю. Разум плывёт, одурманенный, ещё более ослабевший. Нереально сильно клонит в сон, а мысли растекаются, словно их водой разбавили и взболтали голову, как пластмассовый бутыль. Потерять возможность наблюдать — жутковато. И без того контроля нет. Валяться без сознания, пока меня штопает этот сраный швец, — последнее, чего бы мне хотелось. Как бы ни доверял ему альфа, по необъяснимым совершенно причинам. Волк так омерзительно, неуместно спокоен, словно никакой угрозы нет. Так расслаблен, что мне хочется встряхнуть его, достучаться, докричаться, если потребуется. Нам же будет пиздец! Пиздец будет тебе, если не заткнёшься. Вяло огрызается, заставляя нахмуриться, чувствуя легкую обиду и много непонимания. Я не привык к тому, чтобы мы вот так препирались. И не из-за чего-то или кого-то важного, а — дьявол! — из-за человека! Простого человека! Великая Мать, что за дерьмо происходит? — Я знаю, что ты меня не понимаешь, друг. Ты просто очень красивое животное. Умное, но человеческий язык тебе, к сожалению, чужд. А жаль. Поговорить было бы отличной возможностью. Чтобы как минимум узнать, кто так поиздевался над тобой, хладнокровно бросив умирать. Тише-тише, тебя уже должно было вырубить, — морщится, а я вижу, как его руки блестят от крови. Моей крови. В ней измазаны все его татуированные предплечья. И чёртова длинная игла. А он, словно ничего непривычного или странного не происходит, тянется за измазанными полотенцами и вытирает излишки крови и снова приступает к работе. — Обещаю, что с тобой всё будет в порядке, хорошо? — Нет, не хорошо! Потому что я — не чёртово животное. Потому что Госпожа Фортуна отвернулась от тебя, гребаный сочувствующий идиот, что решил, будто это прекрасная идея — притащить в дом не сраного пса, валяющегося на обочине, а опасного и временами дерьмово себя контролирующего оборотня, что, сука, хуже в миллион раз! Не хорошо! Потому что для тебя — неудачник с надлежащим образованием — было бы лучше, притащи ты собаку с минимумом интеллекта, ласковую и благодарную, а не меня — озлобленное, искалеченное, хищное существо, природу которого ты не поймёшь, даже если я попытаюсь тебе объяснить это. Вряд ли вообще стоит стараться, примешь же за безумца. А ещё, если ублюдки, которые меня какого-то хуя не добили, всё же наблюдали за тем, что происходило дальше, то значит — они видели, что ты меня подобрал, и, разумеется, могли нас выследить до самой квартиры или дома, где бы мы ни были. И тогда ты — безмозглая душка — будешь скоро в ещё более худшем состоянии, чем я, если вообще останешься живым, а тебя не перекусят пополам, и меня следом, сбросив после в одну братскую могилу. И будет глубоко похуй, насколько ровные ты наложил швы. На всё похуй. Пессимист ты у меня всё же. Комментарий альфы злит не меньше, чем чёртов ветеринар, что продолжает штопать нас. Короткие уколы боли прошивают, но недостаточно сильно, чтобы мучить. Подобное терпеть легко. Более чем. Комментарии же волка, этот непрекращающийся спор всё то время, что человек рядом, какой-то неадекватный пиздец, бесящий в сотни раз больше сраного швеца. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось. И очень надеюсь, что это лишь временное помутнение рассудка. Я реалист; странно, что сейчас ты не думаешь о том же. Хочется спокойно, но слышен несдержанный разочарованный рык. Лучше бы ты желал его убить, сожрать, как привлекательнейшее из лакомств, а не расслабленно и ненормально доверившись лежал, подставляя брюхо под иглы. За неимением иного выбора, мальчишка, я предпочитаю не думать вообще. Не думать, а чувствовать, поддаться этому течению, доверяя не человеку, а Великой Матери, что не станет своим детям вредить. Назидательно, как обычно, с этим его любимым тоном наставника, когда хочет показать в очередной раз, что я просто ребёнок по многим параметрам, для него — более опытного и мудрого зверя, шагающего по земле в очередном своём воплощении. А меня несёт. Мне хочется упорно втирать ему прямиком в мозг простые истины, о которых он, видимо, забыл. О людях волкам заботиться незачем. Людей большинство староверов — да и в целом коммуна, привыкшая слушать старших — презирает и сторонится. Нам следует делать так же. Оборотни вынуждены пересекаться с человеческим видом, порой и работать вместе, но ограничиваются минимумом общения с теми, кто является биологически иными, более хрупкими и слабыми. Люди нам не нужны, разве что в критических ситуациях, в остальном же они раздражающие, пусть их и больше, а еще разбавляют нашу кровь — как чертова вода с примесью множества болезней — делая этим оборотней слабее. А стая всегда следит за генофондом, вычищая дефектных и стремясь к чистому и сильному потомству. Нашей крови вода ни к чему. А людям ни к чему мы. Эти две плоскости могут сосуществовать, но лучше чтобы шли параллельно, без пересечений. Или же с минимальными. Людей, у которых доминантный ген человеческий — а внутри нет рецессивного гена оборотня — с легкостью пускают в расход, единственное, что стараясь не оставлять ненужных следов, спихивая вину на братьев наших меньших. Люди — расходный материал, к которому прибегают тогда, когда стае срочно нужно продолжить род, а претенденток чистокровных или рецессивных не осталось и грозит закономерное вымирание. Люди же мужского пола для нас бесполезны. Что же собой представляет наш «спаситель», сказать крайне сложно, потому что ноздри выжгло, уничтожив шанс считать его хотя бы минимально. Сраный спирт безумно жжётся и очень мешает. Вынюхать в ветеринаре «своего» не сумею, даже сильно напрягаясь, а под воздействием аконита и серебра, будучи во много раз слабее нормального состояния, так и вовсе. Сука. Еще и альфа ни разу не помощник. Наслаждается беспомощностью, игнорируя моё состояние и недовольство. Бесит, дьявол, как же бесит. Раздражение скапливается внутри отравляющим горчащим комом, смешиваясь вместе с усталостью и непониманием, что же таки ждёт впереди и ждёт ли? Я хотел выжить? Мы оба с альфой хотели. В голове метрономом пульсировало одно-единственное слово, за мгновение до того, как сознание покинуло и накрыла чернильная тьма. Что же, кажется, шанс появился, идя рука об руку с кучей странностей и непривычным везением, в которое лично я верю с трудом, пусть и звериная суть более чем спокойна. Мне не нравится, что пока я размышляю на тему того: светит ли нам вообще свобода или мы сразу будем заперты в квартире ветеринара, а после уже в клетке для опытов, волк думает о неожиданной, кажущейся ещё недавно ненужной, нежеланной и лишней интриге в виде слишком ярких голубых глаз, что пристально рассматривают, пока обладатель их продолжает латать глубокие раны. Альфа сосредоточен на мимике человека, на мелькающих на лице эмоциях. Исследует каждую микроморщинку, вплоть до крошечных трещинок в уголках его губ. Цветочные. Внезапно мелькает в его мыслях. Цветочные, и стопроцентно нежные, как бархат, или розовые лепестки роз. Ты спятил. Шокированно выдыхаю. Это — ветеринар… просто ве-те-ри-нар, блять! Дьявол, да он относится к тебе — гордому альфе — как к псу! Почему он не слышит? Почему смысл, что вкладываю в слова, не доходит до него? Закрывается от правды, избирая слепоту, словно щит. Упрямый — мы оба такие, но в данный момент это переходит грань. И спасает нам жизнь, неблагодарный. Я мог бы им быть — благодарным за спасение жизни, а после даже пришёл бы в человеческом теле, чтобы подбросить под дверь спасшего презент. Мог бы. Я не настолько мразь, чтобы не оценить доброту в свою сторону, особенно когда о ней не просил, а это искреннее проявление чьего-то небезразличия, что в моих реалиях — огромная редкость. Я мог бы. Видит Великая Мать, мог. Только волчью суть штормит и заносит. Он стремительно преодолевает опасный вираж, заворачивает туда, куда не стоит, допуская мысли о том, что запретно. И одно дело, когда это пространно и в качестве фантазии, не подкреплённой ничем. Совершенно другое, когда всегда нечёткий образ — собранный из множества деталей, принадлежащих разным людям, — вдруг приобретает резкость, контрастом отливают оттенки, и бездонно-голубыми становятся пронзительные глаза. Пронзающие. Мне благодарить за то, что ты сошёл с ума? Цветочные губы? Бархатные? Нежные? Да нас за одни мысли уничтожат, дебил! Злая истерика, обида за то, что не слушает, дисгармония в ощущениях, отсутствие резонанса, что был годами привычен. Не достучаться. Он не позволяет. Ты просто не чувствуешь, Кайден. Не чувствую что? Мозг раскалывается на части, боль сильнейшая, ментальная, но пока я нахожусь внутри его разума, накрывает ещё и физическими ощущениями. Мне плохо, я растерян, зол и крайне недоволен, а он лежит и не чувствует вообще ничего, тупо игнорируя множество мелких подозрительных мелочей. В волке кроме восторга и любопытства ничего нет, тогда как я корчусь в мучениях, загнанный за высокий забор его несогласия с моим мнением. Альфа не делает это специально, по крайней мере хочется в это верить. В то, что подобного рода конфликты в наших отношениях не станут обыденностью. Таки гармония со зверем — наиважнейшая часть жизни каждого оборотня. Между нами должно царить абсолютное доверие. И никаких противоречий. Больше не отвечает мне, отгораживаясь и игнорируя, словно я блядски раздражающий призрак, что случайно оказался в его подсознании. Альфе похуй на моё недовольство, ужас, панику, что накатывает волнами, на острое желание оказаться подальше от этой квартиры и рук, обтянутых медицинскими перчатками. От иглы, что прошивает кожу, и нитей, что стягивают края раны. Подальше от слишком уверенного в себе врача, который спасает животных. Подальше, потому что уже сейчас осознаю — это способно огромные, нежеланные, чудовищные по своему масштабу и опасности перемены принести. Проблемы. Неразрешимые. Мне некуда деться, не могу просто закрыть глаза и прекратить смотреть, заткнуть уши и не слушать. Вынужден наблюдать и впитывать по секундам происходящее. Человек назвал меня волчарой, по факту ведь таким не считает. Перед ним не оборотень, не гордый самовлюбленный альфа, не один из сильнейших хищников стаи, что потягается силой с каждым и в девяноста процентах случаев будет победителем. Для него я всего лишь глупая, быстро привязывающаяся и привыкшая подчиняться хозяину псина, что благодарно вылизывает ноги и приносит в зубах ёбаные тапочки. Сраный человек бесстрашно, абсолютно не понимая, что делает на самом деле, запускает свои смелые и наглые, бесконечно длинные пальцы во влажную от крови, снега — вероятно, теперь ещё и воды со спиртом — шерсть. Он оставляет свой запах, уже сейчас заполняя им мои лёгкие, и глубоко похуй, что спирт выжег слизистую, не позволяя распробовать аромат и разложить на составляющие. Спирт лишь отсрочивает это чёртово знакомство. Которого так хочет волк, а я — испуганный метаморфозами в альфе — категорически против. Чёртов спаситель не понимает, что волк в своей истинной форме никогда не позволит чужаку вот так интимно пропускать сквозь пальцы свою шерсть и исследовать звериное тело, только если вы не предельно близки. Что почёсывать холку, касаться беззащитной шеи и морды — практически мгновенно ненормально сблизиться. Не понимает, что хвост у оборотня, особенно кончик — скопление нервных окончаний. И если обычный волк — наш меньший собрат — просто почувствует приятные импульсы или слишком интенсивные, потому хвост вырвет из чужой хватки, уходя от контакта, то у оборотня — у мужчины — хвост сильнейшая эрогенная зона, прикосновение к которой никогда не оставит его равнодушным. Так же как и ласка пальцами вдоль позвонков или чувствительной, очень нежной и тонкой под подшёрстком кожи на брюхе. Он, сука, трогает-трогает-трогает, а альфа утробно урчит, только не вслух; рокот раздаётся внутри, а меня затапливает нежеланным удовольствием, навязанным. Это ощущается моей волчьей сутью так правильно, словно мы теперь принадлежим ему — человеку, в чьих руках ещё недавно теплился выбор: спасти нашу жизнь или оставить подыхать. Он, сука, трогает так, словно не только альфа, но и я теперь от него никуда нахуй не денусь. Будто под гипнозом, сам того не замечая, увлекается и касается морды, проводит между глаз, по пересохшему носу, а после массирует за ушами. Долго, чересчур долго, чересчур приятно. Всё это чересчур для меня. Но особый вид кайфа для альфы. А я не узнаю его. С ужасом смотрю на то, как он подпускает чужака, и впадаю в панику от его эмоций. Только ничего не могу сделать. Я слабо чувствую волчье тело, оно сильно онемевшее, но я остро ощущаю каждое касание смелой, слишком, блять, смелой руки, что делает непозволительное. Запрещённое. Словно флейтой приручая кобру, знакомит звериную суть со своими прикосновениями, оставляя свой запах, как нестираемый след. Он не понимает, что не волк-псина, да хоть господь бог его пометил, как обычно и бывает, когда всё идёт по классическому сценарию развития событий. В этот самый момент именно человеческие пальцы и запах метят зверя, присваивают, приручают, уничтожают неправильной правильностью, от которой хочется сбежать… А меня разъёбывает, потому что будь я в порядке — от его руки давно попытался бы уйти, и насрать насколько тщетно. Просто прервать этот ненужный, неуместный, навязанный контакт, понимая, чем он может грозить, и совершенно насрать, как долго мы знакомы. На самом деле незнакомы вообще. Волков нельзя так трогать. Нельзя так трогать оборотня, не являясь его парой, не имея на это согласие частичное или полное. Нельзя вот так неосознанно, слишком интимно ласкать. Нельзя, блять, нельзя. Дьявол, ему очень везёт, что сейчас нервные окончания практически в отрубе, и это всё больше на уровне эмоций, а не ощущений. Ему везёт, о, Великая Мать, как же ему везёт, ведь будь у меня воля — я бы отгрыз ему руку по самую шею. Не отгрыз бы. Надо же, сраный защитник, отзывается, чувствуя, как сильно я взбешён. Заткнись! В моей голове мерцает запрет. Полный. Кроваво-красным. Неразбавленным. А по конечностям скользит дрожь, пока в груди скапливается ком из ярости. И будь у меня хотя бы крупица ёбаного контроля, капля чертовых сил — я бы зарычал предупреждающе и с силой мотнул головой, скидывая тёплую ладонь. Нельзя. Нельзя по тысяче причин и ещё сотне сверху. Нельзя! Потому что одно дело, когда вот так касается девушка с нежной бархатистой кожей своими чувственно подрагивающими пальцами. Обдавая сладковатым запахом, что смешивается с ароматом живущей в ней волчицы. Глядя влажными, мерцающими от возбуждения глазами, с желанием, что вихрится потоками магии, смягчая хищные черты. Одно дело, когда вот так подойдет Лейла, запустит руку в мою шерсть, стиснет в кулаке, утонет лицом и потрётся своим гибким телом. Будет громко дышать мне на ухо, тянуть его зубами и просить повязать, приласкать, согреть. И реагировать на неё естественно и привычно. Реагировать на самок. Не на самцов. Не на обострившегося, словно лезвие, странного мужика, как это делает альфа. Мы ведь не из «этих». Дьявол, да нас с детства вышколили, вбили то, что отличаться от членов стаи — от подавляющего большинства в коммуне, где живет несколько сотен волков — нельзя. Осуждается. А в некоторых случаях и вовсе жёстко пресекается, и наказание за это следует самое суровое. Быть «другим» смертельно опасно. Волки — не люди, у них нет понятия толерантности или борьбы за права ущемлённых «меньшинств». Дефектные, а те, кто не приносят необходимого потомства и не усиливают стаю, частью которой являются, — устраняются. Волки демонстративны в этом. Волки обучают наглядно, показывая на примерах нарушивших устав, что риск себя не оправдывает. Ты либо как все, либо в лоне земли оказываешься. Волки — не кошки, в них крайне мало лояльности. Строгость правил и непреклонных, нерушимых законов, по их мнению, оправдана. Им следуют не десятки — сотни лет и с гордостью несут из поколения в поколение, считая, что по этой простой причине именно волки чистокровнее других, сильнее, сплочённее, а следовательно сумеют как можно дольше выжить, как вид. Нельзя отличаться. Одно дело, когда ты был рождён в другой стае, и внешность твоя об этом говорит. Полярные, русские, степные волки отличаются от нас — канадских. Члены моей стаи все без исключения черны, как сама ночь. Длинная густая шерсть переливается, как смола на солнце, с редкими вкраплениями коричневых оттенков. У них глаза горят, как жидкое золото или янтарь, в исключительных случаях схожи с древесной смолой, но, как правило, превалирующий над остальными оттенок — глубокий карий. И мерцание магии самой луны отображается в их радужках потрясающими золотистыми искрами. Крупные, высокие, темноволосые, смуглые и имеющие грубые черты — канадские волки одни из самых суровых, древних и неукоснительно чтящих традиции предков. Я же какого-то хуя — белая ворона. Трехцветный, слишком выделяющийся, потому что у меня нетипично — для наших мест — светлая шерсть. Несмотря на то, что и отец, и мать рождены на этой земле, и много веков их семьи тоже проживали в Канаде. Кровосмешение с другой стаей невозможно. Измена исключена. Гордецу было мало того, что говорил ему шаман. Мало ритуалов. Он даже прибегнул к помощи людей. И анализ ДНК — который отец заставил мою мать сделать — подтвердил и разозлил его, дав утвердительный ответ, что — да, я всё же его отпрыск. Только по непонятным никому причинам слишком выделяющийся, потому что выше и крупнее в теле зверя. Потому что мои глаза — проклятая бирюза, в некоторых моментах становящаяся прозрачной лазурью, словно радужки выцветают, теряя оттенок. Я для них больной ублюдок, меня чаще зовут — в попытках унизить — «ёбаным хаски», чем таким же оборотнем, как они. Для большинства крепких альф в коммуне я — не волк, не достойный соперник — чёртов пес, что по ошибке оказался внутри древней стаи. Они злятся, что я — грёбаный слабак, но почему-то способен сражаться на равных, а многих и вовсе превосходить. Их не ебёт, что я не виноват в том, что моя мать родилась с рецессивным геном оборотня, у которой доминантным оказался ген человека. Но я всё равно силен, словно чистокровен. Их не волнует, что я не выбирал себе в родительницы ту, что не способна превращаться в волчицу, и лишь немногим всё же отличается от простых слабых людей, но оказалась способной произвести на свет сильное потомство. Им насрать, что именно её генетика сделала из меня ненавистное всем чудовище, которое по ошибке альфа, отвергнутый родным отцом, потому что с голубыми глазами живут или рецессивные — а это позорище, или со смешанной чёрт его знает с чем кровью, что ещё хуже. Я не виноват, что младший брат родился бетой, что альфа — наш отец, сильный и втайне претендующий на место вожака, не пережил двойного позора и ушёл от матери. Наплевав на кровную клятву (что приравнивается к венчанию у волков), наплевав на поставленную ей метку, уехал в одну из старых стай в ЮАР и основался там, связавшись с чистокровной волчицей, что родила ему пятерых сыновей. Я не виноват, сука, я ни в чём перед судьбой не провинился, но она отсыпала испытаний, она засыпала меня с макушкой, она в проблемах и инаковости просто зарыла с головой. Захоронила заживо. И мало оказалось того, что я внешне отличаюсь, да? Мало того, что бельмо на глазу своих же сородичей, а, альфа? Мало того, что остался без отца, купаюсь в презрении и не знаю с детства покоя? Так еще и в подобном мы с тобой оказывается подточены, да? Какого хуя ты молчишь?! Этот поток уже не остановить, меня если начинает нести, то стабилизироваться удаётся с трудом, а в одиночестве не удаётся и вовсе. Обычно тут помогает либо Лейла, либо Стив. Хорошая охота. Неважно в компании или в одиночестве. Сброшенное напряжение: секс или драка. Только ни один из вариантов мне сейчас недоступен. Прекрасно, нахуй. Эта червоточина всегда была у тебя внутри, Кайден. Ты просто отказывался её видеть. Решил открыть мне глаза? Когда-то же нужно. Менторский тон вымораживает. Его спокойствие заставляет зарычать от ярости. Ненавижу чувствовать себя беспомощным, сталкиваться с чем-то лицом к лицу в неожиданных обстоятельствах. Бесит то, как он воскрешает мелькающие внутри меня мысли, которым не один год, и даже не пара-тройка лет. Они тянутся с момента полового созревания. Откровенный ужас, что во мне, вероятно, есть та самая ненормальная тяга к тем, кто ни разу не хрупкий, а чертовски сильный, кто — дьявол! — равный. Я так долго, упорно, настойчиво отвергал это, отмахивался, как от навязчивых насекомых, отказывался признавать и видеть. Но в эту самую секунду, ментально придавленный зверем, чувствуя его фантомные лапы на груди, лёжа опрокинутым навзничь — отравлен ёбаной правдой похлеще аконита, смешанного с серебром. В попытке докричаться до поплывшего волка — сталкиваюсь с тем, к чему не готов. Я не знаю, как выбрать этому название и нужно ли. Не хочу, чтобы это выглядело оправданием. Но ты оправдываешься. Альфа мне не помогает, оставляя с накатывающими волнами осознания, что смешаны с отторжением, один на один. А дурман в голове становится плотнее. Не время для откровений и обсуждения темы, которая причиняет боли не меньше, чем переломанные кости. Они срастутся быстро. А личность — нет. Если её переломить пополам, открывая новые острые грани, вернуть всё обратно больше не выйдет. Я ведь годами спокойно ложился в постель с женщиной, спокойно покрывал волчицу в гон, спокойно трахал в полнолуние. Член в такие моменты стоял крепко, напряжение сбрасывалось, удовольствие накрывало. Физически. Морально, к сожалению, насыщения никогда не было. Мысли отпинывались мешающимися под ногами камнями, игнорировались. Я не размышлял о природе собственного феномена. Почему, помимо физического превосходства над многими, оказался ещё и наделён особыми нуждами. Порицаемый и без того со всех ёбаных сторон, скрываю червоточину, что сочится неудовлетворённостью и делает меня нестабильнее с каждым годом. Я никогда не смотрел на мужской пол, не оценивал, хотя мог бы. Никогда не представлял, что делаю это с кем-то другим. Никогда. Ни единого раза. Ни одного лишнего прикосновения, даже к Стиву. А ведь он мне ближе, чем брат. С момента когда научился ходить, чёрт побери. И кажется, а что в этом особенного? Мы живём в современном мире, где так много гендеров, принадлежностей, вкусовых предпочтений, ориентаций, идентичностей, самоопределения и кучи слов, которые с трудом понимаю, что мои тайные желания не должны никого удивлять. Во мне нет мерзкой тяги к мертвым, не стоит при виде детей, нет нужды в излишнем насилии. В моём понимании я нормален настолько, насколько возможно в том положении, в которое меня поставила Великая Мать. И пусть эта поза неудобна и привлекает внимание со стороны, мой внешний вид пробуждает множество вопросов, а сила вызывает у членов стаи раздражение — я не хуже них, не лучше. Просто так вышло, что оказался другим. Не сам ведь выбрал. Только есть проблема размером с галактику — ёбаное, консервативное, патриархальное общество долбоёбов, что давным-давно чёрным по белому прописало свод правил, задолго до того как человечество пришло к пониманию, что предпочтения и тягу к собственному полу нет смысла осуждать, ведь в этом нет ничьей вины. Это не болезнь. Не уродство. Это влечение, желание, любовь. А они — существа бесполые и приходят в моменты, когда считают, что для них самое время. И если люди чаще всего в текущих реалиях принимают чужой выбор, борются за равенство и справедливость — то волки остались далеко позади. Застряли в прошлом, где гомосексуальная связь грозит немедленным изгнанием, а то и вовсе истреблением признанной дефектной особи, что сбилась с праведного пути. Повязанный, не приведи Великая Мать, помеченный волк прекращает быть альфой, бетой, он хуже дельты. И становится просто доступной дыркой, его могут как шлюху иметь, пуская по кругу, потому что в волчьей форме в гон вставлять похуй кому, а после — неоднократно покрытого — прикончат. И ни крупицы жалости. Гомосексуальная связь — страшнейший грех внутри стаи, грех против самой Матери Природы, прямая угроза размножению, впустую израсходованный биоматериал. Гомосексуальность — отрава, которую истребляют с особой жестокостью. Вычищают, выжигают, как осиные гнёзда. Волки не прощают подобные ошибки. И пусть подобное огромная редкость, но за свои двадцать шесть лет мне несколько раз пришлось наблюдать за теми отчаянными, что свернули на кривую дорожку, поддавшись повышенной волчьей эмоциональности, и предались запретной страсти, забыв об осторожности, а после были насажены на пики в назидание остальным. Растерзаны, изувечены, обглоданы хищниками. Их останки после просто сожгли. О них мгновенно забыли. Никто не проронил ни слезы. И это отпечаталось на подкорке сознания. Волки не только консервативны и патриархальны. В стаях всегда царит диктатура, где глас вожака — закон. И глубоко похуй, что во всём мире могут быть хоть трижды разрешены однополые браки, если заметят двух волчиц, вылизывающих друг другу промежность, их в ближайшее же полнолуние накажут в назидание остальным. Все мужчины стаи будут покрывать провинившихся, вязать и заполнять так много и долго, сколько будет желание. И очень повезёт, если хотя бы одной из них удастся понести в итоге, тогда — словно им был дан знак свыше — её оставят в живых и простят совершённый проступок, но будут держать под полным контролем, пока она растит будущее поколение. Такие волчицы живут навсегда опозоренными, на побегушках у членов стаи, без должного уважения и права иметь метку и связывать себя с кем-то из достойных волков. Это жизнь, обречённая на одиночество и унижения. Им никогда не забудут произошедшее. Оно останется несмываемым клеймом и на душе, и на теле. Печать будет поставлена шаманом по настоянию вожака, и согрешившей никогда более не переродиться. Все что её ждёт — последнее, вот такое откровенно дерьмовое воплощение, без толики счастья, в сплошных сожалениях и страдании. Но если никто из них не понесет, то их будут использовать, пока измученным телам хватит выносливости. Сделают расходным материалом для похотливых животных. И никакого сочувствия. Это омерзительно и средневеково. Лучше бы их, как в некоторых арабских стаях, просто забивали насмерть камнями, что, как по мне, было бы милосерднее. Или вешали, как в Европе. Вскрывали, как в Азии. Но не измывались до такой степени. Гомосексуальность — приговор, потеря покоя, и закономерная смерть, если не удается забить это внутри себя и перебороть тягу. И я считаю, что справлялся просто отлично, пусть и от этого — как показал мне сегодня альфа — не сбежать. Осознание всё же накроет. И неважно, сколько тебе лет. Правда больно бьёт по чувствительному нутру. Правда уродует и сжирает светлые оттенки. Правда заставляет разум наливаться беспросветно-черным и ненавидеть эту часть в себе. Только, как бы ни было печально, это не поможет червоточину заткнуть, заделать или вырезать очаг нахуй. Я в опасности. Всегда был. Но теперь риски возрастают. Особенно если учесть реакцию альфы на чёртового человека, что очаровал волка с первого же касания и пристального взгляда. Быть беде… Потому что ровно каждая коммуна, или небольшая община славится своими изощрёнными пиздецами, и мне не будет места на блядской земле, я не сумею его найти, да и никто не отпустит, а одиночек вырезают свои же, одиночек не любят нигде, разве что у вампиров и свободолюбивых развращённых кошек. Для волков первостепенна чистота крови и сила рода. По их мнению, каждая стая должна озаботиться сильным потомством и всегда смотреть на поколения вперёд, ведь если вдруг так выйдет, что волкам придется идти в бой, они обязаны выстоять. Ибо не одними лишь оборотнями земля полнится. Помимо людей ещё хватает других. А Земля не имеет тенденции к расширению, и за территории всегда будет идти борьба. Особенно если учесть, как активно плодятся люди, сколько бы ни сокращали их численность вампиры. Вспомнил бы еще вейл. Хмыкает альфа, вклиниваясь в мой поток размышлений. Всё это время молча впитывал внимание человека и игнорировал то, как меня выгибает от признания самому себе в том, что как бы ни пытался убраться подальше от правды — от части собственной сути не выйдет уйти. Догонит. Накроет. Принудит окунуться с головой. Отсрочить можно — избежать нет. Как и тебе стоит вспомнить о том, что в данном случае более чем уместно сопротивление? Это слишком правильно ощущается. Не мной. Меня выгибает, когда этот смелый безрассудный придурок в очередной раз касается, запускает ладонь, не просто вплетает пальцы в шерсть, гладит под подшёрстком, по позвонкам кончиками пальцев, успев стащить ёбаные перчатки и контакт кожи с кожей — вышвыривает альфу в сучью нирвану, а меня — в приступ неконтролируемого бешенства. Внимательно, сканирующе рассматривает, словно приобрел эксклюзивную зверушку, при этом выглядит довольным и заинтригованным, а глаза не просто блестят — полыхают чем-то неопределённым. Человек уже нарушил десятки запретов, переступил множество раз черту, вконец ахуел, буквально преисполнился в наглости. А звериная суть взбудораженно вибрирует и позволяет, пока у меня внутри протест скапливается такой силы, что хочется ласкающую ладонь пережевать и выплюнуть, только сколько бы ни прилагал усилий — не выходит даже минимально пошевелиться. Плохо чувствую тело, оно всё ещё довольно сильно онемевшее, но чувствую тепло и вибрацию человеческой ладони, чувствую, то как он касается самой моей сути, не только лишь волчьей, и я хочу, блядски сильно хочу от него сбежать. И никогда. Ни за что. Не оборачиваться. Забыть в его жилище дорогу — если потребуется — выполоскать в хлорке сраные ноздри, чтобы не позволить себе вспомнить его запах. А после — не позволить уже альфе потерять контроль и как на привязи — в полнолуние или же гон — прирученным зверем к своему новоиспечённому хозяину прийти.