Нейромедиатором по струнам души

Не помню, когда в последний раз спал так долго в волчьей форме. Кажется, года три назад, когда у меня был сложный перелом бедра и вывих плечевого сустава после столкновения с конкурирующей стаей. Я провалялся в отрубе часов восемь, организм же всё это время активно восстанавливал разорванные мышцы, сращивал хрящи, уплотнял треснувшие кости. До полного выздоровления дойти не успел, но по пробуждении чувствовал себя довольно вменяемо и мог худо-бедно передвигаться. Сейчас же проспал около суток, ощущая в полудрёме, как стекает в глотку прохлада, как проходится по шерсти сильная, но осторожная рука, ставшим уже привычным, желанным волком касанием. Чувствую, как щекочет в начавших восстанавливаться ноздрях разбавленным кофе и сигаретами едва уловимый запах спирта, а следом в меня врывается — с каждым чёртовым вдохом — ненавистный мной в былые временами своей въедливостью — Bulgari Aqva Pour Homme Marine. Я этот запах всегда вычленю из сотен остальных, зная до составляющей, что его наполняет; лишь однажды столкнувшись — так и не смог из памяти выбросить, он отпечатался на слизистой и заставлял отворачиваться, задерживать дыхание и раздражаться своей реакции, потому что накрывало до тошноты этим невыносимым блядским концентратом. Композиция для меня просто суицидальная, хотя Стив лишь коротко хмыкнул, отметив, что не каждому подойдёт, но в целом вменяемо, ничего сверх. А мне хотелось задохнуться нахуй. Этот тяжёлый аромат нероли, что добывается из цветков горького апельсина, смешанный с грейпфрутом, белым кедром, водорослями и цветами розмарина, изнасиловал мои лёгкие. У меня нос к хренам сворачивало, словно в ноздри насыпали жгучих специй — втёрли их. А тут… внезапно… голова идёт кругом, и не потому, что запах бесит — он мне до безумия нравится. Ненормально сильно нравится. Глаза закатываются под опущенными веками, и дрожь лёгкой, ласкающей волной скользит по телу. Аномалия. Очередная, сука, аномалия в моей жизни. Очередная странность, связанная со странным ветеринаром, что не отвёз в чёртову клинику, а решил лично выходить. Дома. Альфа вдыхает снова и снова — я вместе с ним разбираю аромат на составляющие. Бороться с удовольствием, которым фонит волк от контакта с этим человеком, кажется проигрышной идеей со старта. Звериная суть откликается слишком рьяно, чем удивляет, но порой стоит дать время зверю, а самому присмотреться и попытаться понять, в чём причина таких метаморфоз. Альфа вдыхает — я чувствую, как трепещут ноздри, пока внутрь проникает запах человека, отмечаю, что парфюм идеально оттеняют какие-то горькие, сухие, пыльные травы, а ещё — перемолотые высушенные цветы и ягоды. Его природные терпкие феромоны горчат, что утяжеляет его аромат ещё больше. И ни свежесть лосьона после бритья с нотками морского бриза, ни ментол зубной пасты ситуацию никак не улучшают. Как и вкрапления мгновенно узнаваемого сучьего мускуса, что всегда позволяет волку узнать своего среди скопления людской массы. Рецессивный. Кайф из довольного альфы можно вычерпывать ложками. Он лучится таким одобрением, что я не выдерживаю и фыркаю, решив не оставлять каких-либо комментариев, бесполезно же. Сраный ветеринар имеет внутри сраный рецессивный волчий ген. Грёбаная дельта. Грёбаными грязными ногами в душу альфы вошедшая и наследившая. Появился, как будто выпрыгнул из глубин ада, телепортировался и блядски сложную жизнь ещё больше усложнил. И ладно бы жилось скучно и посредственно, хотелось разнообразить серость будней, пробудилась нестерпимая жажда чувств, чтобы крыло от эмоций и выворачивало наизнанку. Но нет же, нет! Дьявол, да я гордился своей самодостаточностью, тем, что не потерял волю, не стал одним из придурков, что пускают, как полоумные, слюни на собственных волчиц, прекратив мир вокруг видеть. Помешанные, подвергнутые долбаному импринтингу, запечатлённые и ослабевшие от силы эмоций, они прекращают стремиться и ставить эгоистичные цели, отдавая себя паре на всю оставшуюся жизнь. Мне казалось, что Лейла оберегает и меня, и альфу от подобного дерьма. Красивая, сильная, смелая и совершенно некапризная девочка, которую я знаю с детства. Близкая, понятная, умная, она обещала стать для меня достойным дополнением в будущем. В момент, когда я буду готов к тому, чтобы связать себя с кем-то и наконец продолжить род. В момент, когда будет готова её семья к тому, что единственная дочь, более того — гамма, которую хотят слишком многие, выбрала изгоя стаи и похуй, что я сильнее остальных. В момент, когда сойдутся звёзды, мы бы произнесли свою клятву под полной луной и двигались дальше не просто, как любовники, а как семья. Маленькая, незрелая, молодая, но с перспективами. Я бы не дал никому её обидеть, она бы игнорировала то, как сильно и буквально со всех сторон стремятся её осуждать. Идеальное развитие событий. Все чётко по давно придуманному плану. Никаких сюрпризов и потрясений. Пока я не оказался на обочине и, сука, похоже, что не дороги, а жизни. Мне претит мысль о том, что альфа повёлся, не просто поддавшись моменту, а запечатлелся по-настоящему. Я категорически против подобного, это испортит всё, пусть и казалось, что портить уже нечего. Мне жутко. Потому что моя звериная суть смотрит, как под гипнозом, на молодого парня, что бесконечно зачёсывает свои длинные волосы к затылку, а скользкие пряди падают на лицо снова и снова. Мне страшно. Потому что волка не отвлечь от созерцания, он не просто наблюдает, он… Великая Мать… любуется. Меня накрывает очередным приступом паники, потому что если так продолжится дальше, и всё будет настолько сильно и стремительно набирать обороты, то вскоре альфу не получится оттащить, оторвать от этой ароматной особи с голубыми глазами. И розовыми губами. Добавляет, насмехаясь над моим похоронным настроением. Его веселит то, насколько я загоняюсь на эту тему. Ему забавно. Мне — нет. Он же неполноценный. Очередная провальная попытка отговорить его от совершаемой ошибки. Но не совсем чужак. Сильнее обычного человека. Спокойствие, с которым он рассуждает, убивает. И очень — очень — расстраивает. Дьявол! Это ничто в глазах чистокровных. Если ты не имеешь доминантный ген оборотня — ты априори лишен уважения. И как по мне, лучше было бы, если бы природа прекратила свои приколы, и рождались либо с доминантным геном человека, либо с доминантным геном оборотня, но никаких рецессивных вкраплений. Всё, на что способна эта гребаная рецессивная составляющая — ухудшить качество жизни и спихнуть тебя к низшей прослойке. Рецессивный всегда ни свой, ни чужой. Застрявший между двумя мирами. Грёбаный промежуточный вариант. Чёртов мутант, у которого родители сыграли в лотерею. А ведь когда-то давно, когда оборотни чтили чистоту крови и вступали в браки, рожали потомство лишь с теми, кто способен оборачиваться волком, подобного не было. И так должно было продолжаться и дальше. Но стоило один-единственный раз кому-то потерять бдительность и позволить себе слабину, отклониться от правил и покрыть обычную человеческую женщину, или же волчице родить от примитивного человека, как начала разбавляться кровь. И чем дальше, тем больше последствий это начало нести. В итоге имеем то, что имеем. Мир наводнили неполноценные недооборотни. Часть из которых до самой смерти может так и не узнать, каким пиздецом его родители наградили, а если не понимать, где конкретно искать, и как в крови отсеивать тот самый генетический маркер, врачи никогда и не наткнутся случайным образом. Тяжело поднимать веки, я всё ещё не могу толком пошевелиться; альфа с большой неохотой даёт мне крупицы контроля, считая что слишком рискует, и я способен парню — что нас спас — навредить. Всё, что позволяет — беспокойно подёргивать лапами, ощущая усталость в налившихся свинцом мышцах. Аконит с серебром до сих пор не выжжены в крови и значительно ослабляют и регенерацию, и организм в целом, а еще заставляют чувствовать эту опостылевшую тянущую боль в венах, которые от яда будто разбухли. Как сотню раз перекрученные или вообще пережёванные шнурки. Вены из себя хочется выгрызть, сразу сожрать пластами собственную кожу и, подцепив клыками, вытянуть их и отбросить, чтобы не сводили с ума отвратительными ощущениями. Вены хочется почесать. Причем почесать изнутри. Глупо скрести лапу когтями, раздирая шкуру; толку будет ноль — только потраченные в пустоту силы, которых и без того в сухом остатке практически нет. Рецессивный. Ветеринар, блять, рецессивный. То-то у него настолько яркие голубые глаза и черты обострившиеся, волчьи. Он весь резкий, будто высечен из камня на скорую руку. И смотрит ещё так пронзительно, смотрит пугающе внимательно, смотрит как-то ненормально, словно суть его меня чувствует на особом уровне. Его внимание с безумно странными оттенками. Словно я бабочка под увеличительным стеклом, и ему хочется исследовать каждую крапинку на хрупких крыльях. Страха в человеке всё ещё нет. Ни долбаной капли. В нём гораздо больше, почти всё — человеческое; вряд ли он осознает, что тянется, потому что ощущает условно своего, это тупо невозможно, если не знать о существовании другого вида и сверхъестественных существ, как таковых. Рецессивный, а значит шанс не перечёркнут. Снова допускает запретные мысли альфа, а меня подрывает в секунды. Шанс, блять, на что? На то, что ты прекратишь быть настолько тупым и ослепшим от страха. Злится. Я бы тоже на его месте злился. Только по совершенно другой причине. Это — ошибка. Огромная сраная ошибка, альфа. И он не может этого не понимать. Из них состоит наша жизнь. Только с какой стороны ни подойди, придурок непробиваем. Рецессивный… Но грёбаный мускус таким густым и концентрированным ощущается, словно волчья суть не полностью в спячке. Странный он. Мутный. И поселиться успел в каждой мысли. Понимаю: причина в том, что я бешусь как скотина, борясь с острым желанием начать снова спорить с альфой. Что ищу выход из патовой ситуации. Что рисую себе картины будущего, залитые сплошь черным с кровавыми вкраплениями. Я не даю себе шанса задуматься над чем-то другим, более многообещающим. Я себе запрещаю выискивать в происходящем хотя бы крошечные положительные стороны. Рецессивный. Это слово, как сквозняк, что просочился, вором прокрался в лёгкие, разметав всё внутри, заставляет довольно заурчать зверя, но сжаться от первобытного ужаса оставшуюся часть моего существа. Волк расплывается от кайфа, словно нашёл тот самый сильнодействующий наркотик, от которого вставляет по максимуму даже от крошечной дозы. Воодушевлённый тем фактом, что признанный им «хозяином» человек и не человек вовсе. Ему плевать, что ген оборотня не доминантный в крови странного парня. Он свой, пусть и с изъяном. Но свой же! А, значит, сумеет принять нашу природу, а, значит, мы сможем об этом ему безнаказанно рассказать, а, значит, сама Великая Мать позволит образовать меченную, скреплённую кровной клятвой пару, и как бы насрать, что за это могут свои же убить. И как бы насрать, что я категорически против. И как бы насрать, что бунтую и едва ли не лопаюсь от протеста, в ужасе от подобных перспектив. Моя звериная суть удовлетворена новым открытием, в то время как человеческое нутро, что не опирается на одни лишь оголённые инстинкты, истошно вопит. «Свой» или нет — тут, сука, совершенно неважно, потому что он мужик! Мужик!!! А это перечёркивает открывшееся внезапно достоинство знакомства полностью. Это перечёркивает попросту всё! И как только я смогу снова вернуться в человеческое тело, сбросив твою размякшую личину зверя — я отблагодарю сраного спасителя, возможно, даже финансово, оплатив расходы на лечение, а после из его жизни — не ошарашивая открытиями — стремительно, а главное — навсегда! — бесследно исчезну. Всё сказал? Альфе так кристаллически похуй на каждое моё слово… Он, разумеется, выслушивает. Иного варианта ведь нет, я не крошечное насекомое, что можно прибить, когда оно жужжит рядом с ухом. Я не просто проснувшаяся совесть, что забить чересчур просто — отодвинул подальше и пусть там себе фонит на здоровье. Я — часть его сущности. Неравноправная. Но он нуждается во мне. Очень сильно. Ты можешь попробовать. У тебя даже может какое-то время получаться держаться от него вдали. Но долго идти на поводу твоей капризности и слепоты я не планирую. Ну он же тупо неликвид. У тебя что отшибло — вместе с мозгом — здравый смысл? Оно не стоит того. А ты непринято-непонятый всю свою жизнь. Тоже не самая лучшая партия. Но эгоизм не позволяет тебе увидеть, что думая лишь о себе, ты готов перечеркнуть будущее сильной чистокровной гаммы, связывая с собой. Ты готов обречь своих детей на презрение, в котором тебя утопили. И давай будем откровенны, это не тебе не повезло встретить рецессивного человека, что может оказаться в будущем смыслом нашего существования. Это ему не повезло столкнуться с нами. У него впереди была вся жизнь, он живёт не в стае, не нашёл своё место, не связан обязательствами. Ни животных, ни людей, никаких лишних привязанностей. Он не несёт на себе запах принадлежности, что выделялся бы слишком сильно из остальных, давая понять, что к его телу у кого-то есть доступ, что он сам кого-то касается чаще других. Живёт в маленьком городке, крошечном и захолустном, плохо развитом. Тратит свою жизнь на помощь братьям нашим меньшим. А тут… мы. Кому в таком случае не повезло больше, Кайден? Я не хочу думать о нём. Не хочу проникаться. Не хочу вникать в скудные детали жизни этого рецессивного. Не хочу. Но альфа вынуждает. В попытке задавить протест окунает, как щенка, в печальную правду обо мне и Лейле. Он, сука, прав и знает об этом. Он уже все ответы успел почувствовать и понимающе рыкнуть. На материке слишком много мест в разы лучше, чем долбанный Сквамиш, от которого меня временами тошнит. На сотни километров в стороны нет больше стай, кроме нашей. После последней борьбы за территорию, одна из восточных сдвинулась вглубь материка, ближе к диким лесам, оставив нам куда более оживлённые просторы и горы. А это значит, что ветеринар-швец-альтруист явно не в курсе того ни кто он, ни кто бродит в ночи, сверкая потусторонними глазами. И неважно с клыками или, покрываясь шерстью, умея летать или мерцая на грани миров. Он похоже вообще не догадывается, что кроме людей и животных есть другие виды. Не подозревает, что волк может превратиться в человека и наоборот. Он относится к нам как к крупной, но псине. Безмозглому четвероногому другу, считая, что стоит выше в пищевой цепи. Тёплый к животным. Неоправданно, ведь большинство хищников жестоки, стоит лишь их ущемить. Заботливый. Безрассудно плюёт на риски. Искренний почему-то. А мне внезапно становится интересно: такой ли он с людьми? Или его тяга к братьям меньшим — следствие дерьмового отношения к нему остальных? Не нашёл среди человеческого вида кого-то достойного? Разочаровался? Ему делали больно? Психологическая травма родом из детства? Жизнь нанесла незаживающие раны в виде предательства или потери? Кем-то отвержен? Или от чего-то бежит? Возможно, вообще прячется? Иначе какой смысл торчать в этой дыре? Только если подсознательно тянет быть ближе к уединению и лесу, потому что спящая внутри суть тащит его к чему-то родственному и необходимому? Почему я вообще думаю об этом? Потому что цепляет, как бы ты ни отрицал это. Крыть нечем. Альфа прав, чертовски прав в очередной раз и бесит этим. Мне бы хотелось всё скинуть на то, что грёбаный рецессивный чем-то меня накачал? Или же на ахуй от того, что застрял в теле зверя. А, значит, совсем скоро мой рассудок начнёт расслаиваться и становиться всё более мутным, уступая инстинктам, отдавая волку руль управления на всю сотню процентов, что может слишком многим грозить. А сливаться целиком со зверем я не хочу. Не готов. Путь оборотня тернист. Сложен и полон тяжёлого выбора. Если, например, с вампирами всё более чем однозначно — пьёшь кровь, избегаешь уязвимостей, проживаешь беспроблемно много веков. Всё понятно и с теми, кто практикует различные виды магии, признавая в себе подаренную природой силу, или же игнорируя ее и следуя пути обычного человека. Все определено и с существами, что живут в океане и могут не подниматься из его глубин, никогда не пересекаясь с кем-то, кроме собственного вида. Нет вопросов и к тем, кто ютятся на вершинах гор, стремясь быть ближе к необходимому им небу. Оборотни же всегда разрываются между человеческим и превалирующим животным началом. Имея доминантный ген внутри, не способны сопротивляться зову природы, постоянно сталкиваясь с мыслью, что, вероятно, стоит просто выбрать путь зверя и прожить в шкуре волка отведённые тебе тридцать-сорок лет, немногим больше, чем живут здоровые особи в дикой природе, и умереть после от старости. Оборотни в форме зверя, будь то волк, медведь или любой из представителей рода кошачьих, проживают свой век намного быстрее, чем в теле человека. Улучшенная регенерация, повышенная скорость, отличная выносливость, множество уникальных умений и способностей, конечно же, имеют свою цену. Становясь сильнее, принимая форму животного, ты вычерпываешь ресурс, который далеко не безграничен внутри. И потому сейчас, проводя сутки и понимая, что застрял как минимум на недели, а то и месяц, в теле волка, я сокращаю свою жизнь. И если до инцидента выглядел на свой возраст, то при попытке вернуться в тело человека… Оборотни, что отказываются превращаться, спокойно проживают во здравии до ста сорока, а то и более лет. Выносливость, иммунитет на зависть людям и отсутствие как таковых болезней, что способны нас сразить, позволяют тем, у кого чистая кровь с минимумом сторонних примесей, прекраснейшим образом жить достаточно долго и полно. Чего не скажешь о тех, кто чаще передвигается на четырёх ногах вместо двух. Это предки считали своим долгом проводить не только каждое полнолуние, гон и несколько полных ночей в месяце, посвящая себя сущности волка. Они придерживались мнения, что вожак обязан не просто регулярно, а ежедневно покрываться шерстью и давить всех своей доминантной натурой, тем самым напоминая, кто самый сильный и достойный среди своих. Это предки вынуждали волков совсем щенками превращаться изо дня в день, пусть это и крайне болезненно, пока развивается организм. Заставляли по той простой причине, что мальчики таким образом взрослели быстрее, если чаще были в звериной форме. По итогу стая получала двенадцатилеток от рождения с телами созревших особей, которым перевалило за двадцать. В вопросах выживания стаи — для вожака — это крайне удобно. Ибо совсем мальчишки по умственному развитию, не имеющие внутри скопившегося от несправедливости бунта и сопротивления, они крайне, безусловно послушны и абсолютно покорны. А ещё они сильны, ибо молоды, молодая кровь всегда пышет силой и природной мощью, и пахнет чем-то молочным и мягким, чем-то неиспорченным ещё, не изгаженным. Это предки призывали к тому, чтобы волк был главным, отталкивая человеческую суть. Призывали пренебрегать ей, а лучше и вовсе ненавидеть. Передвигались голыми, покрывали своих женщин только в форме зверя. Они стремились к животной сути, они животными во многом и были, в то время как теперь оборотни куда чаще хотят быть существами более осмысленными, разумными, развитыми. А звучное «пёс» стало самым обидным унижением, как и «животное», словно нам природой в интеллекте отказано. Я же никогда не стремился к староверам. Не заставили меня проникнуться речи с призывом чтить свои корни. Не убедили в целесообразности. Пусть я и не пытался сопротивляться традиции проводить в шкуре волка каждую смену цикла луны, гон и совместную охоту. Находя в этом свои прелести, но не стремясь сродниться со зверем целиком, считая себя в первую очередь человеком, пусть в широком смысле и не будучи таким. Мне претит терять рассудок. Уступать животной ипостаси, отдавая ей полный контроль, сливаясь с ней сознанием. Мне не нравится эта беспомощность перед инстинктами. Я куда больше люблю ходить на своих двоих, никак не на пружинящих четырех лапах. И теперь я заперт в теле волка. Надолго. Слишком. Впервые так облажавшись. Ведь когда понимал, что неизбежны серьёзные травмы, старался сбросить личину. Лучше валяться в постели и быть способным объяснить, что конкретно беспокоит, чем оставаться безмолвным зверем. Лучше быть человеком, который имеет возможность затеряться в мире людей, чем псиной вот так откисать у незнакомца, понимая, что тот почти приручил мою животную суть, и это может пустить под откос всю мою чёртову жизнь, и без того полную пиздецов. Лучше быть человеком… Но выбора нет. И теперь мне нужно для начала дождаться, пока выкипит аконит с серебром из крови, чтобы наконец ускорилось восстановление. Проваляться до полного срастания костей, а уже после обернуться. Не существует иных вариантов. Или же стоит расслабиться и не накручивать себя раньше времени, Кайден. Трагедии не случилось. Не страдай — наблюдай, может увидишь больше в кои-то веки, не зацикливаясь на своих чувствах. Дохуя умный? Огрызаюсь, пусть и не к месту. Признавать правоту альфы претит. Он злит меня и своим поведением, и мыслями. И даже если будет говорить разумные вещи — я отказываюсь их слышать. Не вынудит. Да уж умнее некоторых. Пф-ф. Мне нужно понять, что же делать дальше, как действовать в экстремальных — а это экстремальные! — условиях. Только вот… дьявол, всё, что могу — лежать и нервно подёргивать то хвостом, то ухом. Мысли всё ещё ленивые, вязкие, разрозненные и сумбурные. В голове хаос, внутри чёрт пойми что — какофония смешавшихся эмоций и страхов. Мало того, что боль накатывает волнами, сломанные кости, как бы их ни фиксировали, всё равно нет-нет да имеют подвижность — и остро простреливает, пусть и приглушёнными, но омерзительными ощущениями. Желудок противно сосёт, одной лишь водой сыт не будешь, но парень, похоже, уверен в том, что несколько суток голодовки пойдут мне на пользу, с чем я категорически не согласен, но, будучи зверем, как попросить? Погрызть матрас, на который он меня уложил? Поскулить, как шавка? Дискомфорт нарастает. Подо мной одноразовая впитывающая пелёнка, словно я ссущий под себя инвалид, но при попытке привстать не могу сдержать рычания, оголяя острые клыки, потому что тело ослабевшее, и каждое движение мучительно само по себе. Сил нет, ни крохи, и это раздражает, как и неебически бесит сраная беспомощность, которая сковывает мышцы и внутренности. И будь я на это способен — разодрал бы на куски поролоновую прослойку своей долбаной лежанки. И назло нассал в углу комнаты? Угомонись, Кайден. Альфа даёт мне много воли, в данном конкретном случае тело подчиняется нам двоим, чего он мог бы не делать. Но конфликтовать не нравится нам обоим, и это своего рода уступка от зверя, за что ему, безусловно, спасибо, но, блять… Я не псина. Не одомашненный питомец. Не ручное существо, которое послушно дожидается хозяйского внимания и всего остального. Только вот кто это ветеринару с голубыми глазищами объяснит? Альфа лишь рычать или скулить умеет, не более. А человек не сумеет понять, что от него требуют. И ведь осознаю, что злюсь и на зверя, и на ёбаного спасителя-швеца лишь потому, что на себя не получается злиться. Психую на обстоятельства. Говоря самому себе, что да, это всё они, чертовы ублюдки, всё они. Я не виноват в произошедшем. Я просто невезучий кусок дерьма, что нарвался на качественные пиздюли и теперь валяюсь в чужой квартире, как блядь, подпускающая к себе по мановению пальца, или ищущий себе хозяина отчаянный идиот. Я просто больное позорище, и мне не нравится, повторюсь — не нравится! — чувствовать мягкую ласку вибрирующей тёплой руки. Я просто не способен избежать роковых касаний чужих пальцев, что, сука, присваивают всё больше, наслаивая на меня свой запах раз за разом. Меня вынуждает альфа. А сам я бы никогда не… А сам ты уже. Без капли принуждения. Лжец. Печальное зрелище, а не оборотень с доминантным геном. Лучше бы меня прикончили, чем проходить через настолько омерзительное, унизительное состояние. Лучше бы перегрызли шею, разорвали её в мясо, перекусили позвонки. Я не в клетке, но, сука, в блядской ловушке, из которой не вырваться. Ещё и чёртова звериная суть тянется к незнакомцу, который раз за разом позволяет себе трогать меня так, словно я теперь принадлежу ему. И если мотнуть головой — пересиливая урчащего волка, скидывая ласкающую руку — я могу, то дёрнуться всем телом, как от удара током, уходя от прикосновения, даже при остром желании, не выйдет. Дискомфорта так много, что я заставляю себя засыпать, пусть и спать совершенно не хочется. Только бы не смотреть в глубину ярких радужек. Только бы не рассматривать. Не начать во взгляде этом нуждаться. Лежать с закрытыми глазами до наступления ночи, и лишь потом поднимать веки и рассматривать комнату вокруг, отмечая, что он постелил мне неподалёку от собственной кровати, вероятно, чтобы наблюдать за тем, что со мной происходит. Как будто ждёт ухудшения моего состояния или долгоиграющих плачевных последствий. Я же в который раз убеждаюсь и в его одиночестве, и в отсутствии знаний касаемо моего вида, и мира в целом. А ещё, что он — непроходимый дебил, и, не будь во мне аконита и серебра, а ещё, отсутствуй какие-никакие принципы, беззащитная бледная шея под сжавшейся челюстью хрустнула бы, наполняя мой рот кровью. Сомневаюсь. Я бы разодрал его и ушел, а если бы было не лень, утащил к окраине, чтобы было куда правдоподобнее и смерть человека — в очередной раз — списали на нападение дикого животного. Твоя проблема в том, что ты так и не понял: навредить ему — я не позволю. Что?.. На диких зверей в наших краях сбрасывают слишком многое, к слову. Леса ведь рядом, неподалёку и горы, мало ли что пришло хищникам в голову? Неразумные же, инстинктами живут, что с них взять? Отстреливать разве что или травить, как крыс. Не разочаровывай меня, мальчишка. Взаимно, альфа. Дискомфорт спустя сутки, — а следом ещё двое — лишь нарастает. Потому что узнаю его имя, и не от него самого. Представляться псу — дело десятое, всё равно в его глазах я — тупо животное, и оно не стоит того, да и показало бы его, как полоумного. Узнаю имя, что срывается стоном от девушки, которую он по простыням раскатывает, пока я лежу на матрасе в углу и заставляю себя не смотреть. Но не смотреть не получается. Звучное, тягучее, напевное и сладкое, мягкое, будто патока, «Лии-и-а-м» протяжно оседает под потолком и забивается мне, словно толстый гвоздь, прямиком в темечко. Ввинчивается в уши, пропитывает собой перепонки, заполняет болезный разум, в котором становится всё меньше человеческого. Я не хочу слышать шлепки влажных тел, столкновение их бёдер, то как жадно вбирает его член текущая, ароматная, пахнущая так узнаваемо женская вагина. Я не хочу выделять именно его запах из множества остальных, не хочу ощущать эту терпкость, не хочу, чтобы во рту становилось чересчур солоно, не хочу закатывать глаза от кайфа, втягивая его возбуждение, смешанное с блядским Bvlgari. Не хочу поддаваться одержимости волка. Только на сопротивление всё меньше сил. Я не хочу отмечать для себя, каким острым чувствуется его, именно его — Лиама — удовольствие, которое не получается не смаковать на вкус, гипнотизируя взглядом, понимая, что будь он более внимателен, увидел бы, как в полумраке комнаты налились лунным светом волчьи глаза. А я не в силах это контролировать. Не смотреть — не выходит, альфа, как в наваждении, отслеживает пластику гибкого тела, а мне приходится вместе с ним смотреть на то, как плавно Лиам на хрупкой девушке не то танцует, не то скользит, словно растаял и превратился в обволакивающую жидкость. Вжимая, растирая, распластывая, уничтожая удовольствием. Я вижу его — не хочу его видеть, я чувствую его — он отравляющей дымкой в меня просачиваются, я считываю и ярчайшие женские эмоции, я их без труда — втягивая носом запах — различаю. Каждый оттенок. В особенности то, что она искренне и неподдельно наслаждается, не пытаясь быть умелой актрисой. Ей хорошо. А волку неуместно ревниво. Он голоден, но зверя не тянет уткнуться влажным носом между полных девичьих грудей, шершаво лизать ставшие твердыми соски или податливо открывшуюся под укус шею. Ей хорошо, но не за девушкой, вообще не за ней мы наблюдаем. Оба. К моему превеликому сожалению. И это заставляет грустить. Я наблюдаю за ним. И это неправильно в своей естественности. Неправильно, потому что выбирает не мозг, не логика, не человеческая суть. Выбирает волк, а это критическая отметка. Это лишнее. Это мешающее. От этого уйти будет лишь сложнее, особенно если учесть, что зверь с каждый часом всё больше перетягивает — словно канат — себе контроль. Зверь меня подчиняет, а сам прогибается под инстинкты, становясь прирученным и доверившимся тому, кого не знает даже процентов на пять. Да что там на пять, о человеке неизвестно почти нихуя, кроме его рецессивного гена оборотня, что мы учуяли, профессии и имени. Он ёбаный ветеринар, сука дипломированный. А еще трахает с оттяжкой и тихо, хрипло, слишком привлекательно постанывает. Не гнушаясь в процессе курить, оставляя на простынях — помимо смазки, слюны и спермы — пепел. Заставляя альфу морщиться, потому что дым мешает наслаждаться концентрированным запахом человека. Дым горечью оседает на слизистой, забивает легкие и раздражает. Я наблюдаю, почти не моргая, наблюдаю, чувствуя, как волчье зрение наливается яркостью, а концентрация повышается. Вслушиваюсь в хрипы чужого дыхания, напрягаясь и синхронизируясь с громкостью шарашащего в висках пульса. Я наблюдаю, и когда он проводит девушку из квартиры, провожаю взглядом удаляющуюся спину, всё ещё поблескивающую от пота. А на ней — осознаёт ли он по какой из причин это сделал? — тату воющего на луну волка во всю правую лопатку, а ниже — до самой задницы — простирается лес. И это как удар под дых. Теперь уже мне — даже не альфе. Потому что в нём родство начинает ощущаться, и волк в который раз заходится в неуместном восторге. Я не хочу, блять, смотреть на его бёдра и бледную задницу, не хочу слушать шаги, не хочу прислушиваться к шуму воды в ванной, а после и к спокойному глубокому дыханию, когда он засыпает, падая влажным после душа телом на чистые сменённые простыни. И — дьявол! — даже не пытается прикрыться простынёй. Я голоден. И у этого определения множество смыслов. Организм истощён; посасывает и болит — умоляющий о пище — желудок. А ещё я с неудовольствием осознаю, что волк помимо ненормального признания и тяги, начинает человека хотеть абсолютно очевидным образом, а это пиздец. Абсолютнейший. Полнейший. Сравнимый с катастрофой. И стопроцентно это аукнется после. Понять бы лишь, как последствий избежать, хотя бы какую-то их часть. Понять бы, как вообще сбежать отсюда, как только появится возможность, потому что зверь с ума меня сведёт, того гляди я в человеческую форму и не захочу по истечении недель вернуться и спустя лет двадцать подохну постаревшей псиной, проходив на ёбаном поводке этого человека всю оставшуюся жизнь.