Нейромедиатором по струнам души

Спустя неделю становится легче. Физически. Аконит наконец-то выгорает внутри страдающего организма, волчья кровь выпаривает яд изнутри, повышая температуру тела. Лиам же, абсолютно не понимая, с чем и кем имеет дело, обкалывает меня антибиотиками и прочим бесполезным дерьмом, решив, что моя лихорадка — следствие инфекции. Да и откуда ему об особенностях оборотней знать? Я же в его глазах просто пострадавшая псина. Которую он, блять, пытается посадить на поводок. После того как замечает, что я встаю на лапы; пусть и прихрамывая, но способен передвигаться, а не лежать бесполезной тушей на смердящем матрасе с пелёнками. Я не рычал, пока он лапал меня, как прирученную дворняжку. Не рычал, когда он вычёсывал мою шерсть уродливой голубой щёткой, которой, небось, чесал беспородных, брошенных на произвол судьбы шавок у себя в ветеринарной клинике. Не рычал, пока он намыливал меня шампунем для мытья собак. Сука, от блох. Вспенивал и этой хуетой с отвратительной цветочно-мыльной отдушкой, от которой зудели чёртовы лёгкие, вымывал мне всё вплоть до яиц и ушей. А я ненавидел ощущение правильности от его касаний, когда он присаживался рядом с ванной и пропускал мою шерсть сквозь пальцы, массировал за ушами, гладил между глаз, до самого кончика носа, разминал лапы, натирая каким-то маслянистым составом огрубевшие подушечки. Ненавидел тот кайф, в котором тонул волк — урчащее месиво — от ласки человека. Ненавидел и понимал, что начинаю к этому привыкать и сам же к контакту стремиться. Только это даже и близко не шло ни в какое ёбаное сравнение с тем, как накрыло в душной ванной, когда он зачем-то вместо того, чтобы быть сбоку — залез внутрь. Голый — ни клочка, ни лоскута ткани, что прикрывал бы его бледную задницу. И всё, что происходило до этого момента, показалось незначительной мелочью. Лиам провоцировал и скопившимся в небольшом пространстве концентрированным запахом, и дыханием рядом с мордой, пока сосредоточенно намыливал всё моё тело, не понимающий, сука, что и с кем творит. Соблазнял видом влажной — в мыльных разводах — кожи, прилипающих к шее волос, чуть приоткрывшихся облизанных губ. Не осознавал, чего мне стоит — сдержаться и не вжать его лапами в дно блядской посудины, чтобы после поиметь, как самку, потому что у волка стоит так крепко, что можно раскалывать камни. Он не понимал — чёртов придурок — чего мне стоило собрать крохи самоконтроля и оттеснить бунтующее, голодное до него звериное нутро, уговорить волка, едва ли не сковать в чертогах разума, и везло ведь лишь потому, что сам альфа мне контролировать его позволил, понимая, что быть беде. Звериная суть билась в агонии от мучительного желания прогрызть бледную кожу на горле, оставить свою метку, которую будет ничем не стереть, не свести, не вернуть уже нихуя обратно. Лиам не понимал, что без аконита и серебра, начавший регенерацию, горящий в лихорадке оборотень чувствительнее, чем когда-либо. Уязвимее перед ощущениями, а эмоции накрывают с головой, контроль вообще ни к черту. В такие моменты соображать крайне сложно, внутри правят бал инстинкты. В такие моменты насрать на запреты. На то, что за гомосексуальную связь могут убить. Что это во многом омерзительно, и, будь я в норме, никогда подобного не допустил бы. У меня мать, с которой крайне сложные отношения, но бросить её я не могу. У меня младший брат, странный и в чём-то даже стрёмный, но я несу за него ответственность, как бы ни раздражало его раболепие под стать остальным. У меня лучший друг с малолетства, мы вместе росли, вместе впервые убили, вместе охотились, бегали в полнолуние в горы, отличая вой друг друга лучше, чем чей-либо ещё. Он близок мне на несколько сотен процентов. Вероятно, единственный, кто вопреки всему всегда будет на моей стороне. У меня мало близких, их почти нет вообще. Те случайные волчицы и рецессивные девушки, что в коммуне, или случайные проезжие, с которыми ложился в постель, влюблённые девочки, что порой докучали, никогда не станут мне семьёй. Потому что ни вожак, ни его сыновья не позволят, да и я не захочу. А Лейла… Лейла, о которой вспоминаю не в пример часто, ощущая тянущее, навязчивое чувство вины, возможный шанс. Но будем честны, никто из нас не останется в выигрыше от этой связи. Я подпустил её очень близко и дал надежду. Строились какие-то призрачные планы с её участием, но всё кажется недостаточно серьезным, мотивация слабая, желание — тоже, а теперь волк отрицает даже мысль о том, чтобы она стала нашим будущим. Волк считает её прошлым. Волк готов быть просто близким другом, но утверждает, что уже сейчас другому человеку принадлежит, и это неизменно. Дьявол, да я теперь стопроцентно обречён на одиночество внутри собственной стаи. Я, блять, обречён скрывать то, что мой альфа на всю голову ёбнулся, сходя с ума от рецессивного с каждым днем всё больше и больше. Приходится смириться с тем, что мою звериную суть толкает под ласковые незнакомые руки, потому что тоскует без внимания. Волк созрел, волк испытывает нужду в паре. Волк не может жить в обществе и одновременно с тем быть один. Волк либо социально активен, либо уходит в полное отречение, сливается с природой и становится ровно настолько же диким, как не облагороженный лес, и спокойно может жить в животной стае вместо оборотней. Волк не выбирал Лейлу, он её не считал своим будущим, пусть и не бунтовал против моих на неё планов. До встречи с Лиамом альфа был незаинтересованным в большей части моих контактов. Ему было всё равно, с кем я сплю, никакой эмоциональной привязки или попытки меня контролировать, а теперь все его эмоции связаны лишь с грёбаной дельтой, а остальные отброшены в сторону, будто мусор. Он так уверен в своём выборе, всё глубже впускает это чувство в своё волчье сердце, напитывается, позволяет ему распространяться, метить каждый орган, проникать в кровеносную систему, захватывать территорию. Он этого не просто капризно хочет — желает всей своей звериной сутью. И меня — дьявол! — меня тоже отравляет этими тягучими мыслями, мучит и толкает к той части сознания, что была запрятана долгие годы, он заставляет меня встретиться лицом к лицу со своей червоточиной, чтобы я перестал маскировать её, прятать, игнорировать, он вынуждает меня столкнуться с самим собой. Никакого баланса. Не идёт речь о сдержанности. Гармония послана нахуй. Эмоции хлещут, как плеть, причиняя боль, сдирают кожу до мяса, оголяют самые дальние уголки души. В такие моменты перестают сдерживать внутренние блоки, которые я выстраивал годами, игнорируя влечение к силе вместо мягкости, к мощи, сокрытой в теле равного, вместо плавности изгибов, к терпкости запаха вместо сладости, что растекается на языке и дразнит рецепторы. Я запрещал себе даже просто смотреть, мой максимум — проявить слабость, сбегая в лес и закусывая до крови, вспарывая острыми клыками губы, зло дрочить, упав у корней высокого дерева, представляя, увы, не случку с волчицей, а сильного волка, что хрипло стонет подо мной. Я закрывал глаза, слезящиеся от беспомощности, и со жгучим стыдом давал себе пару мгновений на фантазии, прекрасно понимая, что вместо округлых женских форм вижу крепкий член с узлом, к которому тянутся мои губы — и, позорно поскуливая — кончал не в пример быстрее, чем от влажной поблёскивающей от смазки промежности хрупкой девушки. Это были моменты моего личного позора. Казалось, когда возвращаюсь в поселение, каждый чувствует этот запах неправильности, что источает моё отравленное запретными желаниями тело. Что каждая мысль отпечатывается неоном на лбу. Что глаза мои всё откровенно рассказывают. Это мучило, накатывая волнами. Казалось, что я научился с подобным справляться и внутри эту похоть и жажду душить, что удаётся контролировать, и альфа на моей стороне — помогает чем может. Только, видимо, я его этим всем давно успел утомить, и теперь он ставит перед фактом: прими часть себя, иначе я всё равно переломлю тебя и заставлю это сделать. Это безумно изматывающая хуйня, от которой бегу так долго, как только осознал, что во мне живет особая потребность. Ушёл в глухое отрицание. И можно было бы рассуждать на тему того, почему меня тянет к подобному, влечёт нестерпимо, манит. Возможно, причина таится в том, что всё это строжайше запрещено и наказуемо. А если бы было в доступе, то не ломало бы настолько невыносимо. Что это лишь правило, которое моя бунтующая натура хочет нарушить. Так случилось, не все идеальны, вернее — идеальных и вовсе нет. Я мог бы искать оправдания, как годами это делал. Прикидываться слепым или глупым. Только это очередной самообман. Дьявол! Я не готов доламывать свою жизнь. Уходить в отречение, лишая себя тех крох близких и знающих меня от и до людей рядом. Прятаться в мире людей, прощаясь с полноценным существованием оборотня и одиноко выть на луну. Я к переменам ни внутри, ни снаружи вообще не готов. Они нежеланны. Пусть вокруг и творится пиздец — он привычен. Я адаптировался и умею с этим справляться, понимая что и от кого ожидать. Чего же ожидать от Лиама, который почти утыкается лицом в мою морду, мокрый от льющейся сверху воды, массирующий мне шерсть на холке… я без ёбаного понятия. Искусственная отдушка собачьего шампуня от блох не перебивает его природный запах. А он пахнет чем-то солоноватым, с примесью специй и грёбаным мускусом. Он пахнет чем-то горячим, раскалённым, словно одно огромное клеймо, которое на мне собой тавро ставит. Оплавляя и присваивая, а я смотрю в голубые глаза, смотрю так глубоко, что, кажется, начинаю видеть мерцание его души и запертую внутри силу. Я смотрю, а он, идиот, улыбается, думая, что сумел мой нрав победить, раз псина покорно сидит и позволяет себя мыть. Бормочет, что я хороший, послушный мальчик, ведь обычно псы не сказать что в восторге от подобных процедур, разве что к хозяевам привыкшие и доверяющие. Лиам гладит-гладит-гладит, а у меня вспыхивают долбаные звёзды внутри измученного мозга. Близится полнолуние, всё моё существо это чувствует, становясь восприимчивее. Моя не одна лишь звериная, но и человеческая суть к дельте тянется. Всё моё тело вибрирует, наливаясь силой, в попытке восстановить сломанные кости. Лапа уже почти в полном порядке, чего не скажешь о рёбрах. Органы уже не так сильно болят, зрение и чутьё не сбоит. Лиам гладит-гладит-гладит, а я волка держу на привязи, жадно вдыхая вместе с ним концентрат человеческого запаха, но не разрешая того покрыть. Запрещая, блять. Запрещать безумно сложно, когда проторчал почти две недели в теле животного, и то ещё немного и вырвет полный контроль, тупо сорвётся и может натворить лютейшего дерьма, что нам обоим не нужно, потому и позволяет мне одёргивать, даже не рычит в ответ. Лиам гладит, а я делаю провальную попытку обернуться, понимая, что не выйдет, пока не срастутся ребра и не придёт в порядок отбитый позвоночник. Остатки аконита не позволят тоже. Пусть его воздействие и остановлено, но он всё же блокирует мою трансформацию. А мне мстительно хочется посмотреть на абсолютнейший ахуй рецессивного, когда вытянувшаяся волчья морда превратиться в обозлённое человеческое лицо с двухнедельной щетиной и горящими протестом глазами. Он гладит, весело хмыкая, когда видит набухший волчий член. Коротко бросая фразу о том, что я начинаю выздоравливать, раз тело позволяет приливать крови к половым органам, а это хороший знак. Знак крайне хуёвый, потому что он не понимает, насколько сильно сейчас рискует и ходит по краю, проводя своими чертовыми пальцами по напряжённому, налившемуся стволу, якобы обмывая тем самым сраным собачьим шампунем от грёбаных блох. Знак крайне хуёвый. Потому что вместо того, чтобы спустившись с четвертого этажа, после того как он решает, что мне самое время пройтись по улице, не сбегаю — как планировал ранее — а иду за ним следом, будто на привязи. А ведь без поводка — надеть на себя ошейник с длинной цепью не позволил, вывернувшись и нарычав, а после для убедительности клацнув рядом с его руками острыми зубами, оскалившись, приподнимая губы и оголяя клыки. Я дался под его руки, я был с ним в ванной, позволив вымыть собачьим ёбаным шампунем, мне натирали лапы каким-то грёбаным маслом, вычёсывали, как псинку перед выставкой, чтобы покрасоваться. Но ходить на поводке? Это высочайшее унижение для волка. Это просто оскорбительно. Это недопустимо в наивысшей степени, нахуй. Ни за что. Только через мой труп. Когда я сдохну, можете обрядить меня хоть в голубые рюши или долбаные кружева. Знак крайне хуёвый. Потому что мы доходим вместе до ветеринарной клиники, в машину залезать я отказываюсь, реагируя ещё хуже, чем на поводок. Потому что мне в них хреново в человеческом теле, волком и вовсе ахуею от жизни и ни за что не буду с комфортом растягиваться на заднем сидении, словно это всё, о чём я только мечтать смел. Знак хуёвый, потому что кажется естественным идти рядом с Лиамом, чувствовать руку, поглаживающую морду, когда на светофоре останавливаемся. А альфа — предательская сволочь — довольно урчит, прикрыв глаза, и наслаждается близостью. Наслаждаемся мы оба. Дьявол! Дойдя до его клиники, вижу, что она сильно крупнее, чем я себе представлял, а ещё там превалируют долбаные собаки и коты. И глубоко насрать, что место называется тупее некуда — Cats&Bears. Коты и медведи. Как же. Идиотизм. Естественно и ожидаемо, что уши прижимаются ровно у каждого, они чуют альфу, им страшно. Те животные, что помельче, просто загнанно поскуливая забиваются в углы, особи покрупнее прижимают морду к земле и порыкивают, глядя недовольно. Коты шипят и испуганно уходят из поля зрения. А мне бы гордиться собой, ведь напугал животных, показав насколько я превосходящий их вид, гордиться бы, что в отличие от шавок, наделён не только силой природы, но и человеческим интеллектом. Я — высшее существо. Они — всего лишь братья наши меньшие, которые частенько забирают на себя наши грехи, получая в себя пули, когда их отстреливают как бешеных, ибо разорвали очередного человека. Лиам же смотрит на весь этот цирк с подозрением, тщетно пытается успокоить беснующихся в клетках собак, которые едва ли не мочатся от страха. Не понимает, что происходит. Не догадывается, что привёл того, кто во много раз сильнее их всех вместе взятых, и потому они совсем скоро просто ошалеют от ужаса и замолкнут, словно лишились навсегда возможности шипеть или лаять. Лиам о чём-то переговаривается с подошедшей к нему девушкой, пока обвожу глазами помещение с клетками. Намеренно ещё больше продавливая их обитателей, теперь действительно прилагая для этого — не сказать что много — но усилия. И животные затихают. Покорные, подчинившиеся, не в силах сопротивляться высшему хищнику, понимающие своим звериным нутром, что в данном случае проще сразу же сдаться, чем бороться, навлекая на свою шкуру беду. Инстинкты, что вопят в их хрупких телах, подсказывают, что именно таким образом велик шанс выжить, а не наоборот. Лиам удивлен, но быстро берёт себя в руки. Ведёт меня к рентгену, просматривая насколько хорошо срастаются мои кости. Кормит каким-то суррогатным дерьмом, обрабатывает шов на брюхе, который накладывал после открытого перелома. Цокает, рассматривая мои шрамированные внутренности, видя множество спаек, что — о чём он не знает — через время бесследно исчезнут. Ведь я только начал своё исцеление, не до конца вытравив изнутри аконит и серебро. Сделай он мне рентген через недели две, ахуеет, когда поймёт, что внутри всё настолько идеально, словно я никогда и не был ни переломан, ни до смерти избит. Он даже шов не увидит, который сейчас розоватый и чувствительный. Лиам оставляет меня в своём кабинете, но не запирает дверь на ключ, даже просто не прикрывает. Где-то там ходит, пока я лежу на мягком ковре, чувствуя песчинки пыли, что щекочут чувствительный нос. Желание исследовать окружающее пространство не просыпается. Двигаться лень. Регенерирующий организм предпочитает покой и здоровый сон; ещё бы нормально питаться, но тут выбирать не приходится. Слышу его шаги, отлично выделяя их из плюс-минус десятка работающих здесь людей. Дышу, ощущая насколько эта комната пропитана его запахом, что сплёлся в идеальную композицию с парфюмом, понимая, что работает он здесь довольно давно. Лениво рассматриваю редкие снимки на рабочем столе, висящие грамоты на стенке, какие-то медали за участие в конкурсе с чёртовым терьером. Собачник хуев. И едва в силах сдержать рык, когда он возвращается в кабинет, но не один. За ним следом заходит парень, моложе, тоньше, мягче в чертах. На фоне Лиам он явно феминнее, в нём нет этой волчьей остроты, он даже пахнет приторно на мой вкус и слишком сладко, словно несёт в себе куда больше женского начала. И, дьявол, мне эта человеческая особь не нравится со старта. Интуитивно. Альфе ревниво. И не только ему. Впервые ощущаю это стылое, омерзительное, тошнотворное чувство неправильности чужих прикосновений к Лиаму. Я видел уже, как он трахает других. К нему помимо той девушки, приходили ещё двое. Всё время разные. Ничем не выделяющиеся. Приятные, мягкие, податливые девочки. Но мужики? Хотя мужиком это «нечто» назвать язык не повернётся. В нашей коммуне такого бы просто растерзали и его конечности развесили на деревьях, чтобы никто и никогда больше не посмел настолько демонстративно показывать свои запрещённые грязные мерзкие вкусы. В нашей стае такого бы насиловали группой, накачивали до тошноты, рвали в кровь, по ней же ебали бы и в человеческой ипостаси, и в шкуре зверя, раздирая его кишки набухшим узлом, что в форме волка сильно крупнее. Оборотни не позволили бы ему выжить в любом из случаев. И сейчас то, что вбивается мне с младенчества, вдруг внутри начинает закручиваться водоворотом. Я не смотрел порно. Да, мне двадцать шесть, но я запретил себе когда-то очень давно, даже просто на экране старенького смартфона или подержанного ноутбука посмотреть на секс двух парней. Табу. Я не видел подобные ласки вживую, всё, что происходило под зашторенными веками, в темноте собственных мыслей, выглядело совсем не так. Не настолько странно. Куда более животно и зло. Все те картинки, что рисовало моё отравленное запретной тягой сознание, заключались в вылизывании члена или чужой задницы, в которую после я вставлял член и трахал, пока не раздувался узел. Вгонял его до упора и замирал, сходя с ума от кайфа, покусывая чувствительную кожу ниже затылка, метя лаской сильные рельефные плечи. Все те картинки всегда были горчащими, вызывающими кисловатый привкус во рту и ощущение легкой тошноты. Порой меня выворачивало наизнанку после. Стоило кончить, как вид спермы на собственной руке и понимание, что тому причина, заставляли испытать укол острого сожаления и невыносимого стыда. В голове громогласно звучало, что это изъян, болезнь и грязь. И пусть я никогда не делал этого в реальности — мои мысли заходили чересчур далеко. И я в них падал чересчур низко. Я не смотрел порно. И в момент, когда с них исчезает одежда — трусливо закрываю глаза, отказываясь это видеть, отказываясь это слышать, отказываясь принимать как факт, что человек, приручивший моего зверя, в своих мыслях и действиях не менее грязный и омерзительный, чем я. Он не просто рецессивный. Он не просто мужчина. Он ещё и ебётся с себе же подобными. И я не понимаю, что в данном случае задевает меня сильнее. То, что он это делает не впервые, что очевидно. А значит опыт имеется. Или то, что он в принципе занимается подобным. Волк ревнует слишком хлёстко. Влажные звуки проникновений, ритмичных движений — словно пощечины. Сильные. Наотмашь. Хриплое дыхание, сорванное и учащённое, их ускорившийся пульс и звуки столкновения тел, поцелуев и невероятное по силе удовольствие Лиама, заставляют меня сцепить с силой челюсть. Альфа ревнует. Альфа в шаге от срыва. Волку хочется эту обезьяну — по чистой случайности считающуюся человеком — растерзать на мелкие кусочки. Раскусить его пополам нахуй. В особенности, когда в распластанное по столу тело входит крепкий член, а у Лиама запрокинута голова, и под потолком оседает хриплый протяжный стон. Он трахает не менее красиво, чем это было с девушкой. Только наслаждается намного сильнее. Он трахает с оттяжкой, двигается плавно, словно красуется, чуть задерживаясь, а после резко вгоняя внутрь податливого тела, сорвано дышит, смотрит за исчезающим в натянувшейся дырке членом и постоянно облизывает свои ставшие ярче губы. А я ненавижу это. Я ему завидую. Он позволяет себе быть собой. Я быть собой не могу. Я себе это запрещаю. Даже просто попробовать. Один-единственный чёртов раз. Дьявол! Рычание непроизвольно срывается, заставляя Лиама на меня взглянуть, а у меня мурашки бегут по взбудораженному телу, шерсть на загривке шевелится, потому что глаза его тёмные — ярчайшую голубизну радужки сожрала тьма. Он выглядит ещё более острым, ещё более зверем, и его хочется от чужака оттащить. Альфа ревнует. Волк хочет его себе с потрохами. Волк не согласен делить своего человека с кем-то другим. В особенности, если он имеет член, а не текущую вагину. Волк скалится, а у меня нет чёртовых сил его сдерживать, альфа вырывает контроль, альфа меня подчиняет, затапливая собственническим инстинктом и кучей отравленных эмоций. Великая Мать, нахуя ты позволила мне такому выжить, чтобы измучить в назидание остальным? Матушка, святая и мудрая, сдержи моего зверя внутри, не дай пролиться крови, останови. Матушка… Я шепчу на краю сознания, чувствуя, как глазницы заливает алым. Как мерцает реальность по краям, словно покрывается полупрозрачной пленкой. Мерцает, словно в воздухе потрескивает ток. Я шепчу, умоляю, бьюсь словно в путах сознания из последних сил, потому что подчиниться — убить помеху — присвоить себе стоящего и глядящего на меня, продолжающего трахать свою распластанную игрушку, будет огромной ошибкой. Непоправимой. Наша встреча и так относится к графе роковых, после этого мне будет безумно сложно остаться хотя бы отдалённо прежним. И да поможет мне Великая Мать, чтобы я вообще сумел трансформироваться в человека, ибо убеждённость в этом давно утекает, прореживается, уверенности считанные капли. Цель исчезает, отдаляясь, словно её гонят шквалистым ветром. Волк не желает упускать возможность перехватить контроль. Зверь мечтает слиться и стать ведущим. Со зверем бороться вскоре не останется сил. И во что это выльется, одной лишь Великой Матери известно. Матушка-природа, ты ведь не для того создавала, чтобы твои дети мучились. Помоги. Помоги. Помоги. Помоги мне. Я давлю альфу внутри. Я душу его, словно хватаю обеими руками за горло, впиваясь с силой и оттягивая. Сдерживаю, слыша рычание, что с моих же губ срывается. Чувствую на пару секунд, как по телу проходит вибрация, схожая с рябью от звуковой волны, и мне начинает казаться, что ещё мгновение, и несмотря на остатки аконита и серебра, вопреки обстоятельствам и травмам, сумею перебороть звериную суть и вернуться в тело человека, чтобы избежать пиздеца. Успокойся, ты лишь испугаешь его, чёртов альфа, ты, блять, всё испортишь, уймись, дьявол, что за пиздец ты устраиваешь?! Паника, её так много, что она прожигает мне вены и пульсирует жаром в висках. Прекрати. Отчаянно, из последних сил его перебарывая, оголяя клыки, при взгляде на нагие тела, потные, пахнущие их блядски отравляющей всё вокруг страстью. Пульсация в глазах нарастает, обилие алого мешает видеть детали, начинает казаться, что я в мгновении от того, чтобы у нас лопнули сраные белки, лишая зрения, только бы не видеть, как Лиам касается мужского тела с таким удовольствием. И это тело мне не принадлежит. Мне тошно быть солидарным со зверем, тошно понимать это, тошно оказываться в ревности резонирующим, созвучным. Но он уступает. Снова. Ради него уступает. В висках медленно начинает стихать шумящая кровь. Волна утекает так же быстро, как поднялась. По мне прокатывает облегчение, когда закрываются глаза, опускается оголившая клыки губа на место, морда оказывается уложена на лапы. Альфа уничтожен морально, он таким разбитым никогда на моей памяти не был, а я заставляю его отрешиться, отойти в сторону, выдохнуть, дать себе передышку, забить голову до отвала шумом листвы и яростью ветра за окном. Никакой ревности, однополого секса, проблем с тем, что я застрял в теле волка, разобранности, сумбура в чувствах и новизны ощущений. Ни-че-го. Только шум и свежесть леса, заполняющая лёгкие, треск веток под лапами, скорость, от которой нарастает свист в ушах, и ветер, что ласкает лучше любой любовницы. Свобода. Никаких условностей, обязательств, страха, рамок, запретов. Ни-че-го. Ничего. Вообще ничего. Лишь сон, внезапно окутавший тело, настолько крепкий, что отрезает от меня любые из органов чувств. Нет ни звуков. Ни запахов. Нет ощущений. Мир замолк. А я передышке безумно благодарен. Благодарен взаимностью альфы в этом.