Нейромедиатором по струнам души

Ситуация усугубляется, когда посреди ночи обнаруживаю себя спящим не на отведённом мне матрасе — где ютился три чёртовы недели — а на кровати. Предельно близко от объекта, что начинает сводить с ума не одного лишь альфу. Уткнувшись в его тёплый гладкий бок мордой, чувствуя, как сквозь сон поглаживает между ушей, то проваливаясь в дрёму и останавливая ласку, то снова неспешно перебирая длинную шерсть на загривке. А я вместо того, чтобы оказавшись хотя бы частично вменяемым, перетянуть себе, словно канат, контроль, отбирая его у зверя, вместо того, чтобы взять и свалить нахуй подальше… Опускаю беспомощно веки и глубоко втягиваю густой запах обнажённого тела, уткнувшись носом в которое наглейшим образом лежу и наслаждаюсь близостью. Ситуация выходит — уже вышла на самом деле — из-под контроля. Одно дело, когда волк выёбывается и творит, что его душе угодно. Совершенно другое, когда сопротивляться притяжению не могу уже я. То, что зверь приручен, удивлять и злить перестало, не расстраивает и даже минимально не раздражает. Так вышло, остаётся лишь смириться. Бороться с поплывшим альфой — лишь усугублять конфликт, от которого безумно устаём мы оба. В разы больше волнует другое — моя человеческая часть успела привязаться к Лиаму не меньше волчьей, а это явно лишнее, настолько лишнее, что впору вычистить себе с хлоркой мозги, а за грудину закинуть термитов, чтобы выгрызли начавшее уплотняться странное чувство, которому названия попросту нет. Я не могу его подобрать, потому что всё привычное и правильное стоит испытывать к девушке — не к мужику и уж точно не к рецессивному. Я узнаю Лиама. Сам того не желая, заполняю голову миллиардом мелких деталей касаемо его повседневной жизни, забавных привычек, изменчивой мимики, любимой еды, и марку геля для душа. Замечаю, что он обожает ковры с длинным ворсом, всегда ходит босым и не носит нижнее бельё, пока дома. Выбрасывает каждое утро мусор в небольших ароматизированных голубых пакетах. А на улице сортирует его по контейнерам, не ленясь выбросить пластмассовые бутылки отдельно от очистков овощей. Не ест сладкое, следит за рационом, употребляя здоровую пищу, и лишь один день в неделю позволяет себе «cheat meal» (запланированное нарушение диеты), заказывая пиццу и балуясь тёмным пенным пивом. Я узнаю его. Забавляясь тому, что умудряясь довольно часто и много курить, чем раздражает мой чувствительный нос, он при этом постоянно проветривает комнаты и любит поджигать длинные палочки благовоний, заполняя пространство запахом трав и сушёных цветов. У него много свеч с пчелиным воском, практически без отдушек. Он регулярно делает влажную уборку, не раздражается из-за того, как много от меня шерсти, покорно пылесося через день и вытирая пыль. А ещё увлажняет кончики волос сывороткой с маслом арганы, заставляя меня чувствовать себя ёбаным токсикоманом, что сходит с ума от, казалось бы, ничем не примечательных запахов, но на нём раскрывающихся по-особенному вкусно. Узнаю… Я узнавать его не хотел, не хотел проникаться. Но сложно не отметить то, насколько он комфортный в быту, немного не от мира сего — временами проваливается внутрь в глубокой задумчивости или подолгу что-то выписывает либо вычерчивает в толстых блокнотах. Причём делает это ночью, как чёртов лунатик ищет чистые листы и так сосредоточенно, нахмурив лоб и прикусив губы, пишет-пишет-пишет, что я удивлённо наблюдаю, понимая, что он в подобном состоянии — какой-то сучий гипноз. Просыпаюсь от того, что он психует, зажимая губами сигарету, игнорируя, что разбилась кружка, соскользнув от его неосторожных действий на пол, выглядит отчаянным, словно потерял что-то чересчур важное, а после замечаю тот самый блокнот, с железной спиралькой и нарисованной медвежьей мордой на обложке. И — дьявол! — я даже не понимаю, чем Лиам занимается, зачем ему это, что за маниакальные порывы записывать что бы там ни было, но видя его расстроенное лицо, печаль, что окрашивает черты, не задумываясь о том, что делаю, просто сжимаю в зубах так необходимое ему и приношу, укладывая рядом с босыми ногами, получая полный благодарности взгляд и усталую, какую-то потухшую улыбку, вместе с тенью вины, которой там не должно быть. На это нет ни единой причины. Он странный, безумно странный или, возможно, сказывается то, что я никогда вот так с кем-то не жил, предпочитая личное пространство, что шло бок о бок с одиночеством. Мне было комфортнее всего находиться на своей территории одному. Остальные раздражали, мешали, фонили, отвлекали, не дарили чувство уюта — сплошное недовольство. Но Лиам… настолько какой-то до странного простой, цельный и взрослый, что я слишком привыкаю к этим совместным будням, тягучему молчанию и атмосфере лёгкого безумия. В нём нет так присущего многим человеческим особям пафоса, стремления к недосягаемому и злости, зависти, что у кого-то есть больше и лучше, не ощущаю в нём этого раздражающего рвения — ухватить с неба как можно больше звёзд и плевать на цену. Он довольно практичен, у него смартфон в отличном состоянии, но среднего ценового сегмента, вместо навороченного флагмана. Хорошие смарт-часы на запястье, но не распиаренных дорогих брендов. Опрятная, выдержанных оттенков одежда, а ещё серебряные украшения, что лежат в шкатулке, но он их очень редко носит, когда оказывается вне дома. Снимая перед сном. Слава Великой Матери. Иначе я бы не смог объяснить, какого хуя на моей шкуре остаются следы-ожоги. Серебро токсично для оборотней, ослабляет и причиняет боль, нарастающую по шкале дерьмовых ощущений в зависимости от длительности контакта. Я узнаю Лиама. Собираю, словно бисер, детали. Нанизывая одну за другой, сплетая его образ во что-то единое, цельное. Оказывается, он вырос в приюте. О чём рассказывает одной из своих любовниц в приступе неожиданной откровенности. И виновато ли здесь то, что он открывает уже третью бутылку вина, вместо одной-единственной и предложенной перед сексом ради приличия? Как будто у него цель отвлечься от чего бы там ни было, как можно сильнее, захмелеть и отбросить мешающие мысли, утопить грусть, что читается в моментами затухающем взгляде голубых глаз. Или у рецессивного какой-то странный повод нарисовался, что-то произошло вне стен квартиры, что расстроило и нужно поднять себе настроение? Сложно так со старта ответить, но одно неоспоримо — я слушаю явно внимательнее девицы, которую интересуют косые мышцы его живота и потемневшие влажные губы намного сильнее истории жизни. Лиам описывает время пребывания в приюте, как один из самых стабильных и спокойных периодов, беспроблемных, запомнившихся и уютных. Его не обижали, не унижали, не пытались жёстко ломать или воспитывать сомнительными методами, как это часто — по рассказам — бывает. Пусть я слышал довольно мало подобных историй. Лиаму повезло, и заведение было действительно отличным домом для детей, которые остались в этой жизни одиноки по какой-либо из причин. Признаётся, что никогда не знал своей матери, не слышал ничего и об отце. Его не усыновляли, потому что он выглядел маленьким, серьёзным и немного диким, отпугивая своим не по возрасту цепким взглядом. Его звали «волчонком» и безумно любили работающие там педагоги. А ребята, с которыми он рос, уважали и считали своим. Лиам не жалуется на детство, считая, что оно у него было намного лучше, чем у многих, кто рос в неблагополучных семьях. Не жалуется и на период взросления, зато заразительно смеётся, описывая первый секс, и то, как с лёгкостью поступил на бюджет, набрав рекордное количество баллов и заставив приёмную комиссию ахуеть. А я замечаю блеск его самодовольных глаз, словно тонкая, почти незаметная маска на красивом лице чуть отслаивается, показывая на считанное мгновение его настоящего — в разы менее безобидного и простого парня. Сталь, что успевает сверкнуть ярким бликом в цепком взгляде и исчезает, уступая место тому, кто расплывается в милой улыбке, что его упрощает. Особенно, когда он начинает соловьём заливаться о том, что всегда любил природу и животных, а ещё лелеет мечту объехать весь земной шар, побыть волонтёром, поработать в благотворительном фонде помощи братьям нашим меньшим и далее по очень длинному списку. А мне хочется расплыться в ухмылке и сказать ему: фальшивишь, мальчик, ты, сука, фальшивишь, и я это вижу. Только альфе глубоко похуй, по какой из причин Лиам изображает себя настолько пушистым перед пассией, она без того впечатлена и хочет его член, а не историю жизни. Альфе поебать на мои опасения, он игнорирует здравый смысл и подозрения в том, что рецессивный не настолько прост, насколько показать пытается, а в его голове что-то хранится. Что-то очень сложное, о чём порой говорит замерший нечитаемый взгляд, интерпретировать который не получается. Совсем. Он рассказывает прилично захмелевшей, соблазнённой его ярким сиянием бабочке, о том, что мечтает побывать в самых далёких уголках планеты, прогуляться по тропикам, посетить Арктику, поплавать на субмарине, если выдастся возможность, и слетать в космос, что из разряда фантастики. Но… вдруг выйдет? А я, не выдержав, закатываю глаза. Альфа же молчание хранит и никак мой скепсис не комментирует. Альфа неглуп. Просто он уже начинает человека любить, и всё остальное — ёбаные мелочи. Оттолкнуть ложью кому-то чужому его невозможно. Оттолкнуть в принципе, если судить по тому, что варится у волка внутри, заставляя меня быть лояльнее и терять бдительность. Я узнаю Лиама. И он мне нравится с каждым прозвучавшим словом всё больше. А я против таких метаморфоз. Против просыпающегося интереса исследовать его вдоль и поперёк. И не только в плане информации о непростой — как бы он ни убеждал в обратном — личности. Исследовать хочется касаниями. Он не похож на меня. Точек соприкосновения, привычек или стремлений попросту нет. Ноль из нуля. И это радует. То, что рецессивный сучьей жизнью не изранен — радует тоже. Видит своё будущее, строит планы, полон свободы. Для него Сквамиш, как и работа в ветеринарной клинике — лишь этап. Ему всего двадцать пять, впереди вся жизнь и целый мир, познавать который он стремится, всегда открытый для нового, полный ожиданий и любящий яркие впечатления. Ему не нужны лишние привязанности, он не считает, что готов приблизить к себе кого-то достаточно сильно, не хочет ограничиваться в получаемом удовольствии. В гармонии с самим собой, любит природу, любит жить эту жизнь и считает, что если не во всём, то во многом преуспевает. А я слушаю-слушаю-слушаю и никак не могу уловить, что же за оттенки в его тихом голосе. Что за вкрапления в нём, что он так сильно пытается закамуфлировать, скрыть от чужих глаз, что в нём таится за червоточина, потому что всё звучит слишком идеально, чересчур вылизано, будто он уговаривает себя, убеждает в том, чего на самом деле нет, а хочется. Или просто играет придуманную роль. Только для всех она или для случайных пассий, чтобы производить впечатление — не до конца ясно. Лиам — загадка. Интригующая, к сожалению, а лучше бы не. Меня раздражает, что в нём есть наигранность, он, как по совету психолога — не видя ярких оттенков в своих буднях, давно обесценив любые из моментов — настырно выискивает положительное в жизни, убеждает себя в том, что всё не зря. И путь у него прямой, и идёт он по нему верно, и ничто не способно его сломить, а текущее положение вещей ему полностью подчинено, целиком под контролем и абсолютно устраивает. Только прозвучавшее, до последнего ёбаного слова, ощущается фарсом. Как бы ни окунал меня в недовольство альфа, которого не устраивает, что я чрезмерно придирчив, вместо того чтобы личностью «пары» проникнуться. Я честно слушаю, и делаю это очень внимательно, и начинаю выцеживать сожаление и фальшь по капле, замечаю наигранность в смехе, мерцающие искры чего-то сучьего и самовлюблённого в его взгляде, который перехватываю, лёжа на полу, неподалеку от кровати. И на мгновение начинает казаться, что он наконец-то осознал, что рядом с ним не просто животное, а в звере — что несколько недель рядом — есть интеллект. На мгновение становится почти дико и вместе с тем накрывает восторгом, словно его звериная суть, ко мне потянувшись, нашла ожидаемый им отклик, и та улыбка — в которой растягиваются его светлые губы — действительно предназначается мне, а не ласке хрупкой ладони, что скользит по его торсу, не тихим фразам, что девушка роняет в его шею, касаясь влажными губами. Я узнаю его, я им проникаюсь, осознавая, что успел слишком сильно привыкнуть. К звучанию голоса. К насыщенности природного запаха и к ненавистному ранее Bvlgari, что идеально сплетается с его ароматом и раскрывается наркотически прекрасно на тёплой коже. К совершенно не мужской длине волос и ещё множеству мелочей, что теперь у меня в подкорке застряли, сука, отпечатались. Я узнаю его, и если ранее волк отказывался уходить, теперь уходить и мне не слишком хочется, пусть и знаю, что совсем скоро тело окончательно восстановится, и появится возможность запустить обращение. Самое время начать свыкаться с мыслью, что придётся сказать рецессивному «прощай». Даже не мечтай. Твёрдо звучит, альфа непримирим. Моё сопротивление кажется ему смехотворным. Альфа уже давно всё решил, сотню раз удостоверился, впал в зависимость и стал одержимым в желании человека присвоить и навсегда забрать себе. Ему похуй на последствия. А я бороться против того шквала, которым его накрыло, устал. Это как встать против цунами. Я лишь себе же врежу. Воде — а в данном случае моей звериной сути и его чувствам — похуй. Чувствую себя изнасилованным. И это правда. Мою волю просто нагнули и выебали. Душу выебали. Напитывая саму суть тем, чем я не хотел. У меня всё ещё работает мозг, я вижу множество минусов, пытаюсь найти безопасный выход из ситуации. Только волку моё мельтешение, словно щекотка. Нулевая угроза — лишь раздражение, как естественная реакция нервной системы. Пусть и мысленно, Кайден, пусть лишь внутри своей головы, но уже сейчас у тебя всё сжимается от чувства ненормальной потери, а сама суть израненно бьётся и протестует. Ты давно в резонансе и не просто оттеняешь мое к нему отношение. Это проросло у тебя внутри. И прекрати оправдываться тем, что именно зверь категорически против расставания, что именно зверю нужен его человек. Именно зверь приручен. И именно зверь от одиночества отвык. Правда в том, что сбрасывая всю вину на меня, пытаясь прикинуться слепым, глухим и ограниченным, ты всё же осознаёшь, что попали мы оба. И одномоментно. Просто во мне меньше отрицания и больше понимания природы запечатления. Не иди против импринтинга, Кайден. Ты всё равно не сможешь ничего с этим сделать. Ты убьёшь нас. Значит, так тому и быть. Только подыхать я не готов, альфа. Диалоги со зверем с каждым разом всё более провальны, пусть интонации и стали спокойными. Он наслаждается близостью своего человека. Я же придирчиво Лиама изучаю. И вместе с волком ревную. Слыша сливающиеся в единый стоны, терпя то, как часто он меняет девушек, отчего-то не приводя в свою постель парней. Что радует. Наверное. Ведь признаться даже себе в том, что меня бы проварило, словно в кипятке, стоило бы увидеть его с мужским полом, сложно. Тот эпизод в кабинете клиники по сей день отпечатан у меня на сетчатке, словно химический ожог. Я отказываюсь принимать как факт, что хотел бы поменяться с той чёртовой блядью местами. Правда не расползаться по столешнице, как желе, а Лиама разложить и пометить собой, напитать каждую пору, окунуть в свои феромоны, насыщая мускусным, терпким запахом. Я бы его в нем выполоскал, чтобы никто больше не подошел, не понимая по какой из причин, но на чистых инстинктах избегая. Я бы… втирал в его кожу капающую с моего вспотевшего тела влагу. Я бы вылизал его, как леденец, каждый дюйм изучил губами, пальцами, языком. Дьявол… Я бы… Жил каждую чертову ночь в его постели — я в ней зверем и живу, утробно урча от ласки длинных пальцев, подставляясь под поглаживания по шее, трусь о теплую ладонь, смелею: тыкаясь в нее мордой и облизывая. Глядя в его полуприкрытые глаза, не отводя свои до последнего. И как будто бы невзначай прохожусь шершавым языком по тёплому гладкому боку, втягивая — словно в дурмане — поглубже запах обнажённого тела, желая запечатать до микрочастицы в и без того пропитанных им насквозь лёгких. Потому что скоро придётся уйти. Я не могу остаться. Потому что слишком сильно этого хочу. Обе части моего существа. Не только волк приручен, человек как бы ни сходил с ума, испытывая отторжение и протест, теперь тянется ни разу не меньше. И окажись я не в теле зверя, всё так же близко, вряд ли сумел бы себя сдержать от отчаянного желания ощутить вкус кремово-розовых губ, что так похожи на упругие цветочные лепестки. Альфа даже в этом оказался, пиздец, насколько прав, с первого же взгляда на Лиама. Я не хочу этого отмечать. Но отмечаю то, какая красивая у них форма. Какие острые, уникальные, но запоминающиеся черты у его лица. Скулы, что хочется обвести языком или пальцами. Узнать, насколько мягкие его волосы и ресницы. Если бы я оказался в иной ипостаси в его постели, то забыл бы о любом из запретов, пытаясь урвать как можно больше всего и сразу. Я бы сжирал вкус с теплой кожи, я бы обвёл каждый виток татуировок на руках и спине губами. Я бы этот блядски пошлый поцелуй-контур алых губ рядом с бедренной костью сделал неприлично багровым, ставя метку-засос. Я бы… Дьявол! Мне нужно бежать от него. Бежать, потому что он не понимает, с кем живёт практически месяц, не знает обо мне вообще ничего, это я наглейшим образом заполняю себя деталями его жизни. И чувствовать себя вором, лицемерной, бесчестной и бессовестной мразью отвратительно. Отвратительнее вдвойне, когда посреди ночи просыпаюсь, лёжа в его ногах, потому что это ненормально — постоянно пытаться сократить дистанцию. Отвратительно, что когда открываю глаза, не поднимая с лап морды, вижу, как закусив губу, он ласкает себя. Неспешно, без дёрганных и резких движений, не раскачивая постель, не приподнимая навстречу руке бёдра, просто скользя по влажному члену длинными пальцами. Отвратительно, потому что я едва в силах удержать себя на месте, а не податься к нему и не начать лизать его руку и пах. Поскуливающей псиной вылизывать его член и яйца, доводя до оргазма и пробуя наконец-то на вкус, каково его удовольствие, насколько оно солоно, насколько терпко. Отвратительно, потому что волк возбужден, в нём выдержки сильно меньше, я чувствую, как приливает кровь и набухает чёртов орган, прижатый моим покрытым шерстью телом. Наливается, настойчиво пульсируя, а у меня в глазах всё плывёт от возбуждения, постоянно теряя четкость. Не смей, Великая Мать, не смей его трогать, альфа. Лиам не понимает, что и при ком делает. А у меня голова кругом, у меня лёгкие запахом его терпкого удовольствия забиты до отвала. Я носом веду, и мучаю себя лишь больше с каждым мгновением. Влажность звуков, его сорванные выдохи, блестящий, ровный, аккуратный член, гордо стоящий. То, как он обхватывает его кольцом, как второй рукой гладит мошонку, массирует чувствительное место ниже и тихо стонет. Дьявол! Дьявол! Дьявол! Шерсть встаёт дыбом, хочется то ли рычать, то ли скулить вместе с альфой, что сходит с ума. Разум отключается, в особенности, когда приподнимает бёдра, не выдержав и подбросив их, закусывая губу и мыча от ощущений. Прогибается так соблазнительно, напрягается, как струна, словно всё тело свело судорогой… А я — сущий дебил, вместо того, чтобы волка остановить, бездействуя, смотрю, как он поднимается и подаётся ближе. Как облизывает верхнюю челюсть, не сводя пульсирующего алым и налившегося магией взгляда, и именно в этот момент в морду — стопроцентно ненамеренно — выстреливает густая горячая струя спермы. Солоно. Густо. Горячо. Ошпаривает внутренности, а волк задушено скулит, проваливаясь в состояние, схожее с эйфорией. И нет ничего правильнее, чем слизать эти терпкие капли. Толком не понимаю, кто именно — я или альфа — даём команду грёбаному предательскому телу, что реагирует сразу же. У нас нет сил на сопротивление этой животной нестерпимой нужде. В голове шумит, я не слыша мира вокруг, пробую его на вкус и ахуеваю от того, насколько это неописуемо. Восхитительно. Так вкусно, что в груди зарождается рокот, а голод сбивает с ног. Если бы я стоял — то стопроцентно пошатнулся бы. Это такое откровение, это полный пиздец, это шок величиной со вселенную. Но внутри нет ни капли протеста. Великая Мать, я и вправду попал. Попал конкретно. — Прости, дружок, дай я тебя вытру, — хрипло выдыхает обнажённое соблазнительное нечто и тянется за сброшенной на пол футболкой. А я в момент, когда он пытается обтереть мою морду, виновато улыбаясь, слизываю влагу с его пальцев, чувствуя как по ним скользит дрожь. Он замирает, а я, как под гипнозом, тянусь к низу живота, и прохожусь языком по напряжённым вздувшимся венам, блестящим от спермы, по манящей своей пошлостью татуировке, мазок за мазком вдоль бедренной кости… Рядом со всё ещё напряжённым членом, украдкой, секундно, словно случайно касаясь ствола кончиком языка, слыша хриплый, сорвавшийся выдох с его губ и чувствуя, что отстраняется, никак это не прокомментировав. Лишь смотрит потемневшими глазами. Сука, осознанными. И там нет ни шока, ни паники, там мутная пленка остаточного наслаждения. Пиздец. В висках пульсирует алым. Пиздец. Я только что сделал что?.. Пиздец. Язык проходится снова и снова по морде. Ещё и ещё раз. Альфа урчит, волку кайфово, он от удовольствия готов выть и, уподобившись домашнему псу, свернуться от счастья рогаликом на кровати, а лучше — выгнуться и подставить брюхо под ласку, показав свой гордый и ни разу не опавший орган. Пиздец. А меня мутит. И не от вкуса, что запомнили рецепторы, и он теперь стоит в пасти, в глотке, в мозгу, дьявол! Внесён в базу данных навечно. Не от запаха, который щекочет в носу, не из-за картинки движущихся пальцев и члена, не из-за ситуации. А из-за того, что нет ни капли протеста внутри. Из-за того, что на мгновение в голове мелькнула мысль, что мне жаль, безумно жаль, что я зверь в его постели — не человек. Будь я в подобающем виде, он бы так просто кровать не покинул, я бы его всего заласкал, вылизал и упивался каждым мгновением. Меня мутит, потому что у меня никогда за все мои годы сексуальной жизни не было желания сделать всё для своей партнерши, забывая о себе. Меня не тянуло купать её в удовольствии раз за разом. Я хотел — брал, кайфуя и чаще всего эгоистично вычерпывая всё до крупицы, лишь иногда, в качестве исключения, одаривая. В сексе первостепенным было — сбросить напряжение, успокоить взбунтовавшиеся гормоны, дать себе время прийти в норму. Я покрывал их человеком, покрывал волком, трахал узлом, отлёживался в сцепке. Но никогда не хотел кого-то настолько ненормально сильно, как сейчас, глядя за его движениями. Никогда не рвался так яростно вылизать каждый дюйм кожи. И теперь этот привкус во рту, как вкус моего абсолютного полного поражения. Меня словно швырнуло во всех имеющихся смыслах к его ногам. Он не просто пометил своим запахом, не просто привязал к своему присутствию — пометил своим удовольствием, к чему я не был готов. Мне нужно бежать… Только я уже сейчас понимаю, насколько больно и невыносимо будет вдали от него. Не только лишь альфе — мне вместе с ним. Мы будем подыхать в этой сраной разлуке. Однако иначе нельзя. Нужно бежать… Пока я себя окончательно не погубил. Пока у меня есть хотя бы крупицы сил с этим справляться.