Нейромедиатором по струнам души

Возвращаться в тело человека оказывается не менее больно, чем становиться волком после слишком долгого перерыва. Конечности кажутся непропорционально длинными, запах собственного тела слишком густым, насыщенным и мягким, растительность на лице раздражающей, кожа чересчур чувствительной, а двигать челюстью немного больно, словно она затекла. Первые шаги очень неустойчивые, балансировать сложнее, тело кажется чужим, меня неумолимо ведёт в сторону и приходится откинуться на стенку лопатками, чтобы мир прекратил вставать вверх ногами и до тошноты кружиться. Вестибулярка посылает нахуй. Ощущение, что я ребенок, который делает свои первые попытки ходить, мышцы не понимают, как контролировать настолько длинное, тяжёлое тело, атрофированными перекрученными жгутами напрягаются и простреливают судорогой. Состояние неприятное. Чтобы не рухнуть, сползаю по стене на пол, чтобы размять сведённые икры, медитативно дышать, потому что пальцы немеют и болят от усилий. Это настолько дерьмово, что зарекаюсь ещё хотя бы раз в ёбаной жизни по любой из причин так долго оставаться в теле волка. Лучше до последнего, какой бы ни была плачевной ситуация, находиться в человеческой личине. Пусть лучше, блять, убьют, чем рано или поздно застрять в теле зверя и превратиться в домашнего пса, подчинённого чужим желаниям. Покорно заглядывать в рот и вылизывать хозяйские руки. Нытик. В задницу иди, да? На четырёх лапах двигаться намного проще! Нытик. Всего лишь месяц, а ты уже разучился нормально ходить. Слабое человеческое тело, слабый человеческий разум, слабое человеческое сердце. Трусливое и капризное. Ты не помогаешь. Я и не пытался помочь. Альфа — сволочь, особенно когда настроение становится скверным. Он прекрасно понимает, что сейчас превалирующее над всеми желание — убраться как можно дальше и на как можно более долгое время, чтобы не пересекаться с приобретённой слабостью в лице рецессивного. Волк, хоть и примитивен во многом, являясь животным началом моего существа, ещё и умён, очень умён, догадлив и восприимчив, когда хочет этого. Помимо прочего, пока что даже не исчезнув, тоскует по человеку, с которым я — гнида предательская, планирую его разлучить. Однако спорить не планирует продолжать, затихая и давая мне время прийти хотя бы в какое-то подобие нормы. У стенки я трачу прилично времени, слишком долго переводя дух и прислушиваясь к тому, как восстанавливаются потревоженные мышцы и суставы. Состояние неприятное, но я рад наконец-то иметь контроль над телом и способность принимать за нас двоих решение, а не мелькать призраком в волчьем подсознании. Голод внутри просто чудовищный, желудок сводит, рот наполняется слюной — ощущение, словно я не ел нормально полжизни, грёбаный сбалансированный корм не давал даже трети от чувства насыщения, к которому я привык. Помимо острого желания сожрать всё, что попадётся под руку, меня разрывает от нужды хорошенько вымыться, потому что запах собственного тела с непривычки насилует рецепторы. Возможно, кто-то ошибочно считает, что если ты на две трети животное, то тебе насрать, насколько сильно от твоего туловища разит потом, и оборотни автоматически приравниваются к вонючим волосатым неухоженным выродкам. И такие, справедливости ради, среди нас действительно есть. Но большинство моих сородичей почти до ненормального щепетильны и моются, вероятно, даже чаще людей, следя за гигиеной очень придирчиво, не перенося чужой неухоженности и стоящего, солёного, застарелого запаха пота. Потому, игнорируя урчание, перерастающее в вой желудка от голода, двигаюсь в сторону ванной. Отражение в зеркале кажется незнакомым и отталкивающим. Встреть я себя случайным прохожим, решил бы посторониться и стопроцентно не сталкиваться. Черты — и без того достаточно грубые — успели сильно заостриться за месяц пребывания в шкуре волка. Волосы стали намного длиннее, слишком отросли — от удобной короткой стрижки не осталось и следа. Мы и без того обрастаем пиздец быстро, имея ускоренный обмен веществ, да и множество других естественных процессов у нас протекают стремительнее. Ногти и волосы наиболее раздражающие в этом плане, только и успевай орудовать машинкой или ножницами. А тут целый чёртов месяц усиленной регенерации и как итог — я лохматое нечто, с закрывающими мне обзор смоляными прядями. Под глазами тёмные круги, словно кто-то измазал меня углём. Обычно довольно смуглая кожа выглядит сероватой и бледной. И без того полупрозрачные лазурные глаза кажутся совсем обесцвеченными. Травмы были серьёзными, вне всяких сомнений, но внутренние переживания измотали ни разу не меньше, наряду с голодом, и теперь из зеркала на меня смотрит некто мне незнакомый. Я от себя в человеческом теле отвык. Пользоваться гелем для душа — а не собачьим шампунем от блох — не в пример приятнее. Пена стекает по телу, пока я зло скалюсь, потому что волк внутри начинает истерично метаться. Альфе слишком хуёво, альфа в полной мере осознает, что скоро я это место навсегда покину. Волку невыносимо. Боль смешивается с отрицанием, пробудившаяся к человеку нежность сплетается с теплом вызревающего чувства, он успел сильно привязаться и прирученное нутро протестует против моего решения. Его заранее начинает изводить тоска и страх, что утром была последняя встреча с парой. Волк отчаянно бесится и раздражённо рычит на меня, но не пытается спорить, не хочет усугублять, за что я благодарен. Потому что контроля у него было чересчур много и довольно длительное время. Сейчас же момент, когда я могу и буду эгоистично и как человек — в первую очередь — жить. Альфа давит, пробуждая в крови силу рода, давит, волнами прокатываясь по моему измученному телу, прорываясь и заставляя частично трансформироваться, напоминая, что каким бы независимым я ни пытался себя показывать, он всё ещё две трети моего существа, а осознанная — человеческая — в меньшинстве. Альфа злится — я игнорирую то, как удлиняются когти на пальцах, заостряясь до острых бритв, а ладони становятся частично покрытыми шерстью. Игнорирую, что сила волчья ползёт вдоль запястья и опоясывает предплечья, что царапаю свою кожу до кровавых отметин, что почти мгновенно стягиваются, а раны исчезают под мыльной пеной, окрашенной в розовый. Игнорирую, как увеличиваются клыки, прошивая мне губы, словно степлер, и вкус собственной крови, заполнившей рот, лишь презрительно её сплевываю, скалясь и выпуская скопившийся в груди рык. Волк непоследователен. Срывается, в нём так много паники, что его разрывает на части, инстинкты вопят, вся его суть взбудоражена и желает вернуть утерянный контроль, чтобы стопроцентно увидеть своего человека. Альфа эгоистично отказывается уходить. Категорически. И снова делает попытку меня сломать, прокручивая в голове картинки, которые я желаю выбросить. Заталкивает мне в ноздри фантомный запах разгорячённого возбуждённого тела. А у меня под опущенными веками такой калейдоскоп из разных выражений лица Лиама, что начинает пестрить до тёмных пятен, сознание плывёт, а голова идёт кругом. Прекрати. Не прошу даже — приказываю. Его сопротивление разумному поступку вызывает раздражение. Он, безусловно, упрям, но нас таких двое и так просто себя переломить я не дам. Нет ничего страшнее, когда две части твоего существа друг с другом борются. Нет ничего хуже. Потому что врага, которого перед собой видишь, легко победить. Врага, что внутри тебя таится, невозможно прикончить, Кайден. Угроза. Пугающая. Но я не хочу идти у него на поводу. Не так быстро, по крайней мере. Альфа воет, скулит, давя на жалость. Зло рычит, понимая, что не действует. Запертым в клетке зверем бьётся в мои ментальные блоки. У меня вибрирует всё тело, мышцы сводит, кости то удлиняются, возвращаясь в привычное состояние, то начинают деформироваться, подстраиваясь под волчью личину. Боль сводит с ума, боли так много, что кажется это в разы хуже моего первого превращения, потому что я не понимал, как это замедлить и как с этим справиться, не знал чего ожидать. Теперь же меня мучает собственная природа, накатывая волнами, останавливая превращение и запуская его снова. Я нестабилен. Давно не охотился, не был в лесу непозволительно долго, провёл полнолуние рядом с человеком и давно — как бы банально это ни звучало — не трахался. Животная суть вырывается, животная суть требует выплеска, животное, раздраженное с каждым часом лишь больше. Контроль призрачный. Возможно, людям иногда и не повредит практиковать воздержание. Чем Лиам не грешит, за месяц сменив пару-тройку партнёров. Но оборотням долго без секса нельзя, это может аукнуться слишком многим, в частности состояние будет становиться всё более нестабильным. Проблема лишь в том, что если волк выбрал, он не захочет спать с кем-то другим, и ему глубоко похуй на невозможность получить желаемое. Пена стекает в сток, перед глазами — мутная пелена, в теле — слабость. Мне срочно нужно поесть и убраться отсюда подальше, пока я не упал без сил. И если к моей личине зверя Лиам привык, то увидев у себя в квартире человека — ахуеет и будет прав. Я не имею права вот так вклиниваться в его устоявшийся быт и шокировать знанием, которое ему без нужды. Это лишь всё усложнит, он, очевидно, не в курсе того, как много всего скрывается в тени. С длинной шерстью и горящими глазами или клыками, что вспарывают кожу, чтобы человеческой крови испить. Влажные волосы прилипают ко лбу и лезут в глаза, привкус ментоловой пасты кажется инородным и почти незнакомым, а ещё жжёт рецепторы на языке, до слёз, сука, выжигает. Термоядерное, блять, дерьмо. Тому, кто изобрёл настолько продирающий вкус, нужно выломать пальцы или запихать с пару фунтов этой ядовитой гадости в глотку. Ссать, стоя на двух ногах, а не приподнимая лапу — что-то почти забытое. Расчёсываться — тоже. Спину тянет, позвоночник и рёбра успели восстановиться, но боль так быстро не стихнет, в особенности после недавнего превращения. Кости ноют, мышцы напряжены, я слишком давно не бегал, не разминался и не таскал железо, тело в тотальном ахуе от всего разом. А меня не покидает стойкое ощущение зуда, то ли на коже, то ли внутри. Нежелание покидать эту квартиру сплетается с необходимостью это всё как можно скорее прекратить. Не могу быть рядом с человеком, который даже отдалённо не понимает и не догадывается, что именно я собой представляю. Это нечестно и опасно для нас обоих. Это похоже на принуждение с моей стороны. И ладно, когда я был заперт в теле зверя и был не в силах что-либо изменить. Хотя будем честны, я мог съебать недели полторы как. Если не больше. Стоило зажить лапе и остальным костям, а мне — снова быть в силах передвигаться самому — нужно было бежать. Но уйти так просто не вышло, а я безропотно поддался воле волка, привязавшись не меньше к человеку. Лиама от нас обоих нужно освободить. А ещё успокоить близких, дав понять, что я в порядке и жив, мало ли что разнесли внутри стаи, мало ли какие перевороты могли произойти. Но всё это нужно решать не на голодный желудок, который от боли уже сводит. В холодильнике нахожу бекон и яйца, решив, что если я перекушу перед тем как свалить подальше, никому от этого не станет хуже. Собачьи консервы и сухой корм, насколько бы подобное питание ни было комбинированным и правильным для большинства пород, точно не подходит оборотню. Я уже успел забыть вкус горячей человеческой пищи, желудок готов в себя принять продукты даже сырыми, только бы не жрать больше всухомятку ёбаного кролика с овощами или ёбаную телятину с кусочками желе. Яичница чуть не дожарена, подсушен хлеб, хрустит бекон. Вкус помидоров кажется воистину райским. Литр свежего, только вскрытого пастеризованного молока входит в меня, как родной. За это время вода на коже успевает высохнуть, высыхают и волосы, начав завиваться и раздражать лишь сильнее. Я к подобной длине не привык, пусть никогда и не посещал парикмахерские, но в коммуне несколько умелиц занимались шевелюрами наших мужиков, да и друг частенько помогал мне, мы как-то сбросились и приобрели машинку с множеством функций. Чтобы не выпрашивать у остальных полчаса раз в две-три недели, теперь таскались с Кайлом к Стиву и облагораживались. Вымыть ли за собой тарелку — не стоит вопроса. Я, может, и животное на две трети, но достаточно благодарное, чтобы не оставлять после себя бардак и хаос, отметив насколько чистоплотен и аккуратен Лиам. А от меня и без того было достаточно проблем. Найти же одежду себе по размеру оказывается сложнее. Он ниже меня на полфута, потому все джинсы, пусть и налезают на задницу и бёдра, оказываются коротковаты. Куда более вменяемо сидят спортивные штаны, ввиду того что снизу они с резинками, садятся довольно сносно и вполне свободно. С футболками проще, он не любит, когда те облегают словно вторая кожа, потому пусть и в обтяжку, но по швам не трещат. Рубашки мимо. Куртка у него одна, спиздить его кожанку будет не по-волчьи — по-крысиному, и как бы похуй, что позже смогу их вернуть. Зато я нахожу у него тёмно-синюю толстовку на грубой молнии с огромным капюшоном, и этого более чем достаточно, зимы в Сквамише не настолько холодные, чтобы я, имея температуру тела в более чем сто семь градусов, вдруг окоченел. Кроссовки садятся хреново, у него явно меньше размер ноги, спасает лишь то, что они разношены, но пальцы всё равно неприятно упираются, что дискомфортно и немного больно, но жаловаться — грех, стоит радоваться, что хотя бы что-то налезло. Иначе пиздовать мне пришлось бы босиком. Уже на пороге квартиры вспоминаю, что у меня больше нет ни телефона, ни тем более пары монет. Понятно, что Сквамиш не так уж и велик, дойти до коммуны не составит никаких проблем. Проблема в другом — меня там не ждут. Очевидно, что Кайл с матерью хотя бы немного переживают, что Стив и Лейла били тревогу и пытались меня найти. Не смогли бы усидеть ровно на жопе. Но наравне с ними, меня может поджидать ещё святая троица сыновей вожака, которые повинны в полученных мною травмах. И пусть это не первый случай, и после всегда следовал период затишья, что-то мне подсказывает, что стоит лишь показаться им на глаза, похуй, что прошёл целый месяц, в восторгах они не будут биться и — раскрыв объятия — встречать не станут. В особенности, если Лейла — волчица, с которой мы проводили вместе и полнолуния, и гон — пошла и зло высказала им все претензии, в очередной раз отказавшись становится гаммой для троих. Ревнивые уроды, не понимающие какого хуя меня — изгоя, женский пол выделяет гораздо чаще из остальных, регулярно выплескивают свою мужскую несостоятельность в насилие. Им, вероятно, кажется, что стоит лишь убрать меня, как помеху к их личному счастью, всё мгновенно устроится. Ебланы лелеют надежду взять себе одну жену, уверенные, что та не откажется обслуживать сразу троих. Они не близнецы, всего лишь погодки, но порой создаётся ощущение, что кто-то разделил один мозг на троих, и теперь Морин ходят с дефектным наполнением черепа, нихуя не соображая, что творят какую-то дичь. И что-то мне подсказывает, что в полной мере осознавая, насколько тупое и ограниченное у него потомство, что никому из троих полноценно не встать во главе стаи, вожак и нервничает, видя, что у меня потенциал — в сравнении с ними — слишком велик, а это угрожает всему его семейству. Потому что никогда прежде тот, чьи глаза горят ледяным лунным огнём, не становился альфой стаи. А у нашей может тупо не остаться выбора. Моя кровь слишком сильна. Я ненормально силён. Но мне недостаёт чистоты. Я способен прогнуть их силой, но мне не заслужить в стае любви и уважения, разве что страх, а на нём долго не проедешь. Коммуна всегда будет предвзята, выращенная по старым уставам и правилам. Они скорее согласятся принять тупое недоразумение вожаком, что приведёт их всенепременно к краху в ближайшем же столкновении с другими, чем отдать в мои руки правление, несмотря на то, что я бы смог повести за собой. Во мне нет амбиций, если бы они действительно были, я бы давно переломил ситуацию в свою сторону. Однако покорно склонять голову и подставлять шею — не позволяет живущий альфа внутри. Чересчур доминантная дрянь встаёт на дыбы и вырывает контроль, огрызаясь с рычанием, отбиваясь вместо подчинения, не спеша договариваться, а отвечая раз за разом силой. Ко мне идут с насилием — я отвечаю тем же. Проблема лишь в том, что играют они толпой и как правило грязно. Используя яд из серебра и аконита против своих. И ведь в прошлом за подобное во многих стаях казнили. Теперь же времена другие. Те, кто якобы чтят память предков и ратуют за их устои, лицемерно идут против своих, используя главные слабости. Они не могли сломить меня даже втроём, загнать, обезвредить, убить. Но, сука, сыворотка сыграла им на руку. Точный выстрел винтовки, ударная доза, и уже спустя десяток минут моя выносливость упала, а в крови растеклась выжигающая вены лава. Если бы не аконит… я бы не оказался при смерти. Если бы не он, усиленный жидким серебром, я бы не оказался беспомощен. Если бы не моё состояние — волк никогда бы не почувствовал близость с человеком, не поддался бы незнакомцу. Я бы Лиама не встретил. Не вдыхал бы терпкость запаха и не мечтал вкус ощутить. Я бы не рухнул к его ногам и не стал прирученным зверем. Если бы не стечение обстоятельств — моя цельность не оказалась бы под вопросом. А теперь всё стремительно летит в задницу. Рыться в личных вещах Лиама почти стыдно. Искать какие-никакие гроши, хотя бы парочку toonie-loonie, чтобы позвонить из автомата Стиву или Кайлу, прежде чем покажусь дома, кажется действительно правильным решением. Просить у прохожих сделать звонок, в особенности в нашем городе, в настолько беспокойное время — идиотизм. Никто не пойдёт навстречу, более того скорее всего со старта начнут громко орать, чтобы кто-то позвал офицера, потому что какой-то подозрительный молодой человек планирует кражу, стопроцентно не что-то иное. Рыться в его шкафу было довольно паскудно, но выбора нет, поэтому, сцепив зубы, я позаимствовал вещи, которые после очень постараюсь вернуть. Брать же несколько двадцаток из небольшой шкатулки стыдно, пальцы отказываются сжимать чужие деньги, понимая, что у него их и без того не сказать что чрезмерно много. Его достаток скорее около среднего, он за этот месяц не шиковал, седан у него ухоженный, но видно, что подержанный, мотоцикл тоже. Одежда самая обычная, не удивлюсь, если часть взята в секонд-хенде в Ванкувере. Поэтому каждая сотня баксов не лишняя. Мягко говоря. Но я верну. Обязательно всё верну после. Сейчас мне просто нужно убраться с его территории подальше, пока не стало критически поздно. Улица встречает свежестью, вдыхать полной грудью почти непривычно, держать равновесие на всё ещё не слишком устойчивых ногах сложно. Накинув на голову капюшон — под удивлённые взгляды прохожих в куртках и шапках — двигаюсь в сторону леса. Где-то у главной дороги из города был рабочий телефон-автомат, осталось лишь в забегаловке по пути разменять хрустящую купюру на парочку loonie. Заодно прихватить себе горячего чая, по которому успел соскучиться, ибо Лиам пил исключительно черный кофе со сливками или банановым молоком и топпингом из солёной карамели. Автомат тупит, одна из монет им просто съедена, но гудки прерываются. Вероятно, начал отходить шнур, но я тут не для того, чтобы разбираться в поломке. Дозвониться удаётся не с первого раза. Мало того, что таксофон выёбывается, еще и Стив с Кайлом не берут трубку, у матери же отродясь не водилось телефона, а звонить Лейле кажется лишним, волновать её не хочется, всё равно скоро увидимся. Стив отзывается спустя пять минут бесконечных попыток. Отвечая отрывисто и грубо — как и всегда на незнакомые номера, намеренно отталкивая со старта, если вдруг ему желают впарить покупку очередной кофемашины, пылесоса по акции, или позвать на презентацию новеньких велосипедов. — Это я, — голос хрипит, я слишком давно не разговаривал, и теперь каждое слово в глотке першит, словно кто-то скребёт прямиком по связкам наждачной бумагой. — Прихвати пару тёплых вещей, обувь, несколько сотен, чтобы найти мне новую трубку и двигай к нашему месту. — Где тебя, блять, носило? — Мгновенно взрывается, а я хмыкаю, чувствую себя всего лишь на каплю, но лучше, услышав его привычную реакцию. — Я перевернул всю округу, мы с Лей километры нарезали по лесу. Кайл тоже помогал, и похоже забыл, что такое сон, постоянно в подвешенном состоянии, полный ожидания наворачивал круги. Твоя мать из-за переживаний ходит, как тень, краше в гроб укладывают. — Придёшь — расскажу, не трать деньги, я с автомата звоню. Добираться до опушки, где мы проводили большую часть детства, рядом с огромным деревом, которое трое длинноруких мужиков не смогло бы обхватить, всегда приятно. Родство с землёй, где был рождён, родство с природой, что ощущается в этом месте особенно сильно, как и свежесть промёрзшего холодного леса, напитывают меня силой. Физически с каждым шагом становится лишь лучше. Выносливость человеческого тела нарастает. Снова безумно хочется жрать. И я бы с превеликим удовольствием закинул в себя килограмм, а то и не один оленины или лосятины, парочку кроликов. За неимением альтернатив сгодились бы и чизбургеры или большая тёплая пицца с охотничьими колбасками и двойным слоем пепперони, с которой тянется горячий расплавленный сыр. Желудок требовательно урчит, яичница, которую я приговорил около часа назад, вместе с молоком, овощами и беконом, даже не перекус, а так… перебить острый приступ голода — не более. А если учесть, что организм пытался восстановить эластичность мышц и выносливость, израсходовав свои резервы, пополнить запасы надо бы как можно быстрее. Добравшись до поляны, вижу Стива, что сидит и нервно подёргивает ногой. Недовольный, обострившийся, черты его прямым текстом говорят о том, что перед тобой грозный сильный хищник, что спокойно с удара вынесет челюсть или переломит хребет. Перекусит, если потребуется. А вот ко мне подрывается по другой причине, не для того чтобы дать в морду — притянуть и обнять. И эта близость родного человека, которому не всё равно, кто не мог найти себе покоя и неутомимо искал, приятна. Сильные, крепкие, знакомые, так необходимые объятия, как вернуться домой. — Живой, слава Великой Матери, — выдыхает рокочуще мне в шею. Стив ниже на пару дюймов, но шире в плечах, и в такие моменты эта разница очень чувствуется. Отстраняется, выпуская из рук и рассматривает более придирчиво дюйм за дюймом. — Выглядишь… хуево. — Хмыкает, оценив картину перед собой. — Но целый, живой, и пахнешь чем-то непривычным, — ведет носом и хмурится. — Рецессивный… И запах незнакомый. — Очевидно, что незнаком он ему. Было бы странно, будь это иначе. — Так что случилось? Где ты был? Денис и Дэн самодовольно разносили новость о том, что ты подох, как дворняга, где-то на окраине. Мы с Кайлом прочесали всю округу на десятки километров в стороны. Ни единого следа, словно кто-то подчистил. Ни капель крови, ни твоего запаха, вообще ничего. Он добежал в полнолуние до Ванкувера, пытаясь хоть что-то вынюхать. Лей ночевала в лесу, постоянно бегала на твой любимый водопад, пыталась уловить хоть что-то, но ты словно провалился сквозь землю. — Трио долбоёбов накачали меня аконитом с серебром, гнали к Сквамишу, подальше от коммуны, а после помяли мне бока, переломав все рёбра и одну из лап. Шансы выжить были практически нулевые. — Морщусь и стягиваю через голову чужую толстовку и футболку разом. Начав натягивать уже свои вещи. — Но ты жив, — непонимающе сводит брови. Рассматривает моё тело без следов полученных травм. — И полностью восстановлен, я не вижу, чтобы у тебя что-то срослось неправильно. Сколько раз мы ломали тебе заново кости. А тут абсолютно ровные ряды ребер. Ключицы на месте. Локоть и колени не торчат как у калеки. Как? — Иногда мадам удача не такая и сука, — хмыкаю невесело. Надеваю джинсы, после того как натягиваю трусы. Облачаться в одежду по размеру намного приятнее, чем влезать в чужие тряпки. Зашнуровываю ботинки, накидываю сверху куртку, закидываю в карманы остатки мелочи и деньги, что протягивает мне скрученные в трубочку и перехваченные тонкой резинкой. — Кай, блять, — обрывает моё неуместное веселье. — Нихуя не смешно. — А я и не смеюсь, — дёргаю головой в сторону и сажусь рядом с ним на упавший ствол дерева. Засовываю руки в карманы куртки, снова тряхнув головой, потому что волосы заебали падать на глаза. — Меня нашёл человек. Случайно. Он ехал с работы, заметил меня у обочины, подобрал. — Человек? И откуда человек мог знать, как именно лечить оборотня или волка? Просто затащил тебя в хату и уложил на матрас в углу, где ты ссался и срался, а он добродушно убирал и кормил тебя кормом для сраных хаски? — Почти, — облизываю гладкую эмаль зубов, чувствуя, как от голода скапливается слюна во рту. — Он оказался ветеринаром. Довольно грамотным и умелым, обезболивал препаратами, обкалывал антибиотиками, зафиксировал переломы и ухаживал. Считай, что я вытащил выигрышный билет. Вот так внезапно, почти откинувшись. После того как у меня чуть не отвалился нос, обожженный спиртом, я вынюхал, что он ещё и рецессивный, о чём явно не знает и спокойно живёт жизнью человека. Правда, его тянет к лесу, к природе, к животным. Не понимает, кто он, но гены и суть не придушишь. — И что, ты ему рассказал? — Нет, он меня человеком не видел, — облизываюсь и отвожу глаза от его внимательного сканирующего взгляда. — Я не мог обернуться всё это время. Торчал волком у него дома, таскался с ним в ветеринарную клинику, жил. — Почему не ушёл, когда зажила лапа? — Резонный вопрос. И, пиздец, сложный. Потому что слишком много противоречий внутри всплывает, и снова начинает выёбываться тоскливо рычащий раздражённый альфа. Почему я не ушёл? Потому что не захотел. Мы оба со зверем не захотели. И оба придурки. Оба. Сбрасывать всю вину на прирученного волка глупо. Я оборотень, а не долбоёб с биполяркой или расстройством личности, который может сбросить часть поступков на хуёвый эпизод или спутанность сознания. — Всё плохо, Стив, всё очень, сука, плохо. Всё критически плохо, я бы сказал. — Альфа признал его парой? — И я ненавижу, когда друг это делает. Я не перевариваю, нахуй, органически его проницательность. Но изучил же. С детства изучил. Едва ли не раньше меня заметив, что меня тянет не только к женскому полу. Он же мне попробовать когда-то и предложил, чтобы просто проверить, так ли это на самом деле, а меня стошнило от того, что внутри всё отозвалось согласием, пусть я тогда и завопил на него, назвав долбоёбом, и предложение его — пиздецом в высшей степени. Прежде чем выблевал ещё и куда более наглядным протестом нервной системы. — Можешь не отвечать, — и на этом спасибо, что не пытается выудить детали. — В коммуне сейчас всё совсем дерьмово. Морин разошлись не на шутку. Полнолуние было окрашено алым, такое чувство, что вместо дичи они охотились на своих. Двух рецессивных разодрали насмерть. — Намекаешь, что пора валить отсюда? — Выдыхаю вопрос, что поднимался уже не раз — ёбаную сотню. Но правда в том, что валить некуда, да и кто нас отпустит? — Брать мать с Кайлом, если они согласятся, брать твою малую и валить? Куда? Побегать, как крысы, пару недель, прежде чем не нарвёмся на своих же, или за нами не пойдут по наводке, чтобы вернуть и наказать? Вариант так себе. И это мягко сказано, Стиви, очень, сука, мягко. — Эм от семьи не уйдёт. То, что я её покрыл, не делает меня важнее отца и матери, ты прекрасно знаешь, что она дохуя правильная. Стоит мне заикнуться, и произойдет следующее: мой голос против голоса её отца, прикрепленного запретом вожака. Заведомо проигрышный вариант. А ещё твой Кайл, кажется, наконец-то нашёл себе волчицу. — Меня разъебёт в гон, либо разъебёт в полнолуние. Разъебёт в любом случае, я не видел рецессивного полдня, даже меньше, а меня уже ломает без него, как наркомана. А мне надо будет вещи ему вернуть, понаблюдать, не выследили ли его трио долбоёбов. Подвергать опасности Лиама не хочу. Он и без того спас мне жизнь. Я в долгу перед ним. — Ну так отплати. Верни вещи, деньги, что угодно, и исчезни. Ты же понимаешь, что без вариантов. Если вас, не приведи Великая Мать, увидят — вам обоим пиздец. — Логика в его словах делает лишь хуже. Логики сейчас в моих мыслях нет. Совсем. Альфа рычит угрожающе, намекая мне без слов, что не позволит отказаться целиком и полностью от своего человека. И я способен его ощущения понять, понять способен и чувства. Мы во многом синхронны и резонируем на одной частоте. Пара, а ветеринар неожиданно ей стал, нужна нам обоим. Как бы запретно не пах этот отравленный плод. Вкусить хочется так сильно, что от голода сводит скулы. Он лакомый, сочный, потрясающий кусок чего-то настолько вкусного, но недостижимого, что внутри помимо тяги в сексуальном плане, появляется незнакомый мне азарт хищника. Что направлен не на охоту за дичью. Далеко не за ней. Мне хочется добиться Лиама, присвоить, прогнуть, подчинить. Мне хочется его. Мне хотеть его запрещено ёбаным законом, по которому я двадцать шесть лет живу. — Я не попробовал его. И у меня нет ответа: стоит он риска или нет. В голове — хаос, в чувствах — хаос, альфа сходит с ума, я схожу с ума тоже. Не жди от меня сейчас сколько-нибудь адекватных поступков или мыслей. Мне нужно собрать себя в кулак. Состояние — полный пиздец, Стив. — Раздражённо роняю слова, отгоняя подальше то и дело всплывающее различными картинками лицо под веками. И не волк сейчас это делает, не он на меня давит. Я сам. Дьявол… Как же всё хуёво-то, а. — Это хорошо, это правильно, это безопасно, Кай, — встаёт и похлопывает меня по плечу. — Пойдём к матери зайдёшь, ты же знаешь, что в коммуне они тебя не будут убивать посреди бела дня при семьях, детях, при собственном отце. Может Сильвиан, поняв, что ты жив, поутихнет на время, прекрасно зная, что его сынки на всю голову ебанутые творят. Как раз будет время поискать выход из ситуации и попытаться заключить перемирие. Наша стая неидеальна, но мы тут прожили всю жизнь. Как иначе? Где? Надо ли нам это? Может мы только испортим себе окончательно жизнь. — Смотрит своими глазами невозможными, правильными глазами, мерцающими, словно жидкое золото, искрящимися магией и силой. Ему говорить просто, он не отличается от остальных. Он не выделяется. Он чистокровный из древнего рода. В нём течёт сила Природы, уважаемого отца и достойной матери. Он альфа, который дал клятву верности, преклонив вместе с родителями голову перед вожаком, что его двоюродный дядя. Дальняя родня, которая делает его неприкосновенным отчасти. Помимо того, что старший из троицы братьев Бушар — Уолтер — дружит со старшим сыном вожака Дональдом. Стиву нет смысла бросать насиженное место, у него множество перспектив, поддержка семьи, волчица, с которой он может построить будущее. Братья, что пусть и не суперблизки с ним, но тем не менее отношения там намного теплее, чем у меня с Кайлом и матерью. Стиву стоит остаться. А мне, если и уходить, то в одиночестве. Что увеличит шансы, в какой-то мере. Стива Морин не трогают, дальнее родство делает его существование в стае отчасти безопасным, ведь в очереди на трон он стоит намного дальше остальных кровных родственников. Стив, да и его братья, Морин не угроза. Особенно если учесть, что Уолт и Дон, как два неразлучника — всегда вместе, едва ли не с пелёнок. И Уолтер уже сотню раз показал, что против крови никогда не пойдёт. Это преступление. Он верен, как чёртов пёс, будущему долбоёбу-наследнику. А я мог бы пойти. В широком смысле они все мне никто. И я просто сильнее по какой-то сраной причине, которую никто не может понять. В таких случаях плевать, что я родился с изъяном. Плевать, что лунным светом наливаются глаза, вместо мерцающего жидкого золота, как у остальных. Стоит мне задаться целью, и существует огромная вероятность, что желаемого я смогу достичь. — А я тебя с собой и не зову, придурок, — запоздало отвечаю. — Если и уйду, то уйду один. Без вариантов. — За что получаю удар в плечо. Сильный. Бьёт не в шутку — бьёт, потому что злится, вон как глаза налились магией, и удлинились острые клыки. Рычит опасная сволочь, а у меня неожиданно губы в улыбке растягиваются. Я блядски по нему соскучиться успел. Очень сильно и видеть его рядом радостно. Видеть его, как напоминание, что мое одиночество пока что не стало тотальным.