Нейромедиатором по струнам души

Жизнь в стае определенно сложнее, чем жизнь в огромной шумной семье. Пусть чаще всего и первое, и второе ты не выбираешь. Просто по факту рождения начинаешь принадлежать определённой ячейке общества, не в силах это исправить. Из стаи так просто не уйти, перебежчиков никто не любит и принимает крайне редко и то в тех случаях, когда подобного не избежать, как, например, брак или тяжёлая конфликтная ситуация. В порядке исключения вожак может позволить переезд, который — по крайней мере из тех случаев, что мне известны — заканчивается практически всегда крайне плачевно. Жизнь в стае — борьба за выживание. Порой сплачиваясь со своими, чтобы бороться за территорию, порой борясь внутри самой коммуны, потому что не всё охотно идёт к тебе в руки. Ревность, зависть, гордость — не только человеческие пороки. Алчность, жажда урвать кусок пожирнее, как и эгоизм, присущи и тем, у кого на две трети животная суть. Рецессивным же ещё сложнее. Они, застрявшие между двумя видами, обоими не приняты. Им не рады среди оборотней, потому что напоминают о том, что не всегда более сильный вид побеждает в лотерее чёртовых генов. Рецессивные — долгоиграющее последствие одной-единственной ошибки. Тогда их ещё звали «дельтами», только как не назови, смысл ведь тот же. Они — следствие совершённого оборотнем преступления. Слабость. Зачатый ребенок, вопреки запрету о межвидовом смешении крови. Эксперимент, в котором, вопреки ожиданиям и предупреждениям, родился младенец, что нёс в себе ген оборотня, но тот оказался слабее доминантного гена человека. Старшее поколение любит с печалью рассказывать о том, что первый рецессивный оборотень был горько оплакан. Отца дельты, посмевшего нарушить закон, якобы забила камнями своя же стая, мать с дефектным младенцем выгнали, отказавшись иметь хотя бы что-то общее. Но убить ребёнка не поднялась рука. О чём спустя поколения пожалели. Потому что даже изгнанные из стаи, они нанесли непоправимый урон всем оборотням. Единственный шаг в сторону людей запустил цепочку событий, и в итоге от одного рецессивного появился другой. Третий. Четвёртый. А после их стало сотни, тысячи. Они начали появляться в семьях обычных людей. Через поколения ген проявлялся, передаваясь по наследству. Кровь разбавлялась, о чистоте перестали чересчур пафосно и уверенно говорить, чистоте начали поклоняться и тех — у кого в роду не было сбоев — возносили. Рецессивность как явление стала настоящей трагедией среди оборотней, катастрофой, угрозой и жутким паническим страхом, что вскоре мы лишимся альф, как когда-то давно почти исчезли омеги — женщины, которым едва ли не поклонялись, потому что считалось, что именно они рожали самое сильное потомство. С безусловной чистой кровью. Волки слабели. На несколько сотен бет рождалось в лучшем случае пару десятков альф и ещё меньше гамм женского пола, остальные же были презираемыми дельтами. В огромном количестве. У нас в стае альф не слишком много. А даже те, кто ими являются, не всегда могут похвастаться значительно преобладающей над бетами силой. И, с одной стороны, я понимаю агрессию и твёрдость вожака, который всеми силами удерживает главенство и пытается держать в узде ещё и младшее поколение, обезопашивая будущее немногочисленных альф в коммуне. И я готов войти в положение и лишь потому никогда в открытую не оспаривал методы, не критиковал поведение его тупых сыновей, которых он бережёт как умеет, имея искажённое видение реальности, слишком давно не выходя за пределы общины и не понимая, как сейчас устроен человеческий мир. Сильвиан мудр и стар, уже около сотни лет, он видел моего отца младенцем, он видел так много, что лишь за это его нужно чтить. С другой же… субординация, уважение, почтение, и данная когда-то давно — в своё первое превращение — клятва, меркнут перед желанием спокойно жить рядом с немногочисленными близкими мне людьми. Меркнут перед инстинктом самосохранения. Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы пострадал мой брат-идиот или слабовольная мать. И я не хочу оправдывать грязные методы его наследников. Морин переступили черту. И будь во мне больше амбиций, гордости и эгоизма — вычерпал бы из возможности всё до ёбаной капли. Выцедил бы выгоду и урвал себе кусок. Но я люблю землю, на которой живу с рождения. Люблю мой лес. Люблю наш небольшой и хуёво развитый город. Провинцию, куда не всегда долетает прогресс. Мы слегка изолированы, пусть и живём близ более шумного и красивого Ванкувера. Но я не хочу отсюда сбегать — хочу остаться. В особенности сейчас, когда волк так отчаянно рвётся к человеку, которого выбрал своей парой. — Кайден — сын Кайдена, первый альфа третьего поколения Блэков, — слышу хриплый густой голос, звенящий силой. Склоняя почтительно голову, и не поднимая глаз, прежде чем будет позволено. — Подойди, — делаю несколько шагов в сторону вожака, сидящего во главе длинного дубового стола, который повидал не менее пары сотен лет. Всё ещё крепкий, пусть и местами требующий реставрации. Но Сильвиан Рональд Рэй Морин против того, чтобы к столу прикасались и морилкой, и краской, и какими-либо инструментами, ведь так когда-то заведовал его прадед. — С чем ты пришёл, мальчик? Где ты был всё это время? Почему до меня доходила молва, что тебя забили на границе с лесом, а твоя мать оплакивала потерю первенца при полной луне? — Спросите у своих сыновей, мой альфа, — всё ещё не поднимая глаз, но вопреки зову разума, не в силах скрыть прорывающийся в слова вызов. Я заебался спускать придуркам их проёбы. Заебался делать вид, что лишь я провоцирую, а моя вина безусловна или близится к половине, а порой и двум третьим. Я просто заебался и произошедшее оказалось последней каплей. — Спросить что? — Кто позволил им использовать аконит с серебром против своих, — поднимаю глаза, пусть и не было получено разрешение, встречая тёмный, густой — словно скопившаяся в человеке буря — взгляд. Его радужки всегда были похожи на вселенную, тёмно-синего оттенка с мерцающими красным золотом искрами и редкими багровыми вкраплениями. Это поражало, и по сей день продолжает вызывать трепет. А сила, мощь, которая исходит от него особой вибрацией, вызывает у моего альфы острое желание молча склонить голову, чувствуя, как встают по всему телу волоски, потрескивая электричеством. Вожак безумно силён, но он стар. — Почему они идут нечестным путем, не в силах справиться физически с сородичем — ослабляют, чтобы после при смерти бросить и уйти. Почему считают, что имеют право бороться с превосходящим их по силе альфой? И это противостояние давно перешло все допустимые границы. При всём уважении… — Если ты клевещешь, я могу наказать тебя по всей строгости. — Вне всяких ёбаных сомнений. Хочется фыркнуть. И не только мне. Альфе. Каким бы мощным не ощущался Сильвиан, это не уничтожает желание добиться чёртовой справедливости, о которой стоило ещё ребенком забыть. Но я не забыл. Мы оба с альфой не забыли. И эта сраная гордость, что так мешала нам сраные же сотни раз, сейчас может сыграть с нами хуёвую, крайне хуёвую шутку. А подыхать не хочется. Ещё хотя бы пару десятков лет. Не провоцируй — останешься цел. Голос волка, как шелест листьев, что давно осыпались на землю и сгнили. Он прав. Только я устал, а ещё я злюсь, ибо трио долбоёбов окончательно с цепи сорвались, и этому нет ни одной логической, хотя бы немного объяснимой причины. Я не менял линию поведения — в чём-то изменились именно они. Их агрессия, сука, зашкаливает. Зашкаливала. Напоминает альфа, а я чуть морщусь и вместо того, чтобы прикусить язык… — А их накажете? Или я теперь стою в одном ряду с дефектными, и меня нужно в срочном порядке устранить? Я кому-то угрожаю? Чему-то мешаю произойти? — Субординация? Её нет. То, что с детства вбито в головы каждого, сейчас теряет значение, смываясь протестом внутри. Я знаю, что с вожаком нельзя разговаривать так. Понимаю, что с вожаком нужно склонять голову, изредка поднимая глаза. Что с Сильвианом на полтона тише, а лучше вообще почти шепотом. С вожаком должно превалировать уважение, никак не раздражение или вызов. Тёмные глаза наливаются красным золотом. Возрастные черты становятся ещё более жуткими и заострившимися. Все давным-давно знают, что вожак больше не может быть в теле зверя. Последний десяток лет ему доступна лишь частичная трансформация, которая всё ещё выглядит довольно впечатляюще. Особенно если взять во внимание чёрные когти, такие же тёмные, покрывшиеся шерстью руки, острые ровные клыки, несмотря на возраст, и мощь, которой от него как волной меня сносит, заставляя отойти на шаг и преклонить колено. Тело действует инстинктивно, на чистых рефлексах, я даже не успеваю до конца осознать происходящее. Дерзкая дрянь. Пошёл нахрен, альфа. Огрызаюсь, передёрнув плечами, но голову не поднимаю, глядя на пол и чувствуя под левым коленом твёрдость пола. — Серебро и аконит против членов стаи — преступление. — Его голос полон магии, что разливается в не таком уж и большом помещении. Воздух загустевает очень быстро, по моему телу бесконечно курсируют мурашки, напоминая, что я рядом с сильнейшим альфой правящей династии Морин в далеко не первом поколении. В нём так много силы предков, что я своё недовольное ебало должен был бы прикрыть и не раскрывать ещё очень долгое время, а лучше вообще никогда. По крайней мере в его сторону. Но где я и логика? Когда несёт, как чёртов поезд, в лобовое столкновение. Когда терпение заканчивается и понимание, что существует в разы более реальная угроза жизни. А пожить хочется. Хочется… Оказалось, что есть ради чего. И пусть я привык двигаться без какой-либо цели, выбирая ориентиры, что не слишком ярко бликуют на пути, но тем не менее помогают хоть как-то. Теперь у меня есть навязчивая идея. У нас обоих с волком. И угрозу бы от собственного тела отодвинуть. Очень желательно. — Испокон веков наши отцы и прадеды наказывали за подобное смертью или заточением на долгие годы. В списке непростительных грехов — причинение вреда или убийство альфы — всегда стояло, стоит и будет стоять под номером один, Кайден. И если ты со всей серьёзностью говоришь о том, что мои сыновья использовали запрещённые методы против тебя в якобы нечестном столкновении, то у тебя — старший сын Блэка, должны быть, как минимум, неопровержимые доказательства. В ином случае настолько серьёзно, ещё и голословно обвинять я тебе не позволю. Более того, по всей строгости накажу. Просто не дерзи, мальчишка. Не сейчас. Не время. Я совета не просил, альфа. И в состоянии сам решить проблему. Ты их не решаешь — ты их, как правило, создаёшь. По факту, большинство стычек начаты мной, только подпитаны таким же наглым и дерзким волком. Ему же претит, когда кто-то указывает или смотрит с якобы вызовом. Обвиняет меня, в то время как сам, сука, в пуху по самые уши. Мудрый же, жизнь давно понял, а, по сути, косячит наравне. Задолбал с нравоучениями. Раньше, до встречи с Лиамом, зверь подобными взбрыками намного реже грешил. Теперь же мы рычим друг на друга с завидной регулярностью, и это начинает беспокоить. Сказал тот, что запечатлелся на ёбаного человека. В которого ты тоже влюблён. Мы квиты. С каких пор мы начали вести счёт? Вопрос улетает в пустоту. К диалогу или конструктиву хоть какому-то альфа не готов. А время идёт, и Сильвиан ждёт, я чувствую, как в нетерпении вибрирует воздух. Ещё немного, и я нарвусь на что-то более существенное. И боюсь просто переломами не обойдётся, а ответ на удар вожака карается ёбаной смертью. Я даже не смогу себя защитить. Даже считая, что это несправедливо. Справедливость в этой стае одна, и имя ей — Сильвиан Рональд Рэй Морин. Я мог бы сделать это более пафосно, если бы мой сраный волк не перебарывал мою волю, при этом умудряясь монотонно недовольно подвывать на одной сучьей ноте от тоски, что за полдня извела и меня до изжоги. Состояние отвратительное. Голод мучителен. Желудок сводит, а мышцы всё ещё ноют, отвыкшие от нагрузок за месяц. Я ослабевший, обозлённый, не до конца восстановившийся и растерянный, делающий одну ошибку за другой. Потому что не понимаю, каким будет моё будущее и будет ли вообще. Оно внезапно начало терять очертания. И что назвать роковым: мою почти смерть или последовавшую за этим встречу… понять бы. Только ведь не поможет никто. Я мог бы полоснуть по центру ладони, так делают всегда, когда хотят дать свою кровь в качестве доказательства. Но во мне осталось слишком мало аконита с серебром. Крупицы, что всё ещё способен учуять вожак, но вряд ли смогут уловить те, кто слабее. Кожаная куртка летит на пол, пряжки звонко ударяются о старое дерево. Грохот оглушительный, но мы оба даже не вздрагиваем. Беты, тихо замершие тенями по углам — словно вибрация в воздухе — дёргаются, становясь в позу полной боевой готовности. Задираю рукав водолазки, оголяя предплечье, и резким движением вспарываю кожу вдоль зеленоватой взбухшей вены, вспарывая её. А в нос ударяет железистый запах крови, от которого с голодухи начинает мутить. — Подойди, — приказ прокатывается вдоль хребта, как удар плетью. Он способен подавить мою волю и сейчас легко это демонстрирует, а у меня неприятный зуд скользит по позвонкам болезненными укусами. Сильвиан ждёт, когда придвинусь и протяну руку, по которой сбегает струйкой кровь, пусть рана и начинает понемногу стягиваться. Обильно смачивает моей кровью свои пальцы и подносит сразу к носу, глубоко втягивая её запах, глядя при этом на меня так внимательно и сканирующе — что, даже не поднимая глаз — ощущаю каждую сраную секунду, с трудом проталкивая в лёгкие воздух. Стоять тяжело, рядом с бурей, сконцентрированной в вожаке, я, как дерево, ни разу не хищное животное, готов пригнуться к земле. — Твой волк запечатлён и стонет, — его голос сочится недовольством. Я знаю, что он вобрал оба смоченных пальца в рот и пытается распробовать мою кровь, иной причины причмокивать стопроцентно нет, хочет выцедить из крови её максимум, получить всю информацию. — Я не чую аконита, но чую серебро, оно остается внутри нас намного дольше, не выходя месяцами. Аконит выгорает быстрее, но не намного. Однако в тебе слишком много силы, сын Блэка, ты справился с ядом за месяц. Съязвить бы в ответ ему на тему того, что я не просил себе ни силы, ни внимания, ни всего остального, что прилагается, как бесплатное дополнение. Не. Просил. Только, награждая уникальными чертами, Великая Мать спросить о согласии забыла. — Я просто хочу спокойно жить со своей семьёй. Мне нужен мой лес, в котором я был рождён и получил свою силу. Это моя земля, и я не хочу уходить, мой альфа. Это моя стая и мой дом. — Но я бы не советовал тебе оставаться, Кайден, я бы советовал тебе найти для себя другое место. И отпустил бы с миром, даже пожелай ты повести за собой мать и брата. В тебе слишком сильный альфа. Альфа, который не преклонит колено, даже если будет стараться. С тобой способен справиться лишь я и мой старший сын. Это проблема. Для тебя. Потому что ты никогда не станешь во главе из-за отсутствия чистоты крови. Встанет мой сын или сыновья. А значит эта борьба продолжится так долго, пока вы живы. Разумеется, он бы отпустил, чтобы меня прикончили где-то подальше от коммуны — желательно и Канады — а тень не упала на правящую семью, что убирает сильных волков, чтобы ничто не угрожало трону. — Мне нужен мой лес. Но если ваши сыновья ещё хотя бы раз используют против меня аконит, я расскажу об этом каждому в коммуне. Никто не в праве мне этого запретить, мой альфа. — Рискованно. Только заебало, ситуация или изменится, или нет. — А ещё не сможете избежать наказания собственных наследников, что потеряют доверие каждого оборотня в стае. И, как следствие, ни Дональда, ни ваших младших сыновей не примут, а вы знаете, что бывает с отвергнутой властью в стае. Эта новость разлетится не только по Канадскому лесу. Все стаи континента узнают, что есть те, кто используют слабость против своих, прекратив чтить кодекс чести, правила и уставы наших предков. Наследников великой династии Морин захотят наказать вместо вас, а это способно начать войны в разы страшнее борьбы за кусок территории внутри нашего леса. Я не хочу этого, мой альфа. Но если такова цена моей спокойной жизни и гарантия, что меня не попытаются в очередной раз убить, тогда я готов её заплатить. Нет ничего ценнее моей жизни в моих глазах. — А ты достойный сын своего отца, Кайден, — обманчиво спокойно звучит. Сильвиан не пытается заставить меня замолчать, не грозит наказанием за дерзость, всматривается мерцающими силой глазами, словно способен как раз вызов — горящий во мне — оценить. Не осуждая. Отчего-то не в этот раз. И не пытаясь больше давить. Удивительное рядом. — Когда-то тот выторговал себе переезд, прибегнув к похожей тактике. И где он сейчас? В лесах ЮАР растит сыновей, став вожаком собственной стаи. Уёбок, что бросил меня с матерью, решив, что мы все до единого второсортные. Потому что мои глаза мерцают лунным светом, пусть я и альфа. Потому что брат оказался бетой с недостатком сил. А мать рецессивная, которую не спасла даже красота. Он мечтал о наследнике, который после взойдёт на трон — а получил обоих сыновей с дефектами. Унижения, подобного этому, мой отец не смог пережить. И за это я презираю его всей душой. Мне плевать, где он и кем стал. Я не хочу о нём даже слышать, не то что говорить. Он не вызывает во мне ни капли уважения или трепета, зова крови нет, он навсегда остался тем, кто, переступая через плачущую мать, сидящую на земле с детьми, рыдающими в её хрупкую шею, уходит, даже не обернувшись. Мне тогда было три, Кайлу год. Матери почти двадцать шесть, отцу на двадцать лет больше. Зрелый, мудрый, сильный, но прогнивший и амбициозный, он оставил нас, словно мы пережиток прошлого, мешающий будущему мусор и самые постыдные, совершённые им, ошибки. И сравнение с ним, даже в якобы положительном ключе, острым уколом прошивает сердце. Я чувствую, как наливаются мои глаза, чувствую эту алую пульсацию в воздухе, как тонкими нитями, словно мерцающей сетью вибрирует сила. Вспышка ярости, голод, усталость и провокация, страдающий внутри волк и прозвучавшие слова — пробуждают всплеск живущей во мне магии. — Если ваши сыновья, еще хотя бы раз используют против меня аконит и серебро, я не стану молчать. Можете считать это наглым условием, брошенным вызовом, ультиматумом. Пусть обретут достаточно силы, чтобы выстоять в честном поединке, а не выбирают путь крысы, которая идёт на ухищрения, ослабляя противника, потому что иначе, даже с помощью ровно таких же крыс, как сама, не может выйти победителем. Это жалко, они подобным не меня унизили, а себя. На вашем месте я бы подумал о том, кто встанет во главе после вас, по одному они это просто не вытянут, возможно, стоит ставить сразу троих, как гидру, у которой запущен один мыслительный процесс на три головы. Раз они настолько слабы и тупы поодиночке. Лишнее. Более того, чересчур грубо. Прямо. Злить вожака — последнее, что стоит делать. В прошлом и за меньшую дерзость наказывали плетьми, заключением в темницу — что словно погреб под землёй — сырая и стылая, в редких случаях вообще изгнанием или смертью. Зависит от силы проёба и прозвучавшей дерзости. Но вместо угроз или приказа меня схватить — слышу тихий хриплый смех и скудные похлопывания морщинистых ладоней. Он стар и мудр, а ещё жил какое-то время в теле волка, сливаясь с природой и вычерпывая из земли знания предков. Сильвиану около сотни, но выглядит он сильно старше. Однако огонь, ярчайший, потусторонний огонь его глаз говорит мне о том, что если он того пожелает, то переломит меня силой альфы, что молод и бодр у него внутри. Вожак стар лишь внешне — волк его всё ещё до безумия силён. Волк его не даст человеческое тело сломить. Лишнее. Но меня отпускают, а я, лишь выйдя за дубовую дверь большого просторного дома, чувствую, насколько у меня участился пульс, и взмокли от напряжения виски, шея и лопатки. Напряжение выливается в лёгкий тремор рук, немеют пальцы, и идёт от переизбытка впечатлений кругом голова. Волк внутри всё ещё мечется и недовольно рычит, голод сводит с ума, жажда просыпается просто аномальная. Мне нужна пища, охота, тренировка, секс и сон. В вот такой чёткой последовательности. Но перед этим мне нужно увидеть придурка брата и слабовольную — оплакать меня успевшую — мать. Я выторговал себе очередной виток будущего внутри коммуны. Прекрасно зная, что это не конец, конца с трио долбоёбов быть попросту не может. И я понимаю, что в этом довольно дохуя моей вины. Потому что можно было бы обойтись без провокации, без попыток помериться силой, без самоутверждения, когда раз за разом поодиночке их прогибаю. Можно. Если захотеть. Только альфа утробно рычит, намекая, что хер он позволит мне стать покорной псиной внутри коммуны полной озлобленных волков. Рычит не только по этой причине, но и потому что мне улыбается, стоя в считанных метрах, обрадовавшись, что видит во здравии, Лейла, а я не нахожу причин корчить недовольную рожу — расплываюсь в ухмылке в ответ. Определённо согласный с тем, как мерцает призыв в её тёплых глазах, обещающий успокоение бунтующих гормонов между её бедер на ближайшие несколько ночей, вместе с сытной едой и спокойствием, которым накрывает от близости девочки. Близкая ведь. Много чёртовых лет так близка, что лишь Стиву удалось подобраться ближе и плевать, что она от волка не сумела добиться взаимности. Я выторговал себе период спокойствия. Жаль только, что выторговать молчание альфы внутри не смогу. Ему нужен его ёбаный человек, он запечатлён и приручён, как бы не боролась человеческая суть с ним. Человеческая суть… что тоже не прекращает ни на миг о Лиаме думать. К сожалению.