Нейромедиатором по струнам души

Никогда не считал себя чёртовым бревном в постели, славясь взрывным темпераментом, выносливостью и являясь приверженцем правила: чем больше и чаще, тем лучше. Однако с неудовольствием отмечаю, что в прошлом шикарный и насыщающий хотя бы в физическом плане секс с Лейлой, теперь не срабатывает должным образом. Более того волк внутри беснуется до такой степени, что во время процесса постоянно сдерживаю насильно навязываемое мне превращение, пусть волчицу этим и не испугать — она готова меня принять в себя даже в теле зверя, но я не любитель подобных экспериментов. А в данном случае, даже допусти я трансформацию и покрой её волком, он скорее перегрыз бы ей глотку и свалил, чем закончил начатое. И это пугает. Очень сильно. Вырывающийся изнутри отчаянный зверь, снедаемый тоской и болью разлуки, поддаваться контролю попросту отказывается. И чем ближе полнолуние, тем чаще и дальше от границы коммуны я нахожу себя посреди леса или у самой границы, обнажённым и измазанным подтаявшим снегом и грязью, потерявшим сознание. Потому что альфа вырывает контроль над телом, волк тащит меня к человеку, что его приручил, однако разумная часть меня успевает это предотвратить, расплачиваясь минутами, а то и часами отключки. А ещё альфа упрямо молчит. Просто. Блять. Молчит. Лишь осуждающе смотрит, и его горящие глаза мне скоро будут в кошмарах мерещиться. Это сводит с ума. Дьявол! Я влип. Влип по уши, и дело не в том, что во мне наливается оттенками симпатия и влечение к представителю одного со мной пола, а в том, что альфа становится сильнее в своём стремлении добраться до зависимости, в которую он успел попасть, а это значит, что всё может закончиться крайне плачевно. Потому что, если вдруг так выйдет, что раскрыв Лиаму правду, я окажусь отвержен, волк может отказ не принять и начать с помощью силы продавливать, пытаясь получить желаемое не уговорами или лаской, а силой. Я слишком часто слышал о тех печальных случаях, когда волчица или же рецессивная, иногда даже человек, отвергали запечатлённого альфу, не чувствуя его своей парой, что нередко встречается в самом начале образования связи между двумя, чей выбор определила Великая Мать. И тогда либо попадали в своеобразное рабство, либо становились ещё одной надгробной плитой, лёжа жертвой обстоятельств в наспех выструганном гробу. Либо же сгорали на сложенной горе хвороста, оставаясь навсегда пеплом, который после по лесу разносит недружелюбный, равнодушный ветер. Я наблюдал подобное, не сказать, что часто — у нас в коммуне, слава Великой Матери, такое встречалось очень редко — но тем не менее сходящий с ума запечатлённый волк не подчиняется никому — в первую же очередь, он игнорирует суть разделяющего с ним тело человека. Это пугает. Уже не так страшен тот факт, что я не совсем нормален, и вкусы мои способны меня же уничтожить. Страшнее то, что могу погубить ни в чём неповинного, проявившего ко мне доброту и спасшего ветеринара, ибо что-то мне подсказывает, что он не будет на седьмом небе от радости, стоит лишь ему узнать правду о том, с кем под одной крышей провёл целый месяц. Кто вклинился в его личное пространство, лежал рядом в постели, наблюдал из полумрака в своем углу, облизывал ласковые пальцы и получил определённого рода доверие. Это нечестно. Так нельзя поступать с теми, кто проявили такие редкие, но, пожалуй, лучшие качества, с которыми мне удалось за всю жизнь столкнуться. Он, не рассчитывая ничего получить взамен, просто совершил благороднейший поступок, и скорее всего, не уйди я вот так по-английски, а останься рядом с ним волком, Лиам не стал бы гнать. Ведь тоже привык к моему присутствию, плевать, что в теле псевдодомашнего питомца. Почувствовал близость и проникнулся. И был до невозможности заботлив. Отплатить же тем, что, едва услышав вероятный отказ, начну насильственно ломать его волю — расклад просто омерзительный. Я не монстр. Не в том самом смысле. У меня тоже есть чёртовы принципы, несмотря на то, что я на две трети зверь. И именно та самая треть в тотальном протесте и изо всех сил удерживает беснующегося альфу, который не находит себе места в преддверии полнолуния, заставляя меня срываться раз за разом, теряя контроль. Лейла не помогает. Она лишь усугубляет моё положение, потому что в попытке хоть как-то себя уравновесить и сбросить скопившееся внутри и выплёскивающееся психами напряжение, в попытке взять её сзади, просто прикрыв глаза и позволяя волку заполнить иными образами и картинками мои мысли, я, с тихим рыком кончая, выстанываю отнюдь не женское имя. И мне везёт, что первая буква их имён одинакова, что вторая схожа по звучанию, а окончание я сгрызаю со своих губ, впиваясь клыками до крови. Мне везёт, что она нихуя не слышит, увлечённая процессом, чужое имя перекрывают её звучные стоны. Не везёт лишь в том, что попытка повторить, попытка пойти на очередной заход оказывается вообще неудачной. У меня, блять, тупо на неё не стоит, хотя казалось десяток минут назад всё получилось. Прозвучавшее в мыслях сорванным стоном — блядским мычанием в реальности имя, словно ёбаная флейта, что мгновенно приручает, выключает меня, как особая кнопка. Его имя, как сорванная вуаль, сраная ширма, за которой больше нет никакого смысла от правды прятаться. Четыре буквы, что запускают режим самоуничтожения — не иначе. Я лежу обнажённым рядом с той, кто вопреки давлению, раз за разом оказывалась рядом, проникаясь мной и, вероятно, всё ещё планируя построить совместное будущее. Я лежу, не чувствуя вообще ничего в её сторону, словно отрубило. Всё мгновенно стирается, малейшие оттенки в прошлой довольно весомой симпатии. Лейла мне очень нравилась, в первую очередь, как близкий и понятный человек. Она меня устраивала целиком и полностью, пусть наши отношения и не горели от невероятной страсти или сильных чувств, я никогда не был в неё влюблён. Но… Дьявол. Я лежу рядом с девочкой, чувствую её тонкие проворные пальчики, что гладят мой член, который начинает реагировать физически, но от навязанного, механического возбуждения у меня натуральное отвращение просыпается. Отторжение такой силы, что руки, которые ощущались приятно и правильно не один год, теперь вызывают лишь желание скинуть их и уйти от обладательницы слишком горячих пальцев — у Лиама ведь прохладнее. Сбежать из постели, от слишком очевидных мыслей о продолжении. И слишком пронзительных глаз, в которых горит непонимание, что, блять, происходит. Я лежу рядом с ней, но не могу ничего ей ответить, просто прижимая к разгорающемуся, словно в лихорадке, телу, ощущая влажные губы, что лаской осыпают шею. Горячее дыхание, которым опаляет ухо, юркий язык, скользящий по раковине, и хриплое: «трахни меня, Кай, возьми жёстко, возьми почти больно, спусти зверя с цепи». И я — человек — реагирую очевиднейшим образом, вплетая в её волосы пальцы, сжимая за затылок и притягивая, чтобы накрывать приоткрывшиеся в стоне губы. Заставляя седлать мои бёдра, небрежно затаскивая Лейлу на себя и до боли впиваясь ладонью в бедро. Я — человек — одним слитным движением вхожу в её тело, без промедлений и нежности, задавая просто сумасшедший темп, подаваясь навстречу резким несдержанным движениям, а от шлепков плоти об плоть закатываются в совершенно тёмном, мазохистском удовольствии глаза. Смотрю на неё, не смея моргать. Смотрю на то, как полная грудь подскакивает, как раскачивается, и тяну Лейлу на себя, а маячащий перед лицом сосок сразу всасываю в рот, после прикусываю до громкого вскрика и сильнейшей дрожи, что стекает с горячих девичьих пальцев на меня. Это хорошо, это просто ахуенно, это то, что было моему — нетраханному так долго — телу нужно и похуй, что волк задушено воет. Я трогаю женское тело, трогаю бесконечно, кажется, обжигаясь о жар взмокшей кожи, оплавляя подушечки, но упрямо продолжая. Я фиксирую её за бедра, сам ещё резче и глубже трахаю, чувствуя, как стекает пот по вискам и шее. И то, какие мы оба мокрые, громкие, с ума сошедшие, что бывало лишь в гон. А тут неожиданно намного раньше срока сорвало все вентили. Лейла послушная волчица, Лейла правильная, Лейла лишних вопросов не задаёт. Даже тогда, когда я разворачиваю её к себе спиной и вместо того чтобы по-быстрому и без изысков дотрахать до оргазма — зачем-то имею в задницу пальцем, пока двигаюсь внутри хлюпающей от влаги вагины. Лейла позволяет. Прогибаясь и принимая, не зажимаясь, не протестуя, отдавая себя, а я склоняюсь и в попытке сцеловать мурашки с её сведённых лопаток — не чувствую просто ни-ху-я, кроме нарастающей, оглушающей и разрывающей мне голову острой пульсирующей боли. Альфа терпел не один час. Альфа рычал, в попытке прорваться не продавливал окончательно, пусть и мог. Но ему всё это время было омерзительно до ахуения. Его рвало на части в эти долгие минуты нашей «случки», о чём он зло бросил мне и снова замолчал. Волк честно дал мне возможность натрахаться, пусть и накрывало от тошнотворной неправильности происходящего. И теперь он срывается, а у меня ощущение, словно я падаю. Я падаю-падаю-падаю, он мстительно сталкивает меня словно со склона, где я стоял над ним, удерживая контроль, стоял, управляя, не позволяя вернуться к паре, сдерживая вдали от Лиама. Я падаю. Мысли застилает багровое марево, мысли истекают алой, смердящей отчаянной злостью кровью. Я падаю. Чувствуя, как альфа рвёт на части человеческую часть моего существа, становясь всё сильнее, и совладать с этим нет варианта совсем, тут справиться способны лишь колдуны нашей коммуны, но идти к ним — открыто признаться в извращённом вкусе собственного волка и его запечатлении на рецессивном мужчине. Тем самым подписать себе смертный приговор, если им станет достаточно омерзительно — и они, увидев неприглядную правду — не промолчат. Поход к колдуну — признание в том, что я весь, моя человеческая и звериная суть до самого дна оказались отравлены этим яростно горящим желанием — покрыть равного или оказаться им же покрытым. Я падаю. Дьявол! Падаю. Боль прокатывает по телу. Боль волнами ломает мои кости, перестраивая их. Насильно вызванное превращение всегда самое отвратительное. Потому что когда ты добровольно отдаёшь контроль над своим телом волку, всё плавно, привычно, горячо и даже в чём-то приятно. Слияние с природой. Расслабление. Усиление всех органов восприятия. Сила, что струится внутри, словно родниковая вода в венах. Родство с землёй. Запахи леса и яркость луны, которая, как маяк в темноте, всегда приведёт волка к его паре и правде. Я падаю. На пол, под хруст собственных костей и плывущего сознания. Ослеплённый, с алой пеленой на глазах, пульсирующей сеткой, пропитанной кровью, не вижу вообще ничего, лишь очертания. Я падаю. Теряя себя. Падаю. Проваливаясь в болезненный трип. Падаю. Купаясь в невыносимой боли, понимая, что то… как крыло после аконита с серебром и непрекращающегося потока побоев, не идёт ни в какое сравнение с тем, как меня наказывает живущий внутри моего существа альфа. Я падаю. Не сознание раскалывается, меня оттесняют куда-то подальше. Зверь вырывает контроль. Абсолютный. Отряхивается, распрямляясь, утробно рычит, на вставшую перед нами Лейлу, которая понимает ненормальность происходящего и испуганно пятится, а после и вовсе уходит аккуратно в сторону. Зверь выскакивает на улицу, тянет носом промороженный ночной воздух, бросая взгляд на практически полную луну и срывается вглубь леса. Что ты собрался делать? Обычно я чувствую волчье тело намного лучше, сейчас оно, словно чужое, а альфа так зол, что просто в ответ рычит, не став отвечать вообще ничего. Наращивает скорость, а меня оглушает шум ветра, что закладывает уши. Мне бы радоваться тому, что Сквамиш в другой стороне, а это значит — он не рвётся сразу же к Лиаму, что в чём-то хороший знак. Значит, что он не выжил окончательно с ума. Мне бы радоваться тому, что тело волка сильное, вероятно сильнее, чем когда-либо, мощно работают мышцы, мягко пружинят лапы, зверь гибко и безумно быстро мчится с тихим рычанием и взглядом чётко вперед, словно прекрасно знает, куда именно он так спешит, и что времени на задуманное не слишком много. Первый десяток секунд я не понимаю, что происходит. Куда альфу толкает прорывающееся безумие. Что с ним сотворила тоска. На что он готов пойти, чтобы наказать меня за несколько часов с волчицей, которую он не хотел. Пока не чувствую чёртов мускус с горечью и концентрированным запахом, так схожим некоторыми оттенками с собачьим. И осознаю, что альфа притащил меня в логово братьев наших меньших. Альфа притащил меня в волчье логово, к молодой дикой стае. Прекрасно зная, насколько я против случек с животными. Для меня это табу. Просто табу и точка. Я лучше отгрызу себе хуй, чем вставлю зверю. Одно дело практиковать или хотя бы попробовать это с оборотнем, понимая, что под тобой наслаждается разумное существо, которое этого хочет. И совершенно другое — ёбаная зоофилия, на которую некоторые идут, якобы не имея возможности покрыть кого-то в коммуне. Я не осуждаю тех, кому подобное не кажется чем-то омерзительным. Но сам ни разу не скатывался до секса с диким животным. И не планировал это менять. Никогда. Только альфа то ли вот так уродливо наказать решает, то ли просто сорваться хотя бы на ком-то более слабом, отказавшись Лейле вредить, но слетая всё же c катушек, не в силах больше сдерживать эту ёбаную тьму, что выполаскивает в себе и ломает нас обоих. Альфе плохо. Пожалуй, только сейчас я осознаю в полной мере, насколько он страдает вдали, будучи запечатлённым. Альфе так хуево, что переломанные кости кажутся сеансом массажа. Его уничтожает разлука. Его так сильно тянет к Лиаму, что не зверь — душа его воет на одной ноте, и это пугающее ощущение беспомощности, в котором он утонул с головой, и меня туда же тащит. А мне, сука, страшно. Волку настолько дерьмово, что он срывается на душераздирающий, протяжный вой, полный мучительной боли, а после — в попытке успокоить обезумевшее от тоски нутро — ломает альфу давно обитающей неподалеку от нас стаи диких волков. Зверь беспощаден, вжимая мордой в стылую землю хищника, что намного слабее. А я отказываюсь в этом участвовать, отказываюсь чувствовать, отказываюсь смотреть, отказываюсь рычание вперемешку со скулежом слушать, отказываюсь признавать, что часть моего существа сейчас творит. Я против случек с животными. Я, блять, категорически против. Добровольных ли в гон, когда самец покрывает диких волчиц, когда не имеет иного выбора. Принудительных ли, ровно по той же причине. Мы оборотни, мы хотя бы какой-то своей частью люди, а значит в нас должно оставаться человеческое восприятие вместе с какими-то маломальскими рамками и запретами. И пусть в стае не существует правила, закона в уставе или прямого вето на то, чтобы оборотни покрывали волков, тем не менее дефектное потомство — которое рождается на регулярной основе — мы уничтожаем, вычищая от волколаков — безумных, неподконтрольных, сильных и абсолютных монстров. Та самая сыворотка с аконитом и серебром как раз и была создана для того, чтобы особей запретной связи оборотней с животными ослаблять. А, ослабив — уничтожить, выжигая заразу, что появилась в родном лесу. Я против случек наших волчиц с самцами диких волков, я против случек будь то альф или бет — неважно — с самками. Я против смешения оборотней, которые всё же не звери на все блядские сто процентов с животными. Они тоже дети Великой Матери, что нас так же, как и их, породила и приняла в свои объятия. Мы из одной утробы, а, значит, братья и сёстры. А, значит, оборотню убивать волка нужно лишь в исключительном случае совершённой нами же ошибки. Мы из одной утробы, и насиловать животное лишь потому, что внутри всё надорвано и от боли истекает кровью — полный пиздец. Альфа рычит, альфа меня смотреть вынуждает, альфа скалится, и в мозгу пульсирует отравленная мысль о том, что я ведь хотел ощутить — каково оно с равным. Так смакуй, раз отказываешься по-хорошему попробовать приблизиться к человеку, без которого запечатлённый волк отказывается дальше без бунта идти. Станет лишь хуже. Его рык звучит громко, твёрдо и угрожающе. Если ты будешь идти против меня — целостности нам более не достичь. А твоё сознание я расколю на несколько частей. Я нужен тебе. Ты будешь очень жалеть, что это не психическое заболевание. Этим ты лишь добьёшься того, что в конечном итоге мы погибнем или от боли, или от руки своих же собратьев, после того как они узнают, что мы творим. Станет хуже, Кайден. Обещаю. Без лишних слов. Слова ему больше не нужны. Волк просто показывает мне то, что он только что устроил, растерзав целую стаю, скаля истекающую чужой горячей, солоноватой кровью морду. Перед этим обесчестив альфу, повязав его, как самку, а в процессе ещё и шею перекусив, как лакомство. Я падаю. Только если парой часов ранее падение было метафорическим, теперь я реально соскальзываю с крупного камня под тонкий лёд, окунаясь в промораживающую до костей воду, отмывая шерсть от крови. Пытаясь напиться, чтобы убрать этот вкус смерти, что в пасти ощущается откровенной мерзостью. Отказываясь при этом признать, что не во всем волк не прав. Как минимум этот срыв оказался в разы более полезным, чем абсолютно лишний секс с Лейлой, после которого было лишь хуже нам обоим. Волк успокаивается, его тупо выключает, словно произошло перенапряжение и выбило пробки. До стабильности, безусловно, далеко, но он вдруг полностью затихает и абстрагируется, возвращая мне полный контроль. Словно вопреки угрозам — даёт мне время справиться с произошедшим. И потому — отмывшись — возвращаюсь в тело человека. Мне глубоко похуй, насколько холодно, я сразу же после трансформации падаю на колени и начинаю блевать так, как меня никогда еще не выворачивало, даже после первой охоты в теле зверя, когда желудок был забит сырым оленьим и кроличьим мясом до отвала, но удержать его внутри я всё же не смог. Меня выворачивает кровью, комьями шерсти и кусками плоти. Выворачивает от того, что перед глазами теперь ярчайше стоит. От ощущений, которые прокатываются по телу. От навязанной мне не моей мысли о том, что это был небольшой тест-драйв, просто попытка показать, что если так выйдет, и Лиам станет хотя бы бетой, а не рецессивным — что крайне редкая вещь — то мы сможем, отдавая власть зверю, подобное друг с другом творить. При этом получая ни с чем несравнимое удовольствие. Меня выворачивает. Тело начинает дрожать от нервов и холода, набирающий силу ветер рядом с рекой лишь острее полосует кожу острыми лезвиями. Состояние отвратительное, преподанный мне альфой урок — я запомню надолго и пусть меня злит, то как он со мной вступает в конфронтацию и наказывает, я способен понять, что делает он это лишь потому, что нам нужно что-то решить. Просто тянуть время — не выход. Превращаться, плавно перетекая в тело зверя — а не насильно — слишком приятно. Волны согревающего тепла окутывают, такое ощущение, что окунаюсь в тёплую воду, а она, как парное молоко, в себя принимает. Мышцы расслабляются, а гармония… насквозь фальшивая, временная, какая-то чересчур демонстративная — накрывает мягкой лаской. Неспешно бежать по лесу в сторону дома — почти медитация. Шум листвы, растревоженной ветром, успокаивает, убаюкивает, стабилизирует, земля под ногами, усыпанная иглами, шишками, камнями и обломанными ветками, как массаж для чувствительных подушечек. Шерсть обласкана, словно её поглаживают чуткие пальцы самой Великой Матери. Волку безумно тоскливо и очень плохо, волк до смерти сильно скучает, воскрешая воспоминания о тех часах, когда Лиам был рядом, бездумно метя нас своими касаниями. В носу стоит чёртов Bvlgari, смешавшийся с дымом сигарет и кофе с карамельным топпингом, что выжигает рецепторы. В носу — его горчащие феромоны, терпкие жгучие специи, уникальные. В носу — предательская мускусность, что нас роднит. Альфе тоскливо. Тоскливо и мне, я честно готов в этом признаться. Борьба со своей звериной сутью, борьба с собственным влечением и тягой, борьба бесконечная, выматывающая, изнуряющая и беспрерывная не приносит никакого результата. Она лишь утомляет и расслаивает меня. Поэтому я решаю пойти на компромисс. После полнолуния, после охоты со стаей, после стандартной пробежки с братом и Стивом, после отмашки вожака — я появлюсь перед Лиамом человеком и попробую с ним поговорить. Отблагодарить. Вернуть ему деньги и вещи. И аккуратно, максимально безболезненно, понемногу постараюсь в жизнь его проникнуть, вклиниться в поток будней, сблизиться и посмотреть, действительно ли существует шанс, что что-то может получиться. Я решаю пойти на компромисс. Непонятно лишь с волком или с собственной совестью.