Нейромедиатором по струнам души

Лиам

— Детка… — Мне так нравится прилипать влажными губами к элементам тату, что тянутся вдоль позвонков Кайдена, что ровно каждый раз, когда он оказывается ко мне спиной — я не в силах сопротивляться — примагничиваюсь к его горячей коже, лаская ещё и тихим шепотом. Детка… Кто бы подумал, что он может быть настолько чувственным и нежным, после тех недель концентрированного яда, сопротивления мне, и точечным, но очень болезненным уколам. Сердце было изранено. Душа оцарапана острыми когтями. Он полосовал безжалостно, не верил и регулярно об этом напоминал. Кайден кусал меня, не касаясь тела — грыз ментально, запуская клыки поглубже, чтобы причинить как можно больше боли, потому что было больно ему. Сердце моё он заласкал, душу отшлифовал, избавляя от царапин, принёс так много комфорта в жизнь, что все укусы забылись в кратчайшие сроки. Детка, моя детка. Улыбчивый по утрам, когда я успеваю проснуться раньше и бужу его поцелуями во влажную шею, а он растягивает свои красивые губы, не открывая глаз, вплетает сильные пальцы в мои волосы и притягивает к своему телу ближе, чтобы после резко опрокинуть и напасть. Хищный. Такой хищный, с его кривоватой самодовольной ухмылкой, когда вынуждает проронить первый беспомощный стон, погребенным под ним существом, кайфуя от веса, которым он меня вдавливает, едва ли не утрамбовывает. Детка — терпкая сладость. Каким бы ни был грозным альфой, он очень чувствительный и мягкий, когда любит. Внимательный, ласковый, заботливый и поглощённый до последней крупицы. Отдаёт всего себя, старается, держит в чётком фокусе. Поразительно другой, когда мы улетаем из Сквамиша, поразительно свободный и расслабленный, под опаляющим солнцем, сверкает белоснежной улыбкой, ласкает неоновым взглядом, и умудряется найти даже в незнакомом для него месте… цветы, что каждый божий день приносит, то к завтраку, то к ужину, в зависимости от того, кто первым из нас проснулся. — Сегодня полнолуние, — выдыхает в ответ, пока я пытаюсь губами собрать каждую мурашку с его кожи, скользя ими по сведённым лопаткам. Ему так идёт загар, что у меня с ума сходит либидо. Он такой солнечный, красивый, с длиннющими ресницами, что стали каплю светлее на кончиках, но не менее сильно гипнотизируют и я порой, не став себя сдерживать, просто прилипаю к ним губами, целуя его глаза, пока он тихо смеётся и зовет меня фетишистом. Мы вместе, во что тяжело поверить. В подобных комфортных отношениях и вовсе не слишком долго. Всё обострённое, сладчайшее, вкусное и чутка нервное. Мы пробуем, стремимся не упускать мелочи, разговариваем вообще обо всем, боясь не успеть узнать друг друга окончательно, чтобы после нырнуть в глубокие воды связи. Он спросил меня несколько ночей назад, пока мы смотрели на яркие звёзды на небольшой веранде бунгало, готов ли я к следующему шагу. Спросил, гладя мою шею пальцами, пока я распластался на его груди, слушая громкий стук сердца и понемногу начиная впадать в дрёму от ощущения запредельного уюта. Ночи в Тапанахони удивительные. Шумные из-за леса, животные всегда в движении, как и насекомые, ливни приходят вне зависимости от времени суток, жители коммуны любят охотиться с наступлением тьмы, звучное рычание и шорохи разрушают вязкую тишину. Но мне нравится это. Нравится быть здесь с Кайденом. Нравится, что он хочет вдеть в моё ухо серьгу, чтобы официально признать нас парой. Нравится его желание присвоить меня, пометить, выделить. Нравится, что он спрашивает, а не давит, не указывает, а советуется и прислушивается, что немаловажно. Кайден спросил, а после принёс парные серьги из белого золота. И не простые кольца, на которые я рассчитывал — к каждой серёжке оказались прикреплены небольшие лунные камни в форме полумесяцев, красиво переливающиеся под лучами солнца. А мне до одури сильно захотелось увидеть, как они будут выглядеть при свете полной луны, насколько завораживающим будет это зрелище. — Я нервничаю, — честно признаюсь. — И не потому, что ты прокусишь мне ухо, как большой и страшн… страшно любимый мной волк, — исправляюсь, посмеиваясь в его спину, слыша как цокает и подрагивает следом, сдерживая смех. — А потому что мне придётся прокалывать твою мочку — вставлять серьгу и это довольно волнительно даже в мыслях. Жаль, что у меня не настолько острые клыки, чтобы я мог сделать всё по правилам. — Ты можешь попробовать прогрызть своими зубами. — И это будет самый уродливый прокол из всех, что видела ваша Великая Мать. — Наша, апельсинка, наша. То, что ты не имеешь формы зверя, еще не означает, что ты не один из нас. В тебе есть ген, значит уже не просто человек, а особенный. И если ты действительно хочешь «по правилам», то можешь пытаться сколько твоей душе угодно жевать моё ухо, благодаря быстрой регенерации, рана будет стягиваться быстро. Приноровишься, сделаешь как тебе нравится и будешь доволен. — Так себе идея. Мне не нравится, когда тебе больно, Кайден, — а вот ловить губами мурашки на его коже — абсолютно невозможный кайф. Особенно когда сводит лопатки и чуть прогибается в пояснице, а запах его и без того мускусный, пряный, прохладный из-за масленых духов, становится ярче и вкуснее. Blanc как будто создали персонально для одного совершенно невероятного волка. Я как-то спросил как он нашёл эту композицию, вряд ли методом тыка, слишком удачный букет, что идеально сплетается с его природным ароматом и узнав, что их когда-то подарила ему Лейла, не сумел удержать на цепи ревность. Даже прекрасно видя, что реагирует он лишь на меня, мне же посвящает всё своё время и не скрывает истинных чувств, в какой-то мере даже демонстративен. Всё равно нет-нет да подёргивает от осознания как долго они знакомы, как много ночей провели вместе, насколько больше она подходит ему, в отличие от меня с припиской недо по всем фронтам. Чистокровная гамма из сильного рода. И чёрт его знает от кого рождённая дельта. Величины несоизмеримые. Моё самолюбие очень сильно уязвлено этим фактом. Слабо сказано. Ощущение неполноценности всё чаще накрывает, а отвлечься не всегда получается, к сожалению. Любовь такого удивительного, уникального альфы обязывает соответствовать и мне хотелось бы это с достоинством пронести. С достоинством не всегда выходит. Ревнивое нутро желает упрямо, постоянно, непрерывно доказывать всем, что я имею на него права, клеймить Кайдена. Клеймить же ничем — кроме собственного запаха — я не способен. — Даже с сотней укусов я стопроцентно буду чувствовать себя лучше, чем Стив. Кайден не давит и я благодарен ему за это. Он очень верит в то, что если кому-то и удастся вернуть его другу человеческое тело, то это однозначно буду я, даже не обещанный одним из вожаков шаман и ритуал на крови рода. Кайден не поднимает эту тему, прекрасно видя и не раз наблюдая за тем, как я в попытке докопаться до идеальной формулы, перебираю множество вариантов, постоянно советуясь с Кристианом. Акоста на удивление с Кайденом солидарен, в результат кровавого ритуала во время полной луны верит не слишком, ожидания у него на этот счет минимальны, ставку он делает на меня, а я от возложенной на мои плечи ответственности всё больше начинаю нервничать. Потому что пытливое нутро требует ответа с той же силой, а быть может и больше, чем все они разом. Мозг работает не прекращая, мне кажется я даже во сне жонглирую частями формул, что пляшут словно на бале-маскараде по кругу, меняясь, сплетаясь, сливаясь воедино. Случалось даже, что посреди ночи я вставал и словно в тумане искал свои записи, чтобы что-то по-быстрому вычеркнуть или дописать элемент, а Кайден ловил меня в объятия или подхватывал на руки и уносил обратно в постель. Я эти фрагменты своей жизни даже не запоминаю, а он лишь обмолвился как-то мельком, дав понять, что не придает моим заскокам значения. Сказал так спокойно, словно я не лунатил и не творил чертовщину посреди ночи в невменяемом состоянии, когда сознание частично или почти целиком пребывает в фазе сна, а работающий мозг поднимает тело. Кайден просто назвал меня «сонной апельсинкой», чем вызвал такой прилив нежности, что я оказался на его коленях в секунды и начал целовать. Долго, так долго и искренне, так глубоко и сладко, так жадно и благодарно, что он начал попытки вырваться и тихим шёпотом, на грани слышимости спрашивал о том, правда ли я в порядке. Все ли со мной нормально. Нужна ли мне помощь или отдых? Убеждал в том, что никто не торопит, не принуждает, не обвинит, если не получится. А меня этот трепет, с которым он за мной следит и ухаживает — просто прикончил на месте. Кайден умеет любить. И делает это безумно красиво. А ещё умеет удивлять, раз за разом показывая свои новые мерцающие грани, словно он самый драгоценный камень из всех, что есть в нашей вселенной. Боже… Я смотрю на него, проводя по золотистой коже кончиками пальцев и мне кажется, что в мои руки попало нечто воистину идеальное. Что Великая Мать природа, на нём постаралась особенно хорошо и создала с огромной любовью, наделив и цепким умом, и умеющим любить сердцем и чистой, светящейся — словно кусок луны — душой. Он удивительный. И в поступках, и внешне. А я сражённый им, просто ослеплённый, оглохший. — Я что-нибудь придумаю, — обещаю ему в сотый раз, чувствуя, как становится чуть более расслабленным под моими руками. Верит. Мне бы хотелось думать, что он верит в мою искренность, в то, что я ради него в первую очередь очень постараюсь. Верит, но не из-за проведённого ритуала, что наделил меня тикающей бомбой внутри. Верит, потому что не сомневается больше и оставив в прошлом болезненные для нас обоих моменты — любит. Кристиан воистину существо не только древнее, но и имеющее множество полезных связей. Даже на территории Сипаливини умудряется найти место для лаборатории и практически полностью закончить её обустройство. Конечно, условия здесь будут хуже, чем в Сквамише, ибо это вам не Канада — уровень жизни по всей стране значительно ниже, да и ресурсы вещь не вечная, не всё возможно сделать быстро. Множество материалов придётся раз за разом транспортировать, а с учетом того, что дорога с многочисленными пересадками и довольно длительная — процесс может затянуться. Тем не менее, по всем оптимистичным прогнозам, уже через несколько недель я смогу попасть туда и начать экспериментировать, а не просто издеваться над формулами, бесконечно выстраивая цепочки, в попытке найти идеальный состав. Кристиан, если быть предельно откровенным, нравится мне всё больше и на материке, где он родился, кажется немного другим. А быть может он так раскрывается рядом с Бушаром? Сказать сложно. Но с каждым днём он открывается и кажется в разы более живым чем за все те годы, что мы соприкасались ранее, работая и экспериментируя вместе. Я вижу какими стали его глаза. Вижу как в движение приходят руки, касаясь длинной волчьей шерсти. Вижу, как он изводит себя, как хочет вернуть Стиву человеческое тело, как это сводит его — древнего и знающего непозволительно много, но удивительно беспомощного в данной ситуации — с ума. При всём этом Акоста не подгоняет, не наседает и не давит ни возрастом, ни авторитетом, ни тем фактом, что он помог, по сути, безвозмездно и вывез нас из страны. Дал место, где мы можем быть в безопасности, а ещё чертовски свободными. Именно благодаря Кристиану мы теперь каждую ночь спим в одной постели с Кайденом, спокойно гуляем по лесу держась за руки, не одёргиваем себя, если хочется обнять или поцеловать, даже в чьём-то присутствии. Именно благодаря вампиру, мы в подобии рая для сверхсуществ, приняты, пусть и под своего рода наблюдением, ведь к нам нужно присмотреться и убедиться, что не станем чудить и угрожать покою коммуны. И на его месте, следуя самой привычной логике нашей жизни, кто-то другой просто обязательно потребовал бы что-то взамен. Любая помощь имеет свою цену. Зелья, что разорвет его связь с парой и попытка активировать спящий внутри него ген, в глазах многих, не покрыли бы помощь, что реально спасла жизнь. И не только мне — Кайдену. Пусть он и уникальный лунный волк, но Кристиан был не обязан. Однако он здесь и решает множество вопросов. Урегулирует их и не требует ничего, не указывает наше место. Не говорит о том, что сроки поджимают и нужно иметь совесть. Ведь пока ему и его паре дерьмово, мы тут с Кайденом эгоистично наслаждаемся друг другом. И даже не скрываем этого. А надо бы не ахуевать — проявить уважение и не испытывать его древнее терпение, иначе решит, что мы не стоим ни затрат ресурсов, ни потраченного времени и в секунды избавится. Играючи. Без сожалений. Сам. Или попросит своего властного супруга, который кажется вдвое старше Акоста, а это пугает до ужаса. От него волосы не то что дыбом становятся, от него в жилах стынет кровь, каменеет мгновенно и хочется свалиться от сердечного приступа, только бы не чувствовать этого чудовищного гнёта. Гектор — оживший кошмар наяву, им не просто можно пугать непослушных детей и тех, кто отказывается съедать свою порцию каши на завтрак, им спокойно можно пугать взрослых и плевать насколько обширным был их жизненный опыт. И если честно, опустив вопрос «запечатления» и выбора, что существует у оборотней и не оставляет им шанса, имея вот такого мужа в лице мощнейшего вампира, я бы никогда не связался с полубешенным волком, от которого одни лишь проблемы и ничего кроме. Но Кристиан так смотрит на огромного зверя, что сверкает то почти чёрными, то налившимися золотом глазами, что все до единого вопроса отпадают. Он поглощён, не способен себя контролировать, выглядит одержимо, а на фоне настолько сильной нужды — меркнут любые доводы рассудка. Полнолуние мы с Кайденом очень-очень ждём, можно сказать даже готовимся к этому действу, что невероятно много для нас обоих значит. Однако я понимаю, что всё равно оказываюсь к нему не готов. Всё идет не по плану, начиная с позднего вечера, когда Гленн Ву приводит к нам шаманку, что вводит меня в ужас одним лишь своим видом. И чёрным аспидом, что обвивается вокруг её шеи, флегматично рассматривая нас, словно не он некрупная змея, а мы — чёртовы муравьи, что могут погибнуть — стоит лишь ему ужалить своим раздвоенным языком или и вовсе взглядом. Я не люблю змей, не боюсь, не буду пугливо прятаться или убегать, если увижу, но и удовольствие не испытываю, чувствуя как плотоядно смотрят глаза рептилии. Ещё меньше удовольствия мне приносит взгляд пожилой женщины, что ощущается не менее плотоядным, чем у её питомца. А когда я узнаю, что шаманка слепая и мир вокруг видит лишь благодаря аспиду, что всегда находится с ней поблизости, мне становится ещё более жутко. Пусть и интересно, не стану скрывать, ибо подобное абсолютно антинаучно. Но сверхъестественный мир во многом наукой необъясним, поэтому чрезмерно впечатляться было бы глупо. Аспид и аспид, главное чтобы он не увеличивался в размерах благодаря циркулирующей в хозяйке магии, иначе я совершенно малодушно заору и мне будет глубоко похуй насколько трусливым ребёнком в этот момент буду выглядеть. Шаманка помимо того что жуткая — ещё и грубая. Её фразы отрывистые, диалект сложно определяется, часть слов я просто не понимаю, несмотря на то, что готовился, когда Кристиан сказал куда конкретно мы полетим. Сранан-тонго может и неведомая смесь из языков, но нам, англоговорящим должен даться легче, чем если бы мы говорили на китайском или шведском. И я в принципе всегда обучался без особых сложностей, но то ли Кайден так сильно отвлекает меня и я начинаю притормаживать и сбрасывать скорость, то ли этот импровизированный язык — жуть непонятная, то ли сама шаманка создает такое впечатление, понять её мне очень сложно. И откровенно говоря желания это делать нет. Поэтому когда она бесцеремонно — и явно чувствуя себя выше нас всех вместе взятых — выгоняет с ритуала, оставляя лишь Кристиана и Уолтера, я — не скрывая облегчения и даже радости, игнорируя зудящее внутри любопытство — спешно ухожу, уводя с собой недовольного Кайдена. — Детка… — Настроение немного портится, предвкушение ночи, которую мы так ждали, и что обещала стать одним из самых значимых событий, смазывается. Кайден раздражен и я могу его понять, он хотел лично присутствовать и наблюдать за результатом ритуала, в котором участвуют оба Бушара, но по итогу оказался за бортом. Более того, неизвестно как долго это будет длиться, просто сидеть и ждать глупо, в тоже время вот так беззаботно броситься в лес и забыть о существующей проблеме, он не сможет. Слишком ценен для него Стив. И в данном случае ревность не возникает, я рад, что несмотря на не самую простую жизнь, они были друг у друга. — Сколько себя помню меня раздражали шаманы. Мало того, что пользы от них ёбаный ноль, потому что говорят загадками, несут блядский бред, с этими их туманными формулировками, способные или выбесить в секунду или запутать настолько, что нихуя не понимаешь уже. Так и преподносят это с такими ебальниками, словно ещё немного и будут где-то на уровне Великой Матери и руководить всеми важными процессами. Как будто лишь потому, что они видят больше остальных и магия им покоряется лучше, уникальны и выше каждого, что не несёт в себе дар, — отфыркивается, но шею прогибает, когда провожу по ней пальцами, смоченными в ледяной воде. Цепляю плавающий в чаше с цветочной водой кубик льда, чтобы провести им вдоль пульсирующей яремной вены, а Кайден опускает веки и громко выдыхает. — Раздражает, — тише добавляет и притягивает к себе ещё ближе, упираясь бедрами в тумбу, чуть съезжает ниже, расставляя ноги шире, чтобы я встал между ними. Сравнивает нас в росте. Укладывает руки мне на бока, гладит, успокаивая себя, медитативно водит по пояснице, вдоль позвоночника и по лопаткам, спускается к заднице и бёдрам. И снова по кругу. — Знаешь, что Курук постоянно твердил Стиву? За тобой ходит «смерть», — явно пытается пародировать. — Вместо того чтобы нормально объяснить, что он имеет в виду, есть ли реальная угроза или смерть олицетворение какого-то существа, выбора или события, он просто сука твердил одно и тоже. А может «смерть» — это сраный вампир? Или «смерть» — его текущее состояние и это значит, что вернуть ему человеческое обличие не выйдет, а значит через десяток лет или около того он умрёт. Что могло значить это пафосное: «за тобой следует смерть»? Ты думаешь он пояснил? Нет, разумеется, нет. И не будь Стив отчасти похуистичен, постоянно сомневающийся в этих псевдопредсказаниях — мог бы загнаться и начать изводить себя, пытаться найти ответ, теряя покой и заёбывая близких в том числе. Понимаешь? — Если исходить из логики, то образность у ясновидящих и несущих магию, всегда превалирует над остальным. «Смерть» в данном случае, как мне кажется, более всего подходит именно под описание вампира или существа, которое напрямую связано с данным процессом. Вампир в этот мир приходит каким образом? — Спрашиваю, проводя кубиком вдоль ключицы, видя как быстро тот тает. Кайден словно в лихорадке и я понимаю, что это приближение полной луны. Но помимо прочего вокруг ещё и не менее тридцати градусов, а кондиционера в бунгало нет. — Я не эксперт в кровососущих, апельсинка, — хрипло отвечает, облизываясь, но глаза не открывает, лишь стягивает через голову майку-алкоголичку и отбрасывает в сторону. — Насколько мне известно, то они осушают тело, перед этим опоив своей кровью, а после закапывают в могилу. Если обращение проходит успешно, то обращённый молодой вампир буквально выбирается из-под земли. — То есть человек — чтобы стать сверхсуществом — умирает. И, по факту, если придираться, то мёртвым и остаётся после, потому что все функции в его организме будет поддерживать человеческая кровь. Понимаешь, к чему я веду? Вампир буквально воплощение смерти. А если учесть историю Кристиана и Стива, то здесь мне кажется всё более чем прозрачно в звучащем ранее предсказании. Кристиан всегда был поблизости, и получается как раз шёл по следу. Это не угроза гибели твоего друга, детка, это просто была образность в словах шамана, он имел в виду, что рядом бродит тот, кто воплощает смерть. Так и было. — И в кого ты у меня такой фрукт невозможно умный? — Шепчет, и прогибает шею, только в этот раз не набок, а откидывается затылком назад, чтобы я провёл по натянувшему кожу кадыку кубиком льда. — В себя, — мне бы хотелось сдержаться и просто успокоить его, пока идёт ритуал, а после увести в лес, но вид его подставленной шеи, уязвимая доверчивая поза, концентрированный запах, что одурманивает, не оставляют шанса не среагировать. — Боже, как же ты красив… — прохожусь языком по мелким капелькам влаги, плевать, что его кожа имеет слегка цветочный привкус. Посасываю кадык, обхватив губами, чувствуя как прижимает ещё ближе, с нажимом проводит от бёдер к пояснице, а меня от силы — что в нём вибрирует — ведёт. — Если ты продолжишь, то пока я не натрахаюсь с тобой до обморока, не отпущу, а значит плакали наши планы. Все до единого. Серьгу, конечно, можно в любой другой день вдеть, не проблема. Но романтичнее и значимее под полной луной, — его голос стал ниже и будто бархатистее. Кровь, что пульсирует в нити ритуальной связи, сделала меня восприимчивее, чувствительнее и наделила рядом качеств, что я не имел ранее. Усилила связь со зверем, живущим внутри. Раньше, я бы вряд ли заметил часть оттенков. Теперь моё зрение лучше, я бы сказал намного лучше, чем было. А ещё лучше обоняние и слух. И голос Кайдена преобразился тоже. Он прекрасен, просто прекрасен, без лишних слов. Особенно когда приправлен возбуждением. Эта лёгкая дрожь голосовых связок, сдерживаемый утробный рык и то как он на языке перекатывает каждое слово, словно смакует — совершенное по своей силе и влиянию оружие. Превосходное. — Я только немного хочу тебя поцеловать, — касаюсь невесомо губами линии челюсти. — Собрать капли с твоей раскалённой кожи, — языком по шее, руками в его отросшие волосы. Обеими. Чтобы стиснув в кулаках, прихватив сильнее за корни — оттянуть и заставить ещё больше прогнуться. — Без ума от тебя, детка, — прикрыв глаза на мгновение, уткнувшись носом ему в висок, шепотом в самое ухо, не сумев сдержать стон, когда резко поворачивает голову и нападает хищным зверем на мои губы. Царапает клыками, сражается за первенство, лижет широкими мазками мой рот, сосёт язык и рычит несдержанно. — Тише, альфа, тише, — я знаю, что спровоцировал, но он такой вкусный, а я такой разбалованный его красотой, отзывчивостью и безотказностью — наглею. — Я хочу тебя под полной луной, — по шее его сзади, от затылка к плечам, вжимая пальцы. — Хочу, чтобы ты брал меня и метил, клыки твои почувствовать не только на боках, когда ты игриво покусываешь моё тело. На загривке хочу. До крови хочу, альфа. Твоим хочу стать целиком. Боже… Его глаза вспыхивают, словно в ванной зажглась лишь для меня луна. Две луны. Неоново-голубые, ослепительно красивые, в обрамлении самых красивых ресниц. Я обожаю, когда он так смотрит. Когда его голодом пропитана каждая черта, когда жажда настолько красноречива, что срывающееся с губ рычание, лучшая из наград, как и лёгкие уколы от когтей на бёдрах. Никогда не навредит мне… я это знаю, но ровно каждое его проявление животной сути, его мощь — будоражат и завораживают. Приручить зверя — даже самому простому человеку — безумно приятно. Когда рычащий, агрессивный, жутковатый хищник, что расхаживал по клетке и всех пугал, вдруг покоряется тебе — особенное ощущение. Кайден сильнее чёртового дикого животного. Он не тигр сидящий в клетке, не пантера, он — благородный волк, лунный волк, не такой как все остальные. И даже среди тысяч существ, что населяют Тапанахони, он единственный настолько уникальный и то, что смотрит на меня как на лучшее в его жизни, готовый идти послушным хищником по следу — невообразимое ощущение, которое делает меня в собственных глазах особенным. Очень и очень особенным. — Ты уверен? — Его пальцы чуть шершавые и очень горячие, по губам моим скользят, слегка оттягивая и отпуская. Серьёзный такой, обострившийся, внимательный. — Действительно готов? Нам некуда спешить, Лиам. — Не отговаривает, но даёт выбор. Снова. Такой резкий и дерзкий с остальными — такой правильный со мной. Чудо. Абсолютное, невероятное, удивительное чудо, что я оказался тем, что завладел его вниманием, сердцем и душой. Чудо — он, самое настоящее, самое красивое, моё любимое чудо. — Безусловно, — киваю, чтобы ответ звучал ещё убедительнее. — Нет ничего правильнее, чем сделать это и закрепить нашу связь. Я понимаю, что своим прежним поведением, вызывал у тебя кучу сомнений и смешанных чувств, что отрицая наши отношения, поселил в тебе мысль, что всегда будет часть меня, которая борется за собственную свободу и выстраивает вокруг себя рамки. Что впустить в себя кого-то для меня безумно сложно, любовь — неизведанная ранее тропа и это пугающая вещь, заставляющая раз за разом отказываться от выданных судьбой шансов. Что я не слишком уверенно порой говорю или действую из-за неопытности и незнания. А импровизация выливается в серьёзные ритуалы на крови, последствия от которого теперь со мной на всю жизнь. Но я готов, детка. Я готов, правда. Это осознанно, в горячке безумной влюбленности, с желанием полной принадлежности, ощущая как никогда эту особую внутреннюю свободу в месте, где всё абсолютно другое. Хочется быть немного безумным и целиком твоим. — Улыбаюсь, глядя на него, чувствуя, как приближает своё лицо и целует в шею, тихо порыкивая с каждым влажным касанием. — Мне нужна твоя помощь, — глажу его по затылку, делая ещё более растрёпанным, наслаждаясь ощущением мягких волос под пальцами. — Растянешь меня для себя, альфа? — Я сорвусь и оттрахаю тебя, — не отрывается от моей шеи. — А потом отнесу на руках в лес. Бесстыдно голым, пропитанным моим запахом и с вытекающей из задницы спермой. И пока я буду нести тебя, из твой растраханной дырки будет сочиться капля за каплей, орошая и мои ноги, и землю. А потом поставлю на четыре кости, прямиком на траву и листья, и буду тебя долго трахать. Чтобы в момент, когда ты будешь кончать, прокусить твой загривок, а следом и мочку. — Звучит как план, — отличный план, на самом деле, потрясающий. Но… Я бы хотел быть каплю адекватнее и прочувствовать каждую минуту чуть более трезво. — Но тогда не будет оленя или кролика на костре, которых ты так хотел. Не будет альфы у тебя внутри, — по коже растекаются мурашки, при мыслях об этом. — Не будет чувственной романтики и всего остального с клятвой, признаниями, пролитой кровью под полной луной. Будет животная ебля, метка, серьга, и я притащу тебя обратно в бунгало, потому что дважды хорошенько вытраханный, ты будешь без сил, но я всё равно тебя оттрахаю трижды. Минимум. — Не то чтобы я против… — смотрю в его глаза, проводя пальцами по надбровным дугам с обеих сторон. — Но ты прав, стоит немного более ответственно подойти к процессу, ведь сегодня действительно особенная для нас ночь. Наше первое совместное полнолуние. И я вполне способен растянуть себя сам, — слышу, как громко рычит на мои слова и снова сверкает глазами. Знаю, что провоцирую, но ничего не могу с собой поделать. — Бессовестная дельта, — с рычанием, низко и хрипло, вызывая в моем теле дрожь, что растекается по конечностям. Ноги слабеют и хочется в его руках осесть. — Мой любимый горячий альфа, — облизываюсь неспешно под мерцающим лунным светом взглядом. — Еще минута и… — Будешь трахать так долго, что из меня получится свежевыжатый апельсиновый сок? — Лиам… — С косточками? А кожуру куда денешь? — Пытаюсь разрядить обстановку, сдерживая довольный смех, покусывая губы и срываясь на искренний, счастливый хохот, когда к рту моему прилипает с рычанием. Смех правда затихает почти мгновенно, я впускаю его язык безумно глубоко, подчиняясь и принимая жёсткую ласку. Отвечая с такой же неразбавленной страстью, прижимаясь ближе, оплетая его шею обеими руками. Возбуждение хлёсткое. По телу растекается пьяно. Контроль ускользает, тереться член к члену сквозь несколько слоев ткани, лизаться и стонать рот в рот — безумно вкусно, но ровно настолько же опасно реальным срывом. И нас никто ведь не осудит, мы в своём праве. Но планы… планы были другие. Только руки его невозможно сильные сжимают до хруста, так по-хозяйски стискивая мою задницу, проводя по бокам и прижимая несдержанно, что разум уплывает. Он целует вкусно до ахуя. Так правильно и необходимо, боже. А я чувствую его каждой клеткой своего тела и не понимаю как в собственном уме мог желать от него отказаться. Каким непроходимым идиотом был, а ведь гений, но в чувствах оказался тупым. Как пробка. Возбуждение безжалостное, его руки требовательные, пуговица выскальзывает, благо не когтями срезана, ширинки расстёгнута, джинсы сползают по моим ногам, оставляя голым, потому что при такой жаре носить белье — издевательство. В душе оказываемся вдвоём. Стоило ли сомневаться? Кожа становится мыльной, поцелуи накал снижать не планируют. Если он рассчитывал, что мы не сорвёмся, то его ожидания не оправдаются, потому что я стопроцентно не отпущу его, пока не почувствую сперму выплескивающуюся или в мою руку, или в моём теле. Иначе никак. Губы пульсируют. Под глазами мелькают тёмные пятна, цветные, сталкивающиеся, наслаивающиеся. В голове шумит, но мне так хорошо, что я отдаюсь его рукам, которые настойчиво, но бесконечно сладко мучают. Во мне его пальцы по смазке скользят, спасибо тем, кто придумал силиконовый состав, скольжение превосходное, ощущения космические, низ живота горит словно в огне, член давно налился и подрагивает, сочась прозрачными каплями. Это такой кайф, когда он умело растягивает, трахая пальцами, такой кайф невероятный, боже. Запрещает себя касаться, только целует меня, лижет спину и плечи, развернув в своих руках, заставляя на стену опереться. Это такой кайф, то как с нажимом трет дырку и снова вставляет, сразу два, а после все четыре пальца. Это такой кайф, что он не сдерживается, показывает, что хочет так сильно, что готов к чёрту сожрать. Это кайф необъяснимый, я такого никогда и ни с кем не чувствовал. Чтобы настолько сильно крыло. Настолько глубоко удовольствие пробиралось внутрь и вибрировало на особых частотах, превосходя всё, что было до него, перечёркивая и стирая за ненадобностью. Мне даже воспоминания о пережитом с другими не нужны. Низкосортное и лишнее. Кайден заменяет собой всё и всех. Кайден становится частью не только меня, он центр созданной нами вселенной. Станет им. В момент, когда на моём загривке стиснутся зубы, а в ухе появится серьга. Я этого хочу. Хочу очень и очень сильно. Это такой кайф, когда опускается на колени, растягивает ягодицы в стороны и смотрит на припухшую дырку. Растраханную его длинными пальцами. Звучно плюет и растирает по кругу, снова плюет, а после вводит по два пальца каждой руки и тянет в стороны. А меня потряхивает от понимания каким он меня видит и как наслаждается вместе со мной. — Как бы я хотел зализать тебя, а после трахать узлом, смотреть как покрасневшая дырка на нём тянется. Но, дьявол, я обещал тебе особенную ночь. И она у тебя будет, — целует в ягодицу, а после скользит губами по каждому позвонку, прижимается ко мне, потирается, давая ощутить какой он твёрдый и обхватывает горячими длинными пальцами мой член, начав слегка жестковато дрочить. — Я хочу, чтобы ты кончил, Лиам. Сейчас. Для меня. — Поворачиваюсь на голос, жалея, что он настолько выше и я не могу просто влипнуть сразу же в его губы, но он угадывает моё желание и склоняется. Целует, глотая мои стоны, двигая рукой на члене, пока я дрожу неадекватным месивом. Двигает, подводя к оргазму слишком настойчиво. Ласкает чувствительную головку, дразнит уздечку, короткими рывками по стволу проводит, а после резко останавливается и яйца оттягивает, пока я хриплю в его рот. — Член или пальцы? — Спрашивает, а я не могу ответить, только мычать, зависший на пике, готовый просто взорваться в любой момент. Получая в итоге и то, и другое. Руку на члене и пальцы внутри. В едином ритме, так ахуительно правильно, что хватает пары тройки движений, чтобы меня бросило в пучину удовольствия с головой, утопило в нём. Хорошо, безумно хорошо, до писка в ушах и сошедшего с ума сердца, что колотится как безумное в груди. Хорошо до невозможности, особенно откинуться на него всем телом, чувствуя, как смывает остатки пены, а после помогает выйти из душа и вытереться. Все идет не по плану. Помимо шаманки, ещё и незапланированный оргазм, а следом зверский голод, что нападает на моё тело и я не выдержав, жарю нам тосты с беконом и яичницей, добавляя к меню салат и целый графин ледяной воды с замороженными кубиками льда, в которых кусочки лайма. А Кайден хрустит и довольно лыбится, как будто ему доставляет то, что запланированная ночь — по крайней мере её начало — перетекает в импровизацию. А ещё не сводит с меня своих красивых влюбленных глаз, заставляя чувствовать себя не менее значимым и уникальным. Я не могу превратиться в волка, но моим стал лучший из них. И это победа. Неоспоримая победа и никто меня в обратном не убедит.