Нейромедиатором по струнам души

Лейла

Овуляция особенно остро ощущается в преддверии полнолуния. И без того чувствительное тело, становится невыносимо требующим внимания, а нахождение на одной территории с альфой — что определённым образом на меня воздействует — ситуацию не улучшает. С Дональдом и без того всё сложнее с каждым днём, даже просто здороваться, что говорить о том, чтобы сталкиваться в какой-либо комнате или пытаться спать, понимая, что он находится через две тонкие стены и если прислушаться, я с лёгкостью уловлю каждый тихий хрип с его губ. Овуляция — безжалостная сука и я понимаю, что это всё физиология, что женский организм так устроен, что мне стоит радоваться тому, насколько чётко и всегда в срок она приходит, что говорит о моей детородной функции и том, что я смогу родить, вероятно, несколько раз и это отлично. Но когда нет партнёра… Когда заточена в бунгало — как в клетке — с парой, выбранной самой Великой Матерью. Когда либидо срывается с цепи и я от возбуждения просто подыхаю, сдерживаясь, чтобы на запустить между ног руку и хотя бы кратковременно унять жар — мне становится насрать и на то как прекрасно, что мои овуляции регулярные, и на то, что я смогу стать когда-то матерью, и на то, что организм и гормональная система работают без сбоев. У меня ощущение, что я раскаляюсь. Непривычно высокая температура на улице, невыносимая жара, разбавляемая лишь тропическими ливнями, от которых сбегать не хочется, как раз наоборот выйти — промокнуть — ощутить облегчение. Воздух, что словно пар проникает внутрь и не помогает, чёрт возьми, он все усугубляет. Прохладный душ — временная мера. Ледяные напитки, кубики льда, которые рассасываю, вместо леденцов, все это помогает не провариться изнутри в мгновение ока, но не способно спасти. Я не привыкла к тому, что на постоянной основе прожаривает на запредельных — в моём понимании — более чем тридцати градусов по Цельсию. Сквамиш разбаловал приятным климатом, пусть там и бывает тускло и пасмурно. Но, чёрт побери, это лучше, чем круглогодично беспрерывно потеть и мечтать очутиться в ванне со льдом! И не вылезать оттуда. Даже на миг. Жить там. Есть там. Спать тоже там. А тут ещё и овуляция, будь она неладна. Уснуть снова не получается. Беспокойное тело, страх, что если позволю себе расслабиться, то запах моего возбуждения почует каждый в бунгало, нервозность из-за попыток себя контролировать, голод, что лишь нарастает, снова проснувшийся аппетит, жара, что не даёт вырубиться, одежда, что мешает и хочется ходить голышом. Куча, огромное количество нервирующих меня вещей, желаний, потребностей организма и тоскливо ноющая внутри волчица, что хочет хотя бы просто на альфу посмотреть. Спящего. В ином случае я бы снова ей отказала, а так подойти к порогу комнаты Дональда, чтобы ненасытная гамма принюхалась и забилась в экстазе, мне не сложно. А если быть до конца откровенной, то тоже хочется. Идти на контакт, когда он смотрит своими невыносимыми тёмно-синими глазами кажется нереальным. В голове вспыхивают те сотни случаев, когда мы сталкивались на родной земле. Когда схлёстывались взглядом на охоте и я чувствовала исходящий от него жар, что стремился ко мне, я видела, что следит неотрывно, я знала, что если мне что-то будет угрожать, то он среагирует раньше остальных, потому что не выпускает из чёткого фокуса. Я бессонными ночами, вслушиваясь в шелест листвы за стенами дома, рассматривая причудливые тени на потолке, вспоминаю деталь за деталью, что раньше ускользали от меня, а теперь вспыхивают словно яркие сигнальные огни. Гамма вместе со мной перебирает воспоминания как бусины. С задором щенка, она отбивает их лапами, с непосредственностью и баловством, наслаждающейся жизнью молодой самки. Ей много не нужно: подышать запахом пары, увидеть несколько раз за день, выпросить у меня кратковременный контакт и затихнуть. Ей управляет жажда подчиниться, нужда в принадлежности. Для неё теперь первостепенна мечта когда-то рядом с ним оказаться в предельной близости, ощутить сомкнувшиеся на холке острые клыки, а после вдеть в прокушенное ухо серьгу принадлежности. Гамма уже начинает фантазировать на тему того сколько волчат я рожу после первой беременности. Подкидывает мне забавные имена, вместе с яркими картинками крохотных новорождённых в их вырезанных деревянных люльках. Гамма обрела смысл жизни, он заключается в спящем неподалеку альфе, чьи густые, концентрированные феромоны заполнили всё бунгало, перебивая собой шлейф, что тянется от Уолтера. Я практически не чувствую Бушара с нами. Всё внутри сконцентрировано на другом и лишь его выцеживает из окружающего пространство до микрочастиц. Гамма приняла его, уже свалилась бесформенной влюбленной жижей, томно вздыхает и ждёт, когда же меня напополам переломит. Гамма сговорчивее меня в сотню раз, смиреннее, покорнее, мягче. И стоит лишь мне намекнуть что я хочу избавиться от этой связи — уязвленно замолкает, наполняется грустью и жалобно поскуливает, словно это может меня отговорить. Но с каждым чёртовым днём желание лишь крепнет, а слова Лиама о том, что наработки уже есть и нужен лишь последний ингредиент, который мы получим в течении пары месяцев, очень обнадёживает. Волчица ноет, волчице нужно, волчица также опьянена как и я раздражающим всплеском гормонов в организме. Моё возбуждение захватывает всю её суть, глаза блестят лихорадочно, я вижу как она облизывается в нетерпении и решаю дать ей эту незначительную мелочь… Почему нет? Никто ведь не узнает, судя по тому, как спокойно бьются сердца их обоих, они спокойно спят, пока я занимаюсь херней. Путь до комнаты Дона пролетает остро заточенной стрелой и пронзает меня насквозь дрожью. Взбудораженное тело покрывается мурашками от едва ощутимого порыва ветра. Запах альфы бросается мне в лицо, словно камень и оглушает, я лишь чудом прикусываю язык, сдерживая побежденный стон, что почти слетает с губ. Запах альфы в моём состоянии — чёртов катализатор, что снова выкручивает возбуждение на максимум, заставляя становиться чертовски влажной. У меня выступает влага над губой, на груди и шее. Скапливается каплями вдоль позвонков и в ямочках на пояснице. Пальцы подрагивают. Тонкое бельё прилипает к гладкой коже промежности. Ходить в Тапанахони хотя бы с минимальным волосяным покровом — пытка. Запах собственного пота раздражает, любой запах на теле на самом деле, потому следить за гигиеной приходится усиленно, что напрягает. И сейчас гладкая промежность становится скользкой от выступившей вязкой смазки, которую с трудом впитывает тонкое бельё. Я с каждым шагом чувствую тянущие ощущения внизу живота всё больше. Мне начинает мерещиться, что я издаю этот узнаваемый влажный звук и если — не приведи Великая Мать — Дон не спит, он прекрасно услышит и поймет насколько я возбуждена и что тому причина. Кто. Кто, чёрт бы его побрал, потому что рядом с ним овуляция какая-то чудовищная, запредельно сильная и мысли мои не совсем адекватные. Путь до дверного проема нетвёрдой поступью, задержав дыхание, прикрыв глаза и упираясь рукой в стенку, просто пережидая волну этой тянущей боли внутри жаждущего тела. Хочется сползти на пол и переждать этот приступ, словно яичники спазмируют, выдавливая в полость матки яйцеклетку за яйцеклеткой. Им мало, им мать их мало, они хотят выжать себя едва ли не досуха, пока нужный альфа поблизости. Организм просто издевается, как будто хочет доломать, уронить в его постель, заставить вытрахать и накончать в меня, чтобы после я понесла и тогда уже привязать навсегда, не позволив с крючка соскочить. Я запечатлелась на нём и это очень плохо. Не прилети он в Суринам, не позволь себя ощутить, не окуни в это с головой, я бы жила себе спокойно дальше. А если бы мы не пересеклись с ним, если бы разметало по разные стороны планеты, то возможно этого всего можно было избежать и не искать в панике выход. Не пришлось бы в ужасе от перспектив бежать. Я хочу сейчас стянуть с себя тонкие хлопковые шорты пижамы, хочу скинуть короткий топ, влажное бельё, насквозь промокшее уже и лечь к нему. Прижаться к горячему, раскалённому телу, оседлать его мощные бедра, которыми он — демонстративная сука светил на тренировке половину долбаного дня, привлекая к себе внимание всех, кто мимо проходил. А проходили многие… Ещё бы. Хочется, так хочется просто облизать его солоноватую кожу, вдохнуть терпкий, мускусный запах альфы, потереться, оставляя влажный след смазки, а после не дав ему опомниться, прижать обе его руки над головой к подушке, двинуть тазом — насаживаясь на готовый для меня член. Хочется просто взять его сонного, не ожидающего нападения, обкатать хищника, пометить собой, чтобы на следующий день каждая драная кошка почуяла меня на его теле и от зависти сдохла в луже, что натекла с её жаждущей дырки. Хочется заклеймить и я не готова даже себе признаться, что видя внимание к нему со стороны… ревную. Что подёргивает внутри. Что мне не нравится даже допускать вариант, что он может кому-то ответить. Посмотреть горячо, обжечь взглядом тёмных глаз, что синева окажется пронзённая золотом, а его член будет в ком-то. Я не готова размышлять на эту тему. У меня нет моральных сил справляться ещё и с этим. Привычный мне уклад вещей и без того пошёл широкими трещинами, всё рушится, а я беспомощно смотрю на то, как превращаются в руины мои мечты, желания и планы. У меня просто воруют, то нужных альф, то чёртов выбор. Загоняют в угол. Я хочу зайти к нему в комнату с осанкой королевы, с уверенностью богини, с наглостью гордой волчицы, что имеет право на своего альфу, что может не парясь о последствиях натрахаться об него, а на утро сделать вид, что накрыло приступом амнезии. Я хочу… я не понимаю уже чего хочу на самом деле. Сознание спутанное. Адекватность — помахав ручкой — сваливает. Овуляция. Овуляция тут, похоже, просто чёртово оправдание, но я подумаю об этом потом. Дональд не спит. Пренеприятное открытие, от которого я мгновенно заполняюсь жгучим стыдом, потому что так громко утверждающая, что нихера не хочу, ни его самого, ни быть парой, не возвращаться и далее по списку — вдруг как преступницы крадусь к его комнате, чтобы что? Дональд не спит, а гамма в экстазе. Его запах особенно густой в комнате, что ему выделили. В свете растущей луны ставшая золотистой кожа лоснится, влажно поблёскивает и кажется чрезмерно привлекательной. У меня и без того мокрое бельё, теперь ещё и рот наполняется слюной от первобытного голода, от того как гамма поскуливая словно обдолбанная выкручивает кульбиты, едва ли не пируэты, как нанюхавшаяся мяты кошка. Выгибается и умоляет оказаться ближе. Гамма впадает в состояние близкое к безумию, экстаз просто от близости и это пугает. То как у меня внутри всё смешивается, отравляет, заполняет, лишает воли капля за каплей. Дональд не спит — сидит спиной к оконной створке, в медитативной позе, сложив свои руки, раскрытыми ладонями кверху на колени. Вероятнее всего он сейчас в подобии транса, если судить по его замедлившемуся сердцебиению, и скорее всего не чувствует чужого присутствия. У Дона мать практикующая магию гамма из сильного рода. Отказавшаяся становиться шаманкой, в силу того, что это спустило бы её иерархически на ступень ниже, а она жена вожака, его пара и мать троих сыновей. Мощное потомство вышло из её утробы. А ещё самый старший сын, унаследовал её дар и имеет возможность общаться с предками, чувствовать магию сильнее остальных, проникать на более глубокие слои сознания. Альфам не принято обучаться подобному. Они предпочитают в большинстве именно физическую силу, которую тренируют словно одержимые, чтобы в случае опасности защитить свою семью и стаю, в том числе. Альфы не практикуют, у альф иное предназначения и задачи. Но мать всегда уделяла внимание именно Дональду. Ровно каждый в коммуне безошибочно, мгновенно ответил бы на вопрос, кто главная гордость семьи Морин, кто её основная драгоценность, кто сила, первозданная мощь, заключенная в крепкое тело, кто сын скорее матери, чем отца. Они даже внешне очень сильно похожи. Дон редко показывал то на что способен. Мне по чистой случайности удалось дважды это запечатлеть. Сегодня — третий. И если тот же Стив медитировал, как часть практики по самоконтролю и расслаблению натруженных мышц и разума. То Дональд… был другим. Дональд всегда был другим. Дональд отличался. И я сейчас судорожно ищу причину как оправдать себя, как найти правильные слова, чтобы доказать, что не следила, не смотрела, не знала чуть больше остальных, что не интересовало, не тянуло, не тянуло, чёрт побери… не могло. Не могло же?.. Дон глаза свои открывает, в момент, когда я делаю шаг назад, пятясь, чтобы уйти и не дать себя рассекретить. Волчица спровоцировала меня на необдуманный поступок. Волчица так делала уже дважды, в первый раз правда нам больше повезло и Дональд спал в своей постели, потому подойти и вдохнуть с его кожи, а после трусливо сбежать — удалось без проблем. Гамма же благодарно умолкла на несколько суток. Сейчас он не спит. Он смотрит на меня горящими золотом яркими глазами, налившимися магией и если при свете дня это уничтожает без шансов, то при свете луны, я едва ли не оказываюсь на коленях перед ним в ту же секунду. Это всё овуляция. Но это не тянет на оправдание. Как и хлестнувшее словно плеть острое желание, чтобы он обладал мной. Чтобы на этом деревянном полу уложил и под светом растущей луны проник внутрь моего готового тела. Чтобы по скопившейся влаге идеально скользил, заполняя до дюйма. Чтобы присваивал, кусал до крови, метил собой, сжимал до боли. Чтобы после ласкал с нежностью, трепетом, упивался мной, был откровенным в своей жажде. Это всё овуляция, а ещё свежее запечатление, это моя суть к нему тянется, чтобы получить подтверждение. Это сошедшее с ума оголодавшее тело. Это заплывший желанием разум, возбуждение, становящееся неадекватным, высушивающим мне глотку до состояние бумаги. Это всё новое место, мои разбросанные чувства, внутренняя нестабильность, ощущение загнанности в долбанный угол. Это скорое полнолуние, отсутствие интимной близости, поставленная на паузу сексуальная жизнь и многое-многое-многое другое, в том числе переезд, стресс, обманутые надежды, шок, рушащаяся реальность. Это всё овуляция. А ещё это трусость, потому что когда он плавно встаёт, делая ко мне шаг, я уже по привычке, что выработалась с ним — сбегаю. Но не в лес — в душ. Ледяной. До стучащих друг о друга зубов, до посиневших губ и трясущихся пальцев. Зажмурившись и тихо роняя слезы, делая вид, что это не дождь. Конечно, не он. Но тоже потоки воды, что смывают мою слабость. А после ухожу к себе в комнату, и глядя на вытягивающиеся тени, под шум деревьев за окном засыпаю, утомленная этими эмоциональными качелями, радуясь что душ, словно вытрезвитель, уничтожил возбуждение, вместе с частью отравленных неуместных мыслей. *** — Вы бы не смогли уехать, если бы не Дон. — Боже, Уолт, я могу хотя бы один чёртов раз зайти на кухню и спокойно поесть без твоего занудства? Великая Мать, что мне сделать, чтобы ты отвалил? — Это начинает входить у него в привычку. Стоит лишь нам пересечься на кухне, именно на ней, как старший Бушар начинает сношаться с моим мозгом. Я понимаю, они лучшие друзья и вероятно именно ему приходится выслушивать откровения Дональда о том, какая я строптивая сука, что бежит от собственной пары. Я понимаю, что возможно Уолту надоело наблюдать со стороны, он хочет как лучше, поэтому предпринимает попытки повлиять. Но чёрт бы его побрал, я уже на грани того, чтобы запустить в него сковородкой, на которой начала выкладывать слайсы бекона. Бесит, Великая Мать, как же он меня бесит, даже руки начинают дрожать, а от злости накатываться слёзы. Раздражающая особенность моего организма — я плачу не от боли или тоски, я плачу, когда не могу дать выход эмоциям, что разрывают, плачу от ярости. — Я хочу, чтобы ты знала как много он делает. Для тебя, Лейла. И ничего не требует взамен, пока ты продолжаешь его испытывать. Дональд потратил так много времени на дорогу, чтобы увидеть тебя, несмотря на то, что в стае сейчас не самый простой период. Ему нельзя было улетать, но держаться вдали от пары сложно. Ты — его слабость и лучше бы её не было, но так распорядилась Великая Мать, а мы всего лишь её дети и потому должны быть покорны. — И что? Мне упасть на четвереньки, радостно завилять хвостом и облизать его ноги? Игнорировать свои чувства? Посвятить ему свою жизнь? Им троим? Ты хотя бы представляешь каково это? У тебя нет пары, Уолтер, все в стае знают, что ты выбрал свою самку просто чтобы создать семью и продолжить род. Потому что ты правильный до тошноты. У тебя всё как под линейку вымерено. Не удивлюсь, если тебе абсолютно плевать на неё, да и на всех остальных, ты сосредоточен только на собственном идеальном имидже, авторитете, и амбициях в рамках допустимого. Задолбал воспитывать. О братьях своих думай или о друге, а от меня отвали, — бекон шипит на огне, источая одуряюще аппетитный запах, вызывая обильное слюноотделение. Вместе с овуляцией на меня нападает просто зверский жор. Я постоянно хочу есть. Помимо секса. А так как физическую близость не получить, отрываюсь на холодильнике и не только. Сырого мяса мало, пусть мы и устраиваем с гаммой охоту стабильно раз в пару дней. Кайден иногда подключается, как например сегодня под утро, когда я столкнулась с ним на улице и мы без слов синхронизировались и рванули вдвоём в лес. Бежать с альфой рядом приятно. Ощущение силы, что от него исходит, всегда радует волчицу. И как бы она не скулила и не вымаливала быть поближе к Дону, Кайдена гамма любит и очень давно к нему привязана, как и к Стиву. Мы словили несколько кроликов, выпотрошили и съели, не принося домой. Побегали по лесу, попав под очередной ливень и вернулись к моменту, как Лиам проснулся. К моменту, когда из бунгало вышел Дон, для его раздражающей меня утренней тренировки. К моменту неподходящему, потому что нам пришлось столкнуться в дверном проеме, где он обжёг меня сверкнувшими золотом глазами, посмотрев слишком красноречиво сразу на меня, а после на Кайдена, который отсалютовал ему, высокомерно ухмыльнувшись и исчез в доме. А мне впервые стало странно и каплю совестно, ведь я знаю, как Дон реагирует на Кая, всегда так реагировал, а тут даже после того, как я узнала о нашей связи, продолжаю провоцировать. Это можно воспринять намеренной демонстрацией, пусть на самом деле и случилось спонтанно и ничего не было, кроме самой обычной охоты, что мы могли делать раньше с любым членом стаи. А в Суринаме все чужие, я или одна сбегаю в лес, или с Кайденом, или Стивом, что отправляется с нами, зная что его вампир где-то там на хвосте наблюдает. Мне больше банально не с кем это делать. Но выглядеть всё и вправду может не слишком красиво в глазах Морин. — Лей, он давно тебя чувствовал. Это появилось не сразу, его накрывало постепенно, пока после смерти Курука не придавило окончательно. Он взял с Кайдена и Стива слово, что они тебя защитят, если потребуется, то ценой собственной жизни, иначе он найдет их и прикончит. — А Уолтеру на чужие просьбы насрать также сильно, как и на мой молчаливый посыл нахрен, когда встречаю взгляд его тёмных глаз. Я прошу заткнуться — он продолжает с умным видом. Я прошу отвалить — он игнорирует и раз за разом давит. Сочувствую его жене. Ещё больше сочувствую детям и уже рождённым, и тем, кто очевидно появятся после. Он же правильный, а у правильных должно быть большое потомство. Сильное. Надеюсь, что умное и не такое душное, как их отец. — Отстань от неё, Уолт, — хриплый низкий голос пугает настолько, что я роняю вилку — которой переворачивала бекон — на пол. Вздрагиваю всем телом, словно ударило током. Мне казалось, что он ушёл на улицу. Я так взбесилась от очередного разговора с Бушаром, что не услышала ни шагов, какими бы тихими они ни были, ни запаха, потому что нос забит жареным беконом и раскалённым жиром, что с него сочится. Голод и раздражение отвлекли. И вот. Поплатилась мгновенно. Чёртова карма совершенно точно давно не на моей стороне. Подходит, плавным движением спускаясь на корточки, поднимает вилку и споласкивает её в раковине, а после протягивает мне, глядя при этом так спокойно, пока меня подергивает как после удара тока, что мне хочется эту вилку в него воткнуть. Всегда казалось, что я веду себя достойно, не идеально, но стыдиться за меня родителям не пришлось бы. Всегда казалось, что я адекватная. Не устраиваю истерик, пытаюсь поговорить и понять, не давлю, мозг не выпиливаю, не требую ничего. Всегда казалось, что со мной будет комфортно любому, уютно и хорошо. Я терпеливая, вроде неглупая. Была. А теперь непоследовательная, мечущаяся, психованная и капризная до невозможности. Другая прогнулась бы под своего альфу. А я начинаю его ненавидеть за то, что именно он стал выбором Великой Матери, что он чёртов удар судьбы — неожиданный и ошеломляющий. Я испытываю вместо притяжения — отторжение. А еще силюсь убедить себя же в том, что смогу устоять, прекрасно чувствуя, что уже проиграла. Подходит, а меня окунает в его запах, как в растопленное масло и начинает прожаривать. Температура подскакивает, предательское тело так остро на него реагирует, что у меня готовы подкоситься ноги. Это невыносимо. Его присутствие — пытка. Чувствовать его всё больше с каждым днём мучительно. Держать дистанцию удаётся с огромным трудом. А гамма внутри неумолима, гамма начинает от кайфа поскуливать, а мне становится страшно. Чудовищно страшно, ведь если в овуляцию нас обеих так выкручивает в ломке и хочется оказаться в горячих объятиях альфы, то что будет в полнолуние? Я крепче волчицы, во мне стойкости и гордости больше, она же — оголённые инстинкты, которые особенно сильно обострились с осознанием, что есть тот самый идеальный альфа для нас двоих. Я крепче неё и смогла бы сдержаться, но я не уверена, что сумеет она, когда окажется свободной и способной принимать решения. И мне страшно, Великая Мать, как же мне страшно, что стоит им под полной луной встретиться в лесу, как гамма прогнётся под альфу, гамма отдаст себя, гамма не будет выдерживать дистанцию. Она в своём праве. Пока человеческая суть не способна принять и всё решить, это сделает зверь. Пока мы с Доном не можем прийти к компромиссу, договориться и что-то предпринять и выстроить. Волки без слов примут всё как факт. Не стоило этого делать, но я втягиваю воздух, что сгущается вокруг нас. Втягиваю также как и он, на привязи взгляда, вот так в полуметре. Мне кажется моё сердце стучит так громко и быстро, что подскакивает грудь в такт каждому толчку. Я втягиваю воздух, принюхиваюсь и слышу запах его крови, опуская глаза, не успев себя остановить и отмечая его сбитые костяшки. Оплетённые напряжёнными венами предплечья и запястья. Длинные пальцы, местами в ссадинах и царапинах, словно он перед тем как войти в дом пытался стереть кулаки о стволы деревьев или чёртовы стены. Не стоило, не стоило, не стоило, Великая Мать, но вместо того чтобы просто взять протянутую вилку, я не прибор беру в руку, я пальцами по запёкшейся крови на ранках провожу. Совсем свежие. Раскалённые, как и мои выдохи, потому что близость его гипнотизирует, вводя в состояние схожее с трансом. Сопротивляться ему, как пытаться выстоять против стихии. Я годами бежала. Я всё ещё продолжаю это делать. Я не хочу быть его парой. Не хочу реагировать. Но как же вкусно он пахнет… Какая же гладкая и горячая у него кожа, которой касаюсь, теряя контроль, проводя от костяшки к запястью, вдоль выпуклой вены, а Дон под моим касанием поворачивает руку, позволяя проследить до внутренней стороны локтя ток крови в его теле. Спокойный. Замер без малейшего движения, словно я дикий зверь, которого сейчас пытаются приручить и спугнуть страшно. Страшно, что идущий впервые навстречу зверь может сбежать даже от лишнего дуновения ветра. Не стоило. И одной лишь Великой Матери известно, к чему это могло бы привести, не начни чёртов бекон сгорать на сковородке, заполняя кухню запахом гари. И пока я выключаю конфорку, пока убираю в сторону сковороду, пока в панике мельтешу, он всё ещё стоит на своем месте и пристально смотрит. Смотрит так ощутимо, будто касается меня, а по коже мурашки растекаются, словно на неё плеснули ароматной, разбавленной с маслом и душистым мылом водой. — Дон? — Чёртов Бушар — универсальный разрушитель и терпения и магии, что внезапно создалась между мной и Дональдом. — Пойдем, потренируемся, Уолт, не будем мешать завтраку волчицы, — его голосом можно терзать, прошивать насквозь, насаживать как на острые шпили, на которых после биться в предсмертной агонии от боли и удовольствия разом. Его голос звучащий так близко — в преддверии полной луны, сбоку от моего тела, что сошло с ума от слишком ощутимой овуляции — концентрированное наслаждение. Как и мощный стук сердца, которое слышу так громко, словно своё. Будто в моей же груди эхом отдаётся. И если это и есть симптомы уплотняющейся связи, то у меня огромные проблемы. Они уходят, оставляя меня оглушённой рядом со сковородкой, на которой лежит почерневшими ломтиками бекон, а я стою, смотрю на него и чувствую себя отвратительно не принадлежащей самой себе. Контроль, пусть и ранее выглядел слишком призрачным, окончательно исчезает. У меня вырывают штурвал, не давая возможности управлять своей жизнью. Корабль захвачен. Капитан взят в плен. Свобода потеряна. Индульгенцию за собственные грехи перед альфой не получить, наказание последует, просто пока что отсрочивается. И плевать, что глубоко внутри, вторя гамме, которая растекается лужей, наказанной им я хочу быть. Остаток дня я пытаюсь не сталкиваться с Дональдом. Бессовестно напрашиваюсь на ужин к Кайдену, разговариваю с Лиамом о несовершенстве наших законов, об узости рамок, в которые нас вгоняют с рождения, вспоминаю моменты из детства, рассказывая ему случай на озере, когда мы учили плавать Стива, а он как топор шёл ко дну. Кай расслабленно полулежит на небольшом диване, рассматривает из-под своих тёмных ресниц дельту, с таким удовольствием вслушивается в каждое его слово, что меня сшибает этим потоком искренней влюбленности. Его пара ненормальна для большинства. Он делает порицаемые, реально наказуемые в стае вещи. И для того, чтобы иметь возможность быть с Лиамом — улетел на другой материк и отказался от всего, к чему привык с младенчества. Кай просто выменял свою жизнь на чувства, а я не понимаю как можно было так поступить. Я такого никогда не чувствовала. Меня не накрывало с головой, не окунало в безумие, не тянуло настолько, чтобы предать вложенные внутрь идеалы. Я наблюдаю за ними, за тем как они держатся вместе, без напускной демонстративности, без лишних телодвижений, но в тоже время не пытаясь себя сдерживать и ограничивать, Кай и Лиам настолько органичны и естественны, в чем-то даже немного похожи, что это действительно удивительно. У них появляются общие фразы, Кайден немного иначе строит предложения, в его лексиконе теперь есть другие слова, улыбка мягче, смех громче и звучнее, взгляд сверкающий и полон удовольствия. Он сам тянется, сам касается, сам к себе притягивает и без стеснения передо мной, целует приоткрывшиеся для него губы. А я смотрю на пальцы, что вплетаются в длинные волосы, на то как он порхает руками вдоль позвоночника дельты и не могу глаз отвести. Хочется такой же легкости и поглощенности, но в тоже время хочется контролировать всё и принадлежать лишь себе. Хочется быть не послушной волчицей в чужих руках, хочется демонстрировать власть над альфой. Прогнуть его, подчинить, показать, что для других он сильный, даже мощный, он главный, но не тогда, когда со мной. Что какой бы хрупкой, глупой и уязвимой гаммой я ни была для остальных, для него я вселенная — её центр, персональная луна, кислород в его лёгких, кровь в натянутых взбухших венах. Я наблюдаю, наблюдаю, наблюдаю… жадно впитываю каждый жест, зачем-то транслируя внутри головы совершенно другую картинку. Гамма довольно вторит, гамма раскручивает, разворачивает, наливает красками, гамма добавляет к визуальному ряду озвучку тихими стонами, шёпот севшим голосом, требовательные просьбы. Гамма взрывает внутри меня петарду неуместного возбуждения, заставляя стремительно покинуть увлёкшуюся пару. Тело вибрирует на взводе, пальцы подрагивают, лес призывно шумит, тёплый воздух в ноздри врывается вместе с калейдоскопом запахов. Идти в бунгало, выделенное мне, и захваченное двумя альфами — плохая идея. В таком состоянии я себе не хозяйка и пусть догадываюсь, что в полнолуние терпение гаммы лопнет и грядет катастрофа, всё же постараюсь её отсрочить и избежать провокаций настолько долго, насколько выйдет. Путь до поляны уже выучен, хотя и поляна то тут на самом деле условная. Тропический лес очень густой и лиственный, здесь нет высоких привычных мне елей, не валяются под ногами шишки и острые иглы. Тропический лес ещё и шумный, в разы более оживлённый чем Канадский, жаркий, душный, влажный. Путь до поляны в разобранных чувствах. Но несмотря на то, что загнана глубоко в собственные мысли, я вдруг осознаю, что даже в чужой стране, в дискомфортных условиях, всё же нашла «своё» место. Я начинаю адаптироваться, что должно бы радовать, ведь в этом весь смысл? Я приехала сюда чтобы жить. Не временно пересидеть, а внедриться в общину и планировать своё будущее. Но отчего-то осознание заставляет сердце тоскливо сжаться, словно только сейчас я поняла, что улетев — предала родной лес, родину предала. Я стою на поляне, вцепившись пальцами в короткий топ, стиснув тонкую ткань, собираясь стянуть через голову и невидяще смотрю на устланную листьями землю. Чужую землю. Теперь вроде как мою. Тупик. Наверное, именно так стоит назвать моё состояние и положение в целом. Во мне начинается борьба обязательств перед Великой Матерью, семьёй, стаей, откуда я сбежала, но не перестала их частью быть, я и сердцем и мыслями с ними всегда и навсегда. Пусть и расстроенно молчит мать, не спешит разговаривать и отец. Борьба обязательств и желаний, потребностей, нужд. Мозг схлёстывается с глупым сердцем. Гамма же мечется между ними. Тупик. Клетка с открытой дверью, я могу из неё выйти, но я выходить из неё не хочу, видя, куда это меня приведёт — обратно домой, только не к семье, а в лапы чудовища под кроватью, что поделится мной со своими братьями. Я не хочу быть просто ресурсом. Не хочу быть испытанной, использованной, употреблённой. Хочу любимой и ценной быть. В противном случае лучше вообще ничего, чем сразу к троим. Топ оказывается на согнувшемся стволе дерева. Там же шорты и бельё. Мягкая волна магии прокатывается по телу, теплом накрывает, словно укутывает, запуская превращение. И спустя считанные мгновения я пружиню на четыре лапы, чувствуя как встряхивается и с удовольствием тянется волчица, благодарная мне за пару десятков минут свободы. Её тревожит моё состояние, что она даёт мне понять без слов. Её тревожит, что даже отдавая ей контроль над нами обеими, я не нахожу себе покоя, как это было раньше. Расслабиться не получается. Не получается наслаждаться ветром, что путается в шерсти. Не получается прочувствовать единение со звериной сутью. Кайф нулевой от пробежки. По возвращении ещё и натыкаюсь на Дона, что сидит рядом с бунгало на небольшой лавке. Осматривает меня с ног до головы, никак не комментирует, ни слова в мою сторону, просто смотрит, чёрт бы его побрал, смотрит пристально и ощутимо снова, посылая по телу предательскую дрожь и заставляя, стоит лишь зайти в дом, облокотиться на стену и прикрыв глаза, выдохнуть. Утомительно. Вставать по утрам и сталкиваться. Врезаться друг в друга на пороге ванной. Задерживать дыхание, когда проходит мимо, придерживая в кулаке полы полотенца, под которым лишь влажная кожа, а у меня скулы сводит от этого жеста. Этой картинной сдержанности. Разочаровывающе. То что он отлично владеет собой. Мне бы радоваться, не трогает ведь, благородное животное, королевских кровей, выдержка феноменальная, даже собственная пара в преддверии полной луны, в активной фазе овуляции не заставляет его терять контроль, а меня бесит. Демонстративность его бесит. Друг его бесит, что смотрит с осуждением, но рот больше не открывает, видимо Дон популярно ему объяснил, что задалбывая меня, положительного результата не добьёшься. За мной можно идти по следу, пока я как оголтелая бегу, но не надоедать, не напирать, не давить меня, я не чёртов прыщ и когда взорвусь станет лишь хуже. Раздражающе. Просыпаться утром, понимая, что вечером, стоит лишь сесть солнцу, будет проведён ритуал крови для Стива, а после мы рванём на охоту каким бы ни был результат, чтобы в полночь развести костер и принести очередную хвалу Великой Матери. День начинается не с того, вообще не так, я просыпаюсь разбитой, кожа липкая от пота, волосы успели спутаться, я так крутилась во сне, что теперь коса растрёпанная, а я в отражении зеркала отвратительно помятая. Привкус зубной пасты тошнотворный. Запах воды, к которому казалось уже привыкла, бесит. Запах Дона, что насилует мою нервную систему, хочется выцедить, вычистить от примесей, законсервировать в банку, а после бросить в его невозмутимую рожу, потому что задолбал метить собой, как псина, каждый угол бунгало. Дышать невыносимо уже стало. Плевать, что срабатывает физиология и я просто чувствую его — своего альфу лишь сильнее с каждым мгновением, а гамма закатывается в экстазе, её всё как раз устраивает. В отличие от капризной меня. День начинается хреново, продолжается не лучше. Вечер неумолимо приближается. Ритуал начинается как-то внезапно. Шаманка, которую приводит местный рыжий вожак, выглядит странной и змея, что обвила её шею — мне не нравится. Аспид. Чёрный. С блестящими бусинками глаз, длинным раздвоенным языком и внимательным взглядом, почему-то смотрит именно на меня, а мне жутко и сбежать хочется. Шаманка, просит уйти всех, кроме вампира и брата, заставляя Кайдена раздражённо зарычать, но подчиниться мягкому прикосновению пары и двинуться в сторону леса. И я бы пошла за ними, но что-то мне подсказывает, что это их первое полнолуние вместе и мешать не стоит. В такие моменты между двумя людьми могут происходить самые удивительные вещи. Под полной луной заключаются союзы, оказывается вдета серьга, прокушен загривок с оставленной меткой, что чувствуют среди своих и множество очень приятных эмоций и впечатлений служат наградой. Под полной луной всё ощущается иначе. Другим. Насыщенным. Вкусным. Под полной луной мне сегодня придётся упиваться одиночеством. Сожалением. Жалостью к себе. Тоской по родному лесу. И обидой на Великую Мать, что словно поиздевавшись, выдала мне испорченный билет в будущее, которого я так не хотела. Забрала мой шанс на счастье или же сильно его отсрочила, пока не до конца понятно. Надежда теплится, что всё когда-то образуется. Возможно через несколько месяцев, когда дельта-гений выведет верную формулу, создаст разрушающее оковы зелье, которое вернёт мне контроль и ощущение свободы. Возможно у него не получится и тогда я окажусь обречена. Стану рабыней чужих желаний, инкубатором для великих Морин, прислугой трёх альф разом. Потеряю свою индивидуальность, покорно склоню голову, обрадую отца и может быть мать, смирюсь. — Лей, пожалуйста… — Тихий голос гаммы едва различим, она очень редко говорит со мной напрямую, вот так материализуясь перед лицом полупрозрачной фигурой. Белоснежной, в отличие от физического тела, что у неё чернее ночи. Её глаза горят мягким голубым свечением, розоватый нос выглядит забавно. Я, в самом деле, уже успела забыть то какой милой она передо мной может предстать, если того пожелает. Чёрная, с тёмными глазами, что отливают золотом, своим фантомным телом она противоположна тому, что в реальности и этим всегда удивляла. Я когда-то спрашивала об этом мать, мол, как так вышло, что в стае все чёрные, а Кайден отличается. Как так вышло, что превращаясь в волка я чёрная, а когда гамма хочет поговорить вот так лицом к лицу, её шерсть едва ли не светится, настолько выбелена, ослепительная как только выпавший снег. Как так вышло? Это нормально? Мать ответила, что нормально у тех, кто несёт в себе нечто особенное, ведь омеги когда-то выглядели именно так, но я гамма и это сложно объяснить. А ещё по её логике, в момент, когда я обрету пару, мы свяжем себя ритуально, и во мне будет кровь альфы, я могу стать сильнее и измениться. — Лей, прошу… умоляю, отпусти нас обеих. Гамма, что сильнее меня и может просто не спрашивать, не то чтобы молить, сейчас готова склонить голову перед моей волей и покориться решению. Я знаю чего она хочет. Что ей нужно. Очень-очень нужно. Но я боюсь, что волчица сорвётся и это будет пиздец. Вот так просто без приукрашивания. — Лей… Я не плохой человек, правда. Я не стою на своём просто из принципа. Но я очень боюсь ошибиться, понимая, что конкретно будет ценой совершённой роковой ошибки. Если он действительно чувствовал меня всё это время, то несколько месяцев или даже лет не решат ничего. Зато возможно его чёртовы братцы куда-то нырнут словно в прорубь и отстанут, отпуская мысль о триаде во главе стаи, как и о самке, что они обязаны разделить. Я не считаю гамму ноющей и слабой, глупой из-за вполне естественного желания, продиктованного инстинктами. Она уязвима, тоскует и нуждается, но я не могу её осудить, у меня не получается, как и согласиться с тем, что сейчас подходящее время чтобы с альфой сблизиться. — Лей, это нечестно. — Я знаю, — выдыхаю, снова сжимая в руках топ, чувствуя жжение, под опущенными веками. Смотреть на часть своего существа, на звериную суть, с глазами полными отчаяния самой луны — невыносимо. Мне нечего ей ответить. Я против того, чтобы она провела это полнолуние с ним. Она чувствует это без слов, тот протест, что вспыхивает у меня внутри. Лес сегодня ещё более шумный. Я едва успеваю сбросить свою одежду и перетечь в волчью форму, как замечаю сбоку мчащихся кошек, что кувыркаются по земле, порыкивают довольно, кусают друг друга за хвосты и бегут дальше. Существ вокруг много, я не пытаюсь к ним прибиться, но и не сторонюсь. Чувствуя магию этой земли, подобие единения с местом, позволяю себе наполниться этим за неимением чего-то родного. Среди скопления кошачьих, пусть их тут и не один вид, видя несколько редких форм, с забитыми лёгкими их смешавшимися слегка сладковатыми запахами, чувствую себя чужой. Я выделяюсь, отличаюсь, бросаюсь в глаза, привлекаю внимание и это мне не нравится, совсем не нравится, и как к такому в будущем привыкнуть, не понимаю. Остаётся лишь надеяться, что ситуация изменится. Иначе каждое полнолуние превратится в настоящее испытание на выносливость и не тела — разума, сердца, души. Среди скопления кошачьих слишком легко выделить характерный волчий мускус, ещё легче заметить его… Дональд будь он неладен снова идёт за мной по следу. Альфа бдит. И его бдительность почему-то именно сейчас не раздражает, а отзывается теплом внутри и понять это мои ощущения или обрадовавшейся гаммы, не получается. В полнолуние мы слишком плотно сливаемся воедино и без того в потрясающей гармонии существуя, именно в эти дни наш симбиоз идеален как никогда. Его взгляд как две капли жидкого золота, как поглощённое, персональное солнце. Крупный, до чего же он огромен в теле зверя, в сравнении с ним я миниатюрная волчица, хотя если судить по самкам в стае никогда не считала себя небольшой. Понятное дело, что альфы всегда крупнее и сильнее остальных членов стаи, а альфы правящей семьи, наследники в особенности. Что чистота крови не просто так почитается, именно благодаря ей получаются вот такие превосходные особи, что одним лишь своим видом вызывают восхищение и страх одновременно. Но одно дело знать, что этот альфа твой будущий вожак, а совершенно другое, что он выбран тебе Великой Матерью и это сейчас основополагающее для гаммы. Его взгляд приказывает приблизиться — потому что сам он расстояние не сократит. А я панически бьюсь на задворках сознания, пытаясь докричаться до волчицы, что поддаваясь первобытному инстинкту — делает к нему свой первый шаг, отказываясь откликаться на протест с моей стороны. Дон смотрит, присев в ожидании. Демонстративность, что у человека, что у альфы узнаваема на все сто процентов из ста. Им обоим нужно, чтобы мы с гаммой стекли в ноги и покорились. Тот самый случай когда без давления — продавливается до необходимого состояния. Не ломая — ломаешь. Потрясающее влияние связи. Просто превосходная по своей силе власть, что дарована ему самой природой. И не воспротивиться, гамма не способна. Ещё недавно волчица умоляла меня. Теперь готова молить я. Только она не слышит, опьянённая ожиданием альфы, магией, что циркулирует потоками вокруг, особой атмосферой в воздухе, воздействующей луной и нуждой, гамма ступает к нему, сокращая расстояние. Спасибо, что хотя бы не мчится со всех ног, не начинает судорожно вылизывать его лапы, не поскуливает, умоляя пометить и сделать своей. Он пахнет одуряюще прекрасно. Я даю себе несколько минут концентрированного кайфа, чтобы захлебнуться удовольствием, когда волчица подходит к альфе и тянет рядом с ним воздух, глядя снизу вверх и купаясь в мерцающем золоте налившихся силой глаз. Он внимательный, спокойный, мощный. Кажется что вибрирует, вбирая в себя магию, наполняется ей, подсвечиваясь изнутри. Красивый, очень красивый зверь, идеальный экземпляр нашего вида, хоть на чёртову выставку, чтобы хвастаться перед остальными. Его близость особенная. То как трётся волчица о мощную шею, слыша тихий грудной рокот огромного зверя, что позволяет ей ласкаться, при этом выражая очень сдержанно взаимность и удовольствие от контакта. Альфа горделив. Показателен. Однако чувствуя мазок языком по челюсти, поворачивается к своей волчице и награждает тем же. Шершаво и горячо, с красноречивым рычанием, которое действует на гамму сумасшедше — не меньше, он ломает её волю окончательно. Кошки давно успели убежать подальше. Вокруг нас лес почти опустел. Амазонка огромна, нет смысла отираться близ поселения, а мы замерли в самом начале и не отлипнуть. Кошки сбежали и меня начинает действительно пугать стремительность развивающегося контакта. Гамма подставляется под обнюхивающую морду альфы, что лижет её шею, покусывает за ухо, тыкается крупной мордой и рычит, а я понимаю к чему всё идёт и мне это не нравится. Не нравится. Нет… Великая Мать, нет. Не сейчас, не так, не надо насильно меня склонять и привязывать, не надо давить, это несправедливо, что у меня нет права голоса, что гамма начинает игнорировать, что ей становится всё равно, пока рядом пара и он хочет её себе. Нет-нет-нет… Нет! Пожалуйста. Я не готова. Для этого очень рано, это безумно поспешно и травмирующе. Я не хочу. Не хочу! Но волчица склоняет голову, подставляя ему свой загривок, волчица прогибается под крупного волка, что накрывает её собой, пока я в панике бьюсь как в чёртову стену, волчица поскуливает от радости, переизбытка магии вокруг и захвативших её в водоворот чувств. Альфа рядом, альфа её выбирает, альфа хочет стать ещё ближе — и важнее этого для глупого зверя ничего нет. Гамму не волнуют противоречия, у неё нет страха перед перспективой быть сразу с тремя, она видит лишь свою пару и хочет быть с ним. Остальное разрешимо. Катастрофы не случилось. Пока её альфа рядом, важнее ничего другого просто не может быть. Нет… Ну, нет же, прошу! Истерика. Даже не просто истерика, это ужас, что захватывает меня, пока я пытаюсь до неё докричаться, но стоит лишь крупному члену внутрь проникнуть, с этим красноречивым волчьим рычанием, как я захожусь рыданиями, потому что от её удовольствия мне дурно. Плохо и хорошо одновременно. Всё воспринимается другим в этой форме. Всё воспринимается острее и значимее. Всё уничтожающе правильно для гаммы. Но неправильно для меня. Нет смысла останавливать, нет смысла больше вопить, я просто сломлена, в абсолютном шоке дрожу на грани сознания, мечтая никогда больше в человеческом теле ему не попадаться на глаза. Он хотел приручить? Что же, вот его покорная гамма, но я отказываюсь быть ей. Я не хочу этого. Это не наш выбор, это выбор только её в данный момент. Она просто то ли хитростью, то ли наивностью, то ли инстинктивно переломила ход событий и задвинула моё сопротивление подальше. Размеренные толчки в её тело меня убивают. Исчезновение их без вязки, вызывает непонимание, но мне так дерьмово, что я не зацикливаюсь на этом ощущении. Горячая рука, что зарывается в шерсть на загривке, заставляет волчицу испуганно задрожать и начать обращение, пугливо сбегая из тела зверя и отдавая управление мне. Она это всё начала — теперь мне расхлёбывать последствия. Замечательно. Предел чёртовых мечтаний — оказаться голой под возбужденным альфой, что уже успел наградить лёгким, пока не метящим укусом мой загривок. Полный пиздец. Непроходимый. Глубокий. Абсолютный. — Лей… — низкий голос, тихий, заставляющий повернуться, ведь лежать лицом в землю не слишком удобно, помимо прочего ещё и глупо. Всё, что могло случиться, уже случилось. Не зря я боялась это полнолуние. Гамма дала слабину и уступила. Не совсем понятно, как Дональд умудрился альфу переломить и вернуть себе контроль, не позволив ему повязать волчицу и присвоить окончательно, но он это сделал. Повернувшись, сталкиваюсь с его тёмными глазами. Синева, с мелкими вкраплениями золотистых искр, рассматривает меня слишком внимательно. Он обострившийся весь в этот момент, не такой, каким я видела его ещё хотя бы утром. Выглядит измучено, глаза хаотично по моему лицу скользят, спускаются к шее, ноздри трепещут. Гамма была возбуждена и довольно сильно, её ощущения на меня наслаивались. На Дона — ощущения альфы и понятно, что вот так под полной луной, нагие и знающие, что друг другу предназначены — мы реагируем. Иначе не могло бы выйти. Я не хочу этого. Не хочу. Но когда он со стоном впивается в мои губы, властно проникая в рот языком, запуская пальцы в мои растрёпанные волосы, приподнимая голову над землёй, у меня сердце сбивается с ритма. Он очень вкусный, вообще не такой, каким представляла, намного мягче, чувственнее, с выверенным градусом страсти. Смакующий, так сладко мой язык обсасывает, вклинивая колено между ног, а после и вовсе оказываясь в их колыбели, что я не могу сдержать тихий стон в его влажные губы. Я не хочу этого. Видит Великая Мать, я не хочу, это поспешно, лишнее, но у меня нет сил сопротивляться. Истерично и в ужасе, панически крича волчице прекратить, кажется, потратила весь резерв. У меня овуляция, я давно не была ни с кем близка, над нами ярчайший диск луны и чёрт бы его побрал я не железная. Я не хочу этого, но я не могу иначе. Он целует так правильно, ни разу меня не касавшись до этого и не изучив, делает всё просто идеально, как будто всю жизнь выжидал этот момент, планировал до секунды. Или же мне так кажется, потому что как бы ни отрицала нашу связь, он — моя пара, лучше никого не будет, не предусмотрено? Он целует жадно, лижет мои губы, притирается всем своим раскалённым телом, гладит по шее, чуть сжимая пальцами, гладит по груди и рычит в мой рот, гладит по боку, по животу, по бедру, забрасывая мою ногу себе на поясницу, заставляя раскрыться сильнее и потереться в ответ. Я не хочу этого. Я не готова к лавине накрывших ощущений, к сбивающемуся с ритма сердцу, дрожащим рукам и ресницам. Не готова вздрагивать от каждого касания и стонать, запрокинув голову, словно в изломе, когда одним слитным, плавным, сильным движением он оказывается у меня внутри. Легкая боль, что сопровождается волной невыносимого удовольствия от наполненности. Я не ожидала, что уже настолько влажная для него и это уничтожает меня окончательно. Дрожь растекается по телу вместе с кайфом, слёзы срываются с ресниц, в груди нарастает рыдание. Я не хотела этого. Я в этом нуждалась, но не готова признать и эти глубокие, чувственные, неспешные толчки внутри, как дорога на плаху, где мне вскоре отрубят голову, забирая навсегда самодостаточность, свободу выбора и свободу как таковую. Это как чёртовы оковы, что сейчас смыкаются на моих лодыжках и запястьях. На горле, вместе с толстой цепью, что будет тянуться от руки хозяина ко мне. Мне хорошо, мне запретно хорошо, я гоню от себя эти ощущения, этот потусторонний, плавящий кости жар, что растёкся по телу, это наслаждение навязанное. Тело предаёт, телу нравится, разум же бьётся в истерике, он в агонии, его словно изнасиловали. И всё прекращается. Я не вижу ни мира, ни нависающего надо мной Дона, ни света полной луны, глаза застилают слёзы, они же срываются и стекают к вискам, затекают в уши. Стоит лишь ему из меня выйти, и откатиться в сторону, как я скручиваюсь в позу эмбриона и не в силах сдерживаться, начинаю в голос плакать. — Лейла… — его голос впервые звучит так осторожно, мягко, ласково, но меня это уже не остановит. Мне хочется отбиваться от его осмелевших рук, что не касались меня никогда раньше, но я не могу, словно в момент обессилев, когда притягивает к себе, заставляя оседлать его бедра. Прижимает, просто обнимая, а я задницей чувствую, что его возбуждение, так же как и моё сумело схлынуть. — Прости, малышка, я сорвался, — шепчет в мои волосы, а я реву как дура. — Я не хочу, — выдыхаю и дрожу, всхлипывая куда-то ему в шею, пока он гладит мой затылок, прижимая к своему телу. — Я знаю, — мне кажется, что в его голосе сквозит невысказанная, неозвученная вина. Мне кажется, что он и правда так долго держал себя в руках, что сорвался и теперь жалеет. Мне кажется, что виновата не его человеческая суть, а надменность альфы, что прогнул под себя гамму в два счета, а Дональда просто повело следом. Дон переломил его и вернул себе контроль, но от близости под полной луной, в смешавшемся запахе — не выдержал, сорвался. Не святой же. А я оправдываю. Не хочу, но оправдываю его и то, что вопреки всему Дон остановился — прибавляет ему пару тройку очков в карму, не меньше. Это вызывает уважение и действует намного больше, чем если бы мы вместе кончили, захлебнувшись друг другом до обморока. Оправдываю, потому что он несёт меня на ту самую поляну, где рядом с моими вещами — лежат его и от этого мне странно, от правильности, что ощущается в каждом совершённом им действии. Как опускает меня на ноги, но мягко придерживает, как заставляет поднять руки, глядя на него снизу вверх зарёванной и опухшей, пока аккуратно одевает меня, натягивая свою свободную футболку. Как присаживается на корточки, приподнимая за стопы мои ноги одну за другой, отряхивая от листьев и мелких крупинок песка, слишком, чрезмерно осторожно ведя руками от лодыжек до бёдер, чтобы я почувствовала себя лучше в тонком белье. А следом шорты, застегивает и молнию и пуговицу. Поправляет. Смахивает с бедра песчинки, оглаживает невесомо кончиками пальцев, вставая в полный рост и начав доставать из моих волос мусор, что туда попал, пока я валялась на земле под ним. Он заботится, пока я смотрю на него и чувствую, как по щекам снова стекают слёзы. Всё неправильно. Всё чертовски неправильно и не только сегодня, а вообще. Быть может он и в самом деле хороший и стал бы прекрасным мужем, отцом, главой семьи, но у него есть два брата и амбициозный, авторитетный отец, а ещё Дональд альфа, который родился в их роду с синими глазами, что всегда означало — будущий правитель. Он вождь, и неважно, что официально им пока что не стал, эта истина неоспорима. На нём лежат обязательства, ответственность и как бы Дон не хотел простого счастья с тем, кого любишь, в первую очередь будет вынужден думать о стае, а потом уже об остальном. Я смотрю, как он надевает свободные спортивные штаны, как в разы менее деликатен с тканью, чем это было в моём случае. Как засовывает топ на бретелях себе в карман, ерошит нервно волосы, секундно встречаясь со мной взглядом, а я понимаю, что он растерян не меньше меня, просто держится намного лучше и не показывает собственную нестабильность. И я могла бы дойти сама до бунгало, он не обязан возиться со мной как с капризным ребёнком, но когда подхватывает на руки, прижимая к своей горячей обнажённой груди, прижимаю голову к его шее, которую оплетаю руками и позволяю себе замереть. Совместная охота? Впервые моё полнолуние проходит без неё. Впервые во время охоты я оказалась той самой жертвой. Загнанной и практически съеденной. Костер и трапеза вместе с членами стаи? Впервые я сижу на небольшой кухне чёрт знает где, едва ли не на краю мира и пью прохладный травяной чай, сжимая кружку непослушными пальцами, всё ещё в длинной ярко-жёлтой футболке, которая пахнет альфой и не чувствую голода, только сумбур, что заполняет меня изнутри. Ведь я бежала от него так давно и старательно, а теперь слыша звук биения его сердца через тонкую стену, чувствую себя в безопасности. Сон, после удовлетворения охотой и событиями, произошедшими за ночь? Нет, я ложусь непозволительно рано, пока практически каждое существо в Тапанахони бегает по лесу, а после они все вместе продолжат эту ночь или огромными кострами и хвалой Великой Матери, лакомясь словленной дичью. Или в объятиях друг друга под полной луной. Ложусь в постель, словно не оборотень и не испытываю прилива сил, как и нужду быть в лесу вместе со всеми, а просто слабый человек. А гамма виновато молчит, также виновато на меня смотрит, но не спорит и не уговаривает. Ни в чём не убеждает и больше не просит. И лёжа в кровати. В одиночестве. Снова глядя на пляшущие по стенам и потолку тени внезапно даже не пытаюсь гнать мысль о том, что остаться вместе с Доном и просто побыть рядом, молча и без касаний — неразделёнными чёртовой стеной — мне бы хотелось. Просто почувствовать его силу, осознавая, что шокирующие мгновения между нами, что-то глубоко во мне изменили. Я увидела его другим. Я другим его внезапно узнала. И это оказалось в разы более привлекательно, чем образ, нарисованный в моей голове, что сегодня осыпался, превратившись в труху. Я ошибалась на его счёт, верно, но он все ещё один из троих братьев, которым меня хотели отдать, а я всё ещё против таких перспектив.