Нейромедиатором по струнам души

Лейла

— Не убегай от меня, я ведь хищник, этим ты лишь разжигаешь во мне охотничий азарт и желание нагнать, прогнуть и подчинить. Пока ты бежишь, Лейла, я буду идти по твоему следу. Моя жизнь становится похожа на цирк. Незапланированное выступление кочующих с места на место артистов. Которым платят недостаточно хорошо, чтобы можно было комфортно существовать, но ради искусства и ощущения свободы, они всё равно несут свой крест, продолжая нелёгкий путь. Или же им действительно нравится бездельничать и прожигать бесцельно свою жизнь. И мне не за что их осудить, по сути — сбежав — я сделала тоже самое — перечеркнула перспективы, сепарировалась от семьи, уничтожила возможность закрепиться в стае. Предала — если говорить громко. Струсила — если начистоту. Мелькающие незнакомые лица, непривычно-пёстрые краски, скопление множества разномастных существ и их яркие глаза, оценивающие осязаемые взгляды и шёпот, бесконечно громкий шёпот вокруг вместе с оценкой — способны свести с ума. Я привыкла к тому, что ценна, что особенная и желанна, что меня будет ценой своей жизни защищать каждый волк в стае, что царит единство и уважение, сплочённость, пусть и не без внутренних проблем. Я привыкла к чётким правилам, сдержанности во многом, вместо кричащей откровенности и расслабленности. В Сквамише было спокойно. Цвета приглушённые, нейтральные, природа сочная, сдержанная. Лес гордый, мощный, тёмный и влекущий в себя. В Сквамише не бесцветно, но в сравнении с тропическим лесом, где я волей судьбы оказываюсь, там будто никогда не было солнца, что обжигает, а воздух не раскалялся до состояния пара, насилуя лёгкие и выкачивая из них кислород. В Сквамише было комфортно. Во многом просто идеально. Канадский климат, привычные тропы для охоты, само ощущение места и его магия вызывали восторг. Пусть частенько было достаточно пасмурно, всё окрашивалось в серые тона и нагоняло депрессивность, Суринам с его чёртовым пеклом проигрывает по всем фронтам. Мне не нравится здесь. Кожа постоянно липкая, то от тропических ливней, что регулярны и внезапны. То от пота, потому что моё тело не привыкло к таким высоким температурам и адаптироваться за пару тройку дней не выходит. Мне дискомфортно. Просторное бунгало, в котором остаюсь одна — клетка без дверей и окон. Сквозняк, гоняющий кисеи и шторы, перманентно скользящий по моему телу, даже в ночи ласкающий против воли — вызывает раздражение. Шум леса поблизости. Чужого леса, что словно постоянно об этом напоминает и волчица в напряжении, ощетинившись и наготове не даёт нам обеим покоя. Волчица хочет домой. Работа в Тапанахони кипит и совершенно не так как было у нас в коммуне — намного активнее, быть может потому что здесь проживает не пара сотен существ, а более десятка тысяч. Этот контраст выбивает меня из колеи. А слова вожака о том, что нам тоже подыщут возможность принести пользу поселению — шокируют. Я не работала ни одного дня за всю свою жизнь. Дела по дому, готовка или охота — другое. Меня никогда не заставляли искать себе место, чтобы приносить домой деньги, само собой подразумевало, что есть глава в семье и это его забота. Сразу главой становился отец — после пара. Но не здесь. В Тапанахони работают все, чтобы в коммуне всего было в избытке и они не зависели от людей даже минимально. Одежда шьётся, недостающие овощи выращиваются, добывается и обрабатывается мясо, варится мыло и многое-многое другое. Одни занимаются вещами и пропитанием, другие улучшением жилищных условий. Есть более респектабельные бунгало, обустроенные дома с современными кухнями и ванными комнатами. Есть просто крыша над головой, где представители других видов спят на соломенной подкладке или вообще на земле, чтобы быть ближе к природе и чувствовать себя комфортно. В Тапанахони очень контрастная прослойка. Ровно настолько же разнятся нужды. Но вовлечены все. Вообще все. Я вижу девушек, что несут на голове огромные глиняные кувшины, с улыбкой глядя на остальных, после того как выдоили рогатую скотину. Вижу несущую связку фруктов, совсем хрупкую ягуаршу, а на её руках напряжённые вздувшиеся вены. Вижу обрабатывающую шкуру животного тигрицу, что встречает мой взгляд, сверкнув яркими жёлтыми глазами, расплывается в клыкастой ухмылке, а меня это коробит. Гаммы как и когда-то давно омеги — не работают. Стоя наверху иерархической лестницы стаи они ценнейшее украшение, почитаемые будущие матери чистокровного сильного потомства. Гаммы — хранят очаг, стоят за плечом своего альфы, ведь с бетой или не приведи Великая Мать рецессивным, никто из сильных волчиц не свяжется. Гаммы пользуются своим положением, особой ценностью и вниманием, но точно не впахивают на полях или не сидят у ткацких станков круглые сутки. Волчицы, в сравнение с оборотнями других видов, разбалованы и в чём-то изнежены, но мне нравилось это, пусть я и была наслышана о других реалиях. И теперь, когда сталкиваюсь с этой новой реальностью, шокирована до глубины души. А гамма внутри недовольно поскуливает, ей ещё сложнее чем мне. Среди оборотней вообще нет этого самого рвения заработать все деньги мира. Скорее необходимый минимум, чтобы была возможность иметь средства сотовой связи, одежду и еду. Иногда приобретались подержанные машины или мотоциклы. Для нас привычнее не зацикливаться на подобном, мы так приучены, нас в этом растили, это прививали с пелёнок. Редко кто хотел баловать себя благами людского мира: косметикой, уходовыми средствами, красивой одежды из достойных дорогих тканей распиаренных брендов. В лесу натягивать на себя Луи Витон или Баленсиагу — а не первое что попадется под руку и в случае чего будет не жаль разорвать в клочья — глупость. Волки точно не те, кто следят за веяниями моды, ведь нередки резкие, незапланированные обращения, при которых сохранить даже дорогую вещь будет невозможно, та просто будет разодрана на лоскуты во время превращения в тело зверя и восстановлению уже не подлежит. Волки не гнались за респектабельными марками машин. Не стремились обвешиваться драгоценными металлами или редкими камнями. Полки не ломились от кружевного белья, а увидеть волчицу на тонкой шпильке можно намного реже, чем босой и обнаженной. Туфли — огромная редкость и скорее каприз, чтобы выделиться и порадовать свою человеческую часть сущности, но никак не вариант нормы. Удобство для оборотня важнее красоты, пусть никто и не выберет уродливую вещь — волчицы в стае бывают падки на украшения и бельё, цветочные ароматы и невесомые платья, которые приятно ласкают кожу и дарят ощущение лёгкости. Волчицы предпочитают изменять свои тела чем-то вроде татуировок или пирсинга. Привлекать к себе силой, цепкостью взгляда, запахом. Среди нас ценится совершенно другое — авторитет, незапятнанность и сила рода. Всё это — к счастью или же сожалению — есть у Дональда Морин. Только вопреки всему от него хочется сломя голову бежать. Бежать так быстро и не оглядываясь, чтобы сбивалось на хрип дыхание и становилось плевать на то, что нет лишней пары джинс как и средств, чтобы после купить замену. Бежать, в прыжке обращаясь зверем, петлять среди деревьев, чувствовать, как начинает учащаться пульс, а ветер свистит в ушах. Ветер, что вгоняет в лёгкие запах сильного альфы, который рвётся по следу, потому что в панике я провоцирую и ничего не могу с этим сделать. Запах, что наполняет моё тело, проникает глубже, словно не коснувшись физически, он уже сумел пометить и поиметь, присвоить против воли. Только вопреки тому, что он идеален в глазах многих, едва ли не каждого в стае, я не хочу его своим. Совершенно не трогает то, что у него почитаемая семья, правящая не одно поколение и Дона это тоже настигнет. Не впечатляет как факт, что он будущий вожак, мощный, задиристый и очень упрямый, что не слышит отказа, игнорирует запреты и сопротивление, когда видит желанную цель. Целью. Его целью. Я быть никогда не хотела, как раз наоборот мечтая из чёткого фокуса выпасть, но ему же не докажешь, он упорный и невыносимо бесит этим. Чем сильнее отталкиваешь, тем настырнее он становится в итоге. Дональд… одно лишь его имя для меня синоним одержимости. Семь букв, как дней в неделе, каждая из которых топит в себе, вынуждает замечать, вынуждает реагировать и испытывать отчаяние такое же сильное, как и приливы раздражения, ведь сколько бы ни твердила упорному альфе — он всё равно не прекращает давить. С ним на одной территории становится тесно и бежать хочется не в лес, бежать хочется уже из страны, потому что напор нарастает. Дональд — мощь бурлящей крови, которая заставляет подчиниться практически каждого, а те — как, например, Кайден — кто не опускают при его виде голову, а выпрямляются и бросают вызов, в конце концов либо ломаются, либо их ломают насильно. Морин порабощает, навязывая свою волю даже крепким чистокровным альфам, что говорить обо мне? С каждой неделей моей силы воли становится всё меньше и её уже не хватает, чтобы давать достаточно достойный отпор, какой бы строптивой я ни была всё это время. Стены — возведённые мной — рушатся. Барьеры истончаются, он крошит их словно песочные, преодолевая играючи. Дон настигает, напирает, захватывает территорию моих мыслей, притягивая взгляд и раз за разом напоминая: пока ты бежишь, Лейла, я буду идти по твоему следу. Только не бежать от него я не могу. Это сильнее меня и так было со старта. Ни Дэн, ни Денис никогда не вызывали внутри необъяснимый ураган из противоречий. При их виде не штормило, словно в кровь впрыснули опиум. При их присутствии не шалил пульс, не закладывало уши, не вело в сторону, а волчица не выла, словно изранена и не физически, а глубоко внутри. И я ведь не чувствую, что он моя пара. И привлекает меня гораздо сильнее Кай, да даже Стив, но точно не старший из братьев Морин. Однако реакция всегда бурная, всегда на разрыв, словно он токсин, который проникая в лёгкие — отравляет весь организм и последствия после необратимы. — Не убегай от меня, Лейла, я ведь хищник и буду на тебя охотиться как на самую желанную дичь. Не провоцируй. Но я сбежала. Мать помогла мне, отец одобрил решение, что было крайне неожиданно, ведь он всегда грезил выгодным браком и укреплением позиции в иерархии внутри стаи. И оказавшись в Суринаме, в стране где всё незнакомое, чужое и вызывающее отторжение, я вдруг снова вижу того, от кого готова была рвануть на другой материк, только бы больше не пересекаться и не чувствовать этой странной, необъяснимой бури в груди. — Не убегай, Лейла, у тебя всё равно не получится. Это транслируют его тёмные глаза, когда мы сталкиваемся в противостоянии взглядов, стоит лишь ему оказаться на территории Тапанахони и переступить порог моего бунгало, где теперь они с Уолтером тоже будут жить. Вожаку показалось логичным, чтобы члены бывшей стаи остановились рядом, места ведь более чем достаточно, а я давно их знаю, чтобы не бояться угроз. В конце концов гамм всегда берегли, вредить они точно не станут. И Дональд может утверждать всё что угодно, доказывать, что прилетел ради друга, только я чую в нём выкипающее изнутри превосходство без лишних слов, которых между нами и без того повисло множество и количество их лишь растет. В его синих глазах насмешка, словно и вправду, как бы далеко я не пыталась убежать, он рано или поздно сумеет настигнуть. В его глазах чертова жадность, что так пугает и начинает порабощать, а волчица внутренне вся сжимается от паники, проникаясь моими разобранными чувствами и отчаянием. — Не убегай… Шептал он однажды, находясь так близко, что смешивалось наше дыхание, а я вместо того чтобы протестующе зарычать или хотя бы пискнуть — оглушённо смотрела на него и впитывала эту отравленную запретную близость. Дон ни разу не касался меня, не пытался сковать сильными руками или вжать мощным телом в ближайший ствол дерева или стену. Только втягивал глубоко и пугающе шумно мой запах. Смаковал его, медленно облизываясь, выдыхал напротив с тихим рокочущим звуком, словно только лишь от этого он получал несравнимое ни с чем удовольствие, а я смотрела на него и не понимала: почему я? Когда вокруг так много желающих стать его парой, что можно даже не напрягаться, а наугад ткнуть пальцем — и мгновенно получить безропотно подчиняющуюся, покорную, идеальную спутницу. Дон при всём том, что преследовал, предупреждал, бросал громкие заявления и фразы, ни разу не принудил меня ни к чему, а других не подпускал, вредить не позволял, ограждал ото всех, кроме Стива и Кая. Дональд наблюдал. Воистину хитрый хищник, который готов выжидать, чтобы после получить жертву практически без усилий. Только жертвой для него я не хотела и не хочу быть. — Не надо, Лей, просто прими это и остановись. Последнее, что он сказал мне, когда дал понять, что знает о моём плане побега. Смотрел пронзительно, останавливаясь в дюйме от моих губ, почти задевая, но только почти — он никогда не переступал черту, ни разу не сорвался, а ведь одной лишь Великой Матери известно к чему бы это могло привести. Как бы я не возмущалась, как бы не сопротивлялась, как бы не протестовала, стоило немного надавить и меня бы сломало. Пугающая истина, на принятие которой ушло безумно много времени и не в последнюю очередь потому, что Кайден запечатлелся на мужчине, а я оказалась вновь в одиночестве, а значит доступнее для него… чёртового будущего вожака моей стаи. И вот он напротив, засунув руки в карманы свободных спортивных штанов, что перехватывают широкими резинками лодыжки, сидят на его теле чересчур низко и это сводит с ума. В простой футболке, тончайшей, едва ли не прозрачной и с этим его настолько многослойным и тяжёлым запахом, что хочется прекратить навсегда дышать, потому что невыносимо. От него то ли ведёт от удовольствия, то ли от перенасыщения подташнивает. Стоит с сумкой с вещами, молча выслушивает слова блядского вампира, что вещает мне и Лиаму о том, что Дональд и Уолтер пробудут с нами несколько недель, чтобы помочь Стиву с неожиданно возникшей проблемой, а у меня реальность рябит и ноги слабее становятся. Я землю перестаю чувствовать, и без того тону в тщетных попытках смириться с тем, что отныне тропики — мой дом, теперь ещё и придётся снова себя стабилизировать и… бежать от него. Бежать, только куда, нет ни единой мысли, потому что этот лес мне незнаком, а глаза Дональда мерцают предупреждением. — Не убегай, Лейла, мне придется тебя настигнуть. Не убегать от него я не могу. Это происходит само собой, ноги несут меня в сторону зарослей, найденная почти сразу же небольшая поляна, становится условно моим местом, крошечным островком спокойствия, куда я приходила все эти дни по ночам, чтобы прочувствовать новый лес, познакомиться с ним, привыкнуть к тому насколько здесь насыщенный множеством незнакомых запахов воздух. Амазонка горячая, дикая и непокорённая, как строптивая самодостаточная женщина и потому сила места ощущается совершенно не такой, каким был Канадский лес. Я приходила в надежде сродниться, чтобы понять, смогу ли прижиться и стать своей. Начав понемногу знакомиться с населяющими коммуну существами, учить местный диалект, спрашивая о незнакомых словах, запоминая значения. Это сложно, отчасти больно и причиняет сильный дискомфорт. Я скучаю по дому, по семье и по родному лесу, но готова была попытаться всё изменить, чтобы иметь шанс выбрать собственную судьбу, а не чужой воле подчиняться. Но он здесь. И это как разверзнувшаяся пропасть, что начинает меня всасывать, наплевав на сопротивление и нежелание что-либо с ней иметь. Он здесь, удаляясь вглубь леса, я слышу шаги за спиной, чувствую этот знакомый зуд в затылке от пристального тяжёлого взгляда, который метит собой. — Не убегай, Лейла, — доносится с порывом ветра. Но я не могу не бежать. Треск ткани, новые джинсовые шорты и майка на тонких бретелях — разлетаются на лоскуты, когда поддавшись панике — снова оказываюсь в теле волчицы, с неудовольствием отмечая, что делать это начала всё чаще, а ведь раньше не стремилась быть зверем без веской причины, чтобы сохранить человеческое тело на более долгий срок. Треск ткани — трещат вместе с нитками мои сдавшие нервы, я плохо знаю это место и глупо бежать куда-то вглубь — велик шанс заблудиться, а Амазонка слишком огромна, чтобы в одиночку путь после найти. Паника не помощница, она лишь сбивает, а понимание, что он за спиной, гонит вперёд, отрубая у меня возможность мыслить разумно. Внутри лишь инстинкты, что вопят словно сирена — беги, он опасен, не физически — ментально и если догонит — поработит. Если догонит, я этого не выдержу, а прощаться со свободой не хочу, не могу себе позволить. Он говорит — не беги, но ведь преследует не только для себя, заполучив — Дон отдаст меня ещё и собственным братьям, сделав волчицей сразу троих, что омерзительно даже в мыслях, в реальности — полный пиздец. Я быстрая, плевать, что он сильнее. Во мне тоже чистая кровь, пусть семья никогда и не правила. И потому набирать скорость удаётся легко, хоть и понимаю — что стоит лишь ему напрячься — вскоре настигнет. Но я бегу. Я не могу не бежать от него. Волчица хочет скулить, мышцы наливаются силой, магия этого удивительного, но чужого места, перетекает в меня. Что-то горячее, словно солидарность от женщины, вибрирует под кожей, колышется в шерсти вместе с потоками тёплого ветра. Лапы пружинят, крики птиц и мелких животных отвлекают, рассеивая внимание. Я не знаю куда конкретно рвусь, кажется неподалеку был небольшой водопад, кажется я там уже была однажды, кажется местность чересчур однотипна и найти бы после обратно путь, если удастся оторваться. Внутри всё сжимается, сотни микроскопических пружин в моих гудящих венах, под шум крови в ушах, создают максимальное напряжение и кажется, что скоро я просто не выдержу — пружины выстрелят и прошьют сосуды насквозь — затапливая меня болью, что будет пульсировать алым. Мир сливается, тонкая магическая сетка расчерчивает чёткий фокус. Я моргаю, в панике осматриваясь по сторонам, пытаясь понять, где лучшее место для того чтобы скрыться. Волчица в идеальном со мной симбиозе вторит, но словно не в полную силу. Волчица в сомнениях, гамма устала никому не принадлежать, для неё дико сторониться сильного альфы, пусть и пугает быть принадлежащей сразу троим. Гамма меня понимает просто прекрасно, в продолжительных диалогах, делясь своим видением и мыслями — мы давным-давно обе поняли чего в идеале желаем достичь и это точно не брак с троицей, что в будущем будет стоять во главе родной стаи. Нам нужен сильный альфа, который будет владеть, присваивать, беречь и впадать в ярость от одной лишь мысли с кем-то нас разделить. Нам нужна жадность волчья, собственничество на грани, чтобы гореть так ярко в объятиях лишь одного, что хотелось зажигать удовольствием звёзды на тёмном ночном небе, под яркой луной. Не троим. Не тем, кто будет править. А значит и не ему. Волчице плохо. Отвергнутая волком Кая, она почти смирилась с тем, что придётся подождать, однако проснулась надежда, что вдали от дома откликнется нутром Стив. Только здесь поджидало очередное потрясение, которое тяжело принять, но выбора никто не оставил. Мы не успели добраться до Суринама, как на меня обрушилась новость о том, что сидя и поддерживая разговор об однополых связях, весь из себя внимательный и понимающий, он оказался одним из них. Более того, Кайден хотя бы связан с волком, пусть и рецессивным. Пара же Стива вампир… Волчице плохо, но она никогда не выступала против меня, покорная, пусть и сильная, она проникается чужой болью и способна сопереживать больше моей человеческой части. В смятении от чувств, которых не должно быть, мечущаяся от ощущений, она продолжает бежать, а реальность вибрирует потоками магии. — Не беги от меня, Лейла, это бесполезно. И он прав, километры за спиной не дадут соврать о том, что я действительно пыталась, но теперь разговора будет не избежать, когда Дональд всё же меня настигает — вырастая передо мной и заставляя остановиться и опустив голову, зарычать. Его сила давит, мощная аура пригибает к земле, альфа не потерпит такого откровенного сопротивления и неподчинения. Альфа смотрит, выпрямившись в полный рост, темнотой взгляда полуночного неба. Альфа мной недоволен и мне должно быть плевать, но это внезапно проникает в меня как стылая вода, заполняет лёгкие и заставляет задыхаться. Гамма замирает, отравленный воздух, смешавшийся с запахом феромонов стоящего так близко, захватывает территорию внутри. Ему не нужно ничего озвучивать, он даже не рычит, спокойный и собранный позволяет мне сгибаться, словно прострелило насквозь. Гамма начинает скулить, лапы дрожат, земля оказывается перед носом, которым она упирается в сухую почву и листья, желая забить лёгкие чем угодно, да хоть пылью, только бы не чувствовать то, что ломает изнутри, выкручивает, жгутами сплетает напряженные жилы. Гамма шокирована, внутри панически бьётся каждое новое ощущение. Он не мог это подстроить, но происходящее выглядит намеренно совершенным насилием. И это жестоко — вот так приехать и обрушить на нас двоих то, что навсегда изменит жизнь. Дональд больше не сможет меня ни с кем делить, даже если его заставят, связь не позволит. А я шокировано вместе с волчицей поднимаю глаза, раздавленная тем, что не чувствовала его ни разу так сильно, не догадывалась о том, что на самом деле мы пара. Альфа давно меня выбрал, только сейчас я это наконец ощутила. Но радости от осознания нет. Паника внутри лишь сильнее. Я боюсь этого. Я подчиняться не хочу. Я с ним быть не готова. Гамма сдается, гамма сбегает от альфы, гамма заставляет меня вернуться в человеческое тело, буквально выталкивает, чтобы скрыться от мощи стоящего напротив. Он прогибает её. Вынуждает подчиниться. Она уже сдалась и понимает это, она против Великой Матери не пойдёт, но и с моим упрямством спорить не станет. Гамма мягче моей человеческой сути, гамма — чистые инстинкты и желание принадлежности, здесь не про гордость, гордой она способна быть с кем угодно, кроме выбранной природой пары. — Что это значит? — Когда всё равно — ты не стесняешься своей наготы, тебя это просто не трогает. В стае каждый видел друг друга голым, это слишком естественный процесс, чтобы на нём заострять внимание. Каждое полнолуние мы превращаемся рядом, мчимся, загоняя лося или оленя, а после нагие несём свою добычу к общему костру в поселении. Нет ничего предосудительного в обнажённом теле, некоторые спокойно занимаются сексом перед остальными, особенно в период гона и никто никогда за подобное не осудит, всё же мы на две трети звери, для них это вариант нормы. Но когда я оказываюсь беззащитно голой перед ним, после того как гамма сбегает в покой подсознания, мне хочется неожиданно прикрыться и на него же — такого же бесстыже обнаженного — не смотреть. — Ты ведь чувствуешь меня, Лейла, — спокойствие его голоса, низкий грудной голос, что проникает в меня с дрожью, вжимает в шершавый ствол дерева, на который я беспомощно облокачиваюсь. Рука взметается сама собой, прикрывая грудь. Пальцы ложатся на соски, в которых маленькие аккуратные штанги и прикосновение к собственной груди вызывает мурашки, потому что он опускает глаза, видя этот непривычный для самок жест. Обычно все стремятся себя выставить, даже имея пару, а альфа или бета, кому как повезет, гордится красотой своей волчицы, ему нравится, что другие считают её такой же соблазнительной и прекрасной, при том, что она принадлежит лишь ему. Волки собственники, ревнивые и жесткие, когда дело касается физического контакта или малейших поползновений, но никогда не запретят другому смотреть. Скорее намеренно выставят. Оттого и так много сношений на всеобщее обозрение происходит в особенности под светом полной луны. Присвоить прилюдно — наивысшее наслаждение и демонстрация силы в том числе. Но я не хочу, чтобы он ласкал моё тело взглядом, как делал это неоднократно. Ни единого раза не коснувшись даже кончиком пальца, он бесцеремонно исследовал меня своими тёмными глазами, словно я давным-давно принадлежу лишь ему одному. Я не хочу, чтобы он каждый дюйм обводил, не хочу следить за тем как трепещут длинные ресницы, как расширяются ноздри, пока он втягивает запах моего вспотевшего тела, как рассматривает мелкие капельки влаги на коже. Я не хочу, но я никуда не могу от него деться в очередной раз. — Как такое возможно? — Непонимание наряду с паникой циркулирует внутри. Непонимание в моих раскалённых венах. Непониманием наливаются глаза. Вопрос сформулирован неверно. Вернее было бы спросить: почему я не чувствовала тебя раньше? Мы ведь росли вместе, плевать, что он старше. Мы ведь бок о бок ни одно полнолуние по лесу мчались. Мы ведь сталкивались так часто, а я убегала, потому что пугали ощущения внутри, но осознания той самой пресловутой идеальной для меня пары не было никогда. — Смерть шамана многое изменила, — бесит то как он разговаривает со мной, словно я одичавшая и могу на него броситься, чтобы разодрать острыми когтями обострившееся, внимательное лицо. Бесит его уравновешенность, когда они сталкивались с Кайденом, он превращался в рычащее чудовище, что стремится разорвать на части соперника. И я не хочу думать о том, что потому он и ненавидит так ярко и откровенно Блэка, что тот был со мной. — Насильственная смерть, внезапная, не позволившая укрепить произнесённые им заклятия кровью рода. Недобровольно переданная сила в руки наследника, оголила и откатила, в том числе, проведённые ритуалы. — Курук… но?.. — Правящая семья, альфа, в чьи руки перейдёт власть, не имеет права выбирать себе пару сердцем. Волку всё равно на то, что править должны лишь чистокровные, если он сделает выбор в сторону рецессивной волчицы это может обречь мощный род на угасание. Испокон веков глава семьи накладывает подобное заклятие на своего старшего сына, чтобы после диктовать собственные правила и побуждать его склонить свой рациональный выбор в сторону той, что даст сильное потомство и не разбавит мощную кровь. Проблема в том, что мой отец пожелал во главе стаи — после себя — оставить троих, а значит помимо того, что ослепил меня, заставляя альфу игнорировать пару, так ещё и привязал ко мне братьев. Прикрытые тылы. Хитрость вожака, что привык над всем держать контроль. Чья-то игра, что своим вмешательством все перевернула с ног на голову. Не умри Курук, я бы не подтвердил свою догадку о том, что ты моя пара. Не умри он — ты бы не почувствовала меня. Не умри он — не прозрей мои братья, что наконец-то осознали, что тяга к тебе, всего лишь последствия их привязки ко мне, а значит все чувства рассеивались между тремя сразу, но принадлежали всегда только мне одному. — Я не хочу этого, — как бы логично он не звучал. Я не хочу. Да, Сквамиш — мой дом, там мой родной лес и здесь — в Тапанахони мне не место, я просто сойду с ума от одиночества. Но броситься в объятия Дональда вот так со старта и признать? Нет. Меня пугает перспектива. Меня пугает то, что воронкой закручивается внутри. Я не хочу. Я не могу. — Я знаю. И на его слова зарычать бы, но я прикусываю губу, на которую он смотрит, но чёрт бы его побрал не делает снова совсем ничего, просто стоит на расстоянии полуметра и забивает мои лёгкие своим концентрированным запахом. А я пытаюсь не рассматривать, но все равно отмечаю его поблёскивающую влажную кожу, гладкую грудь, тонкую цепочку, что выжила после обращения в зверя, рассчитанная по размеру просто идеально. Я не пытаюсь рассматривать и хочется застонать побеждённо, потому что меня ведёт от его близости, гамма скулит внутри, гамма начинает скрестись болезненно, она чувствует его, она опечалена моим сопротивлением, она не готова бороться с Великой Матерью. Я знаю, что Кай не рассказал мне всё, что многое опустил, но о том, что Лиам — гений, который на многое способен и уже изобрёл зелье, что может спровоцировать запечатление и оказывается им хотела воспользоваться Эмили — откровенно говорит. Как и то, что Кристиан — вампир, пара Бушара, желает чтобы рецессивный изобрёл зелье, способное связь с парой разрушить. И стоя напротив Дона, видя в его тёмных глазах золотистые всполохи магии, я вдруг наполняюсь надеждой, что если чёртов гений сумеет это зелье изобрести, то я спасусь от перспективы стать навсегда заложницей Морин. Что я выбью себе свободу, не стану подчиняться его воле, а сделаю выбор сама, без чьего-либо вмешательства и вероятности стать подстилкой для троих, от них же рожать как плодоносящая матка для правящей семьи. Если Сильвиан хотел сыновьями руководить, он снова найдёт возможность их контролировать, а значит навязать свою волю. А против него никому из них не пойти. Даже Дональду, как бы сильно он меня не хотел. — Тогда отвали, Морин, просто, Великая Мать, отвали от меня уже, — рычание срывается с пересохших губ. Я прошу его свалить подальше, противореча желанию пульсирующему внутри и отчаянной злости, что вот так раз за разом приближаясь, он не преодолевает оставшийся дюйм. Не переступает черту. — Не беги от меня, Лейла, иначе мне придется пуститься в погоню. Кажется я сотню раз это тебе говорил, — самоуверенный, с золотом прошившим синеву глаз, с удлинившимися клыками и кривой ухмылкой, что хочется кровью с его лица стереть. — Но ты продолжаешь бежать, волчица, — тише добавляет, намекая, что во всём этом львиная доля моей вины. И мне бы поспорить, мне бы возмутиться, только это бессмысленно, его правота очевидна. Увы. Уолтер оказывается поблизости неожиданно. Я так увлеклась стоящим рядом, что не почувствовала старшего Бушара и когда Дон делает жест пальцами, словно просит что-то ему дать, а следом в его руке оказывается длинная мужская футболка, понимаю что к чему. Забота, о которой я не просила. Внимание к тому, как я зажата, стоя перед ним обнажённой. Попытка подарить мне чуть больше комфорта, когда закрывает собой и я вижу лишь его спину, пока натягиваю терпко пахнущую альфой ткань. Ему плевать на свою наготу. Не плевать мне и он это видит, поэтому пользуется возможностью, чтобы помочь и когда я нервно огибаю его, слегка задев плечом — не останавливает и следом не срывается, пусть я и чувствую его пристальный взгляд мне между лопаток. Снова бегу. Только теперь он не идёт по следу, зная, что всё равно мы столкнемся на одной территории, нам ведь вместе несколько недель жить, пока решается проблема со Стивом. И видит Великая Мать я ещё не раз захочу его прибить, так и не сумев себе признаться, что среди смешавшихся внутри противоречивых чувств, есть почти неуместное удовольствие от того… что несмотря на то, что я убежала — он снова меня нашёл, продолжая упрямо, настойчиво по следу идти. *** Меня баловали, всегда баловали, как единственного ребенка. Какими бы ни были высокими стандарты, ожидания и выставленная планка, за ошибки никто не наказывал, в строгости не держал, как и не травили запретами, никаких ограничений даже в мелочах. Меня баловали кажется все вокруг. Баловали красивой одеждой, если мне того хотелось. Достаточно дорогими — по нашим меркам — украшениями, пусть я и теряла их часто, особенно после обращения. Баловали вниманием, комплиментами, уважением. Меня баловали… словами о том насколько невероятной красоты мои полные губы и огромные тёмные глаза, как блестят и переливаются жидким шёлком длинные волосы, как сияет золото смуглой кожи, а запах пьянит. Баловали и возможно потому сделали требовательной и капризной, ведь когда тебя приподнимают над землёй, чтобы твои ноги не касались ни травы, ни пыли, ты привыкаешь смотреть свысока и забываешь каково это пачкать стопы и ощущение твёрдой почвы… теряешь. Суринам — другой мир. Неизведанный, чужой, яркий и шумный. И впечатление о нём довольно смешанное. С одной стороны здесь есть действительно красивые места, дикая природа манит своей нетронутостью и естественностью, солнце ласкает кожу, листва сочная, запахи насыщенные, животные любопытные и идущие на контакт. Я встречаю редких существ, с которыми не сталкивалась ранее. С удивлением отмечаю, что кошки превращаются дольше волков, даже не самая сильная бета в нашей стае перетекала в форму зверя значительно быстрее, в сравнении с крупным тигром или гибким ягуаром, коих тут огромное количество. Я с не меньшим удивлением, даже шоком наблюдаю за множеством межвидовых союзов, которые при всём этом крайне редко стандартно состоят из всего лишь двоих. Суринам веет духом свободы и гармонии. Им словно совершенно всё равно на то, что происходит за границей коммуны, какие там правят законы. Им не нужны рамки, разве что для того, чтобы переступить, расширить, стереть или нарушить. Я всматриваюсь в расслабленные лица, в лёгкость, с которой они идут вперёд, не ограничивая себя в мелких капризах и отмечаю, что мне подобное не близко. Совсем. Привыкшая к тому, что в месте — где я родилась и выросла — есть довольно суровые законы, за нарушение которых можно поплатиться жизнью, смотреть на тех, кто не считая чем-то зазорным их нарушает — очень странно. В том числе видеть демонстративность чувств не только Кайдена, к чьей паре я нехотя, но привыкла. Так ещё и Стива. Бушар злит. И я понимаю, что всегда была к нему строже чем к Каю, что именно со Стивом мы периодически могли поспорить, взорваться и от возмущения наорать, чтобы после сделать вид что ничего такого не происходило. Что периодами всплывала ревность, ибо меня бесило, что он тащит Кайдена побыть только вдвоем, исключая меня из уравнения. Стива же раздражало, что я его в конечном итоге так и не выбрала, а ведь это было логичнее, с учетом того каким едва ли не безразличным был Кай, как тот самый мальчик из сказки. Он не стремился меня забрать, не забрасывал намёками, не ждал, но к нему потянуло и я дала слабину. Мы — все трое — понимали ещё в детстве, что как только я достаточно созрею — то посмотрю на них по-другому и самым естественным станет — определиться с выбором и начать строить свою взрослую жизнь, основав новую ячейку и выполнять самую важную функцию — приносить крепкое, сильное потомство ради стаи и мощи собственного вида. Бушар злит… Я понимаю, что мы ревновали годами. Друг к другу Кайдена — друг друга из-за него. Всё пытаясь установить тот идеальный баланс, чтобы не испортить отношения и принять как факт: имея возможность выбрать Стива — я всё же выбрала Кайдена. И, если честно, так до конца и не поняла было ли это ошибкой, ведь если придраться, сесть и посмотреть на всё с учетом открывшихся обстоятельств — в обоих случаях я бы проиграла. Так решила Великая Мать. К её решениям у меня скопилось множество вопросов и пусть обычно они считаются нерушимыми, самыми важными и весомыми, вот так подчиняться чужой воле мне страшно, даже жутко, а ещё чертовски обидно. Бушар злит, нет правда, та наивная надежда на перемены, когда собирала вещи, чтобы улететь в Суринам и навсегда изменить свою жизнь, слишком быстро и мучительно скончалась в муках. Он подарил мне её — надежду, без слов давая понимание, что как только наша нога ступит на новую землю, начнётся новая глава для нас обоих. Как бы он ни старался играть в подобие семьи с Эмили, тёмный взгляд всегда ощущался особенно ярко на моём теле. Я знала, что он меня хочет, я понимала, что могу быть с ним, ему противостоять было бы сложно. Прекрасные внешние данные, идеальный образец альфы, что прогибает силой своей беспощадной ауры, властностью и этим ощущением — с ним безопасно, он не просто стена, что закроет и сбережёт — он скала, вырастающая и заслоняющая даже солнце, если потребуется. Но Бушар разочаровывает. Пусть ничего мне и не обещал. Вероятно, я сама придумала, нарисовала возможные картинки совместного будущего — сама же обиделась, отчего-то решив, что меня ожидает один сценарий, по которому всё в дальнейшем будет развиваться, а по итогу получила совершенно другое и теперь тону в недовольстве. Но чёрт бы его побрал, новость о том, что его пара вампир всё ещё не укладывается у меня в голове, как и то, что он трусливо сбежал в тело зверя, чтобы избежать лишних вопросов и переждать какое-то время. А я смотрю на этого Кристиана и не понимаю. Как?.. Купать в тлеющем желании почти чёрных глаз, глядя в мою сторону, не раз и не два принюхиваться, с тихим рыком проходить мимо, вызывая у меня улыбку, ведь желанной быть всегда приятно и плевать есть ли у этого волка пара. Это тешило самолюбие, заставляя ощущать себя хорошо, очень хорошо и безумно правильно. Он даже будучи с Эм, не лишал меня этого. А я, несмотря на то, что близко общалась с ней, всегда понимала, что она не станет для меня ближе него и в ситуациях, где необходимо выбирать сторону — предпочту Стива, каким бы спорным не оказался поступок. Эмили была подругой и я способна понять её одержимость Стивом, то как она отчаянно искала способ удержать его, привязать навсегда, приклеить намертво, панически боясь потерять и глядя на него как на смысл собственной жизни. Эмили проебалась, но он словно этого и ждал, чтобы сбросить оковы, которые стали тяготить. Стив ничего мне не обещал. Но глаза его громче слов говорили. Стив ни к чему не призывал, но я чувствовала как он тянется, что даёт себе волю и ничего не стоило откликнуться. Мне кажется первую же ночь в новом месте мы провели бы вместе. Но… Стив, чёрт… Это его жизнь. Я понимаю. Это проделки Великой Матери. Здесь сколько не возмущайся, но не пойдёшь против. Природа иногда почему-то сбоит при всей её идеальности. И так вышло, что пара у Бушара — вампир, а ведь должна была быть волчица, даже не волк. И вдали от стаи, знакомых нам людей, близких, давящих своим авторитетом и ожиданиями… у нас могло бы получиться. Много лет мы ходили кругами, не приближаясь достаточно близко, чтобы попробовать. И вот выпал шанс. Но нет. Нет. Его будущее с острыми клыками и сотни лет отроду. Моё — чертов Морин. Всё рушится. Будто насмешка над моим желанием контролировать своё будущее, жизнь просто разворачивается в другую сторону и настырно толкает в спину, не оставляя выбора. Судьба стремится подчинить, судьба выбирает для этого альфу, от которого я упрямо старалась сбежать, вычёркивая из мыслей, скользя мимо взглядом, игнорируя как факт, что он существует. Судьба почему-то отказывает мне в самостоятельном выборе, ворует подходящие, желанные варианты, расталкивая их в объятия мужчин. Судьба вынуждает меня, принуждает и расстраивает, рисуя ужасные перспективы. Я чувствую себя маленькой девочкой, которая проснувшись посреди ночи, в темноте комнаты, с зажмуренными глазами, испуганно шепчет: только бы под кроватью не было монстра. Но когда опускает свои ступни на деревянный пол — её лодыжек касаются лапы чудовища и всё, что остается — сорваться на крик от ужаса, ведь самый страшный кошмар воплотился в реальность. Я чувствую себя стоящей не посреди нового леса, а снизу карточного домика, что казался чертовски крепким, но это была всего лишь иллюзия. Стены оказались из картона, таким же потолок, стоило ветру перемен игриво дунуть как выстроенный, блестящий своими боками дом, падает, складываясь без сопротивления. Моя самостоятельность растворяется словно дымка, я сама по себе перестаю стоить чего-то — полный ноль, управляемая умелыми руками кукловода, просто пешка в играх Великой. Всё, чего я так боялась — оживает. То, от чего мчалась — настигает. Даже на чёртовом краю земли меня находит тот, кого я игнорировала и оказаться с кем меньше всего желала, даже не пытаясь докопаться до причин, почему реакция настолько острая. И среди сотен тысяч оборотней, меня связывают именно с ним. С тем самым чудовищем под кроватью. Хотя, если придраться, чудовищ на самом деле три. После разговора в лесу, если это можно назвать нормальным диалогом, а не моим непониманием и его попытками объяснить, проходит неделя. Я набираюсь смелости, чтобы задать несколько вопросов Лиаму. Напрямую, без посредников и вездесущего Кайдена, что хищно ходит кругами рядом с парой и чётко отслеживает каждый его контакт. Понятно, что дело не в недоверии, просто мы в новом месте и потому быть начеку естественно, инстинкты сами диктуют подобную линию поведения. Он территорию свою защищает. Он смотрит так влюбленно, поглощённый и совершенно не такой, каким я привыкла его видеть. Он стал мягче, комфортнее, заботливее. Если раньше в глазах читалось безразличие практически ко всем, то сейчас там водовороты нежности и любви, откровенность, желание отдать всё до крупицы тому, кому сердце принадлежит. И это вызывает острый укол не ревности, нет — зависти. Видеть как Кай приносит фрукты, споласкивает водой и сам же нарезает, чтобы после — пока его гений что-то там бесконечно высчитывает, портя бумагу — кормить с рук как ребенка, подаваться и слизывать стекающий по губам и подбородку сок и отвлекать от непрерывной работы собой. Они шумные. Наши бунгало стоят практически бок о бок и слышать в ночи или в течение дня низкие стоны или рычание, пока они так неприкрыто любят и ласкают друг друга, топя в удовольствии — чёртова пытка. Я завидую… Той лёгкости, что между ними ощущается. Той тягучести, они всегда немного на взводе, скользят глазами по телам друг друга и реагируют безумно остро. Той бескомпромиссности и принадлежности. В ухе Лиама нет серьги, но она и не нужна им. Кайден ни на кого вообще не смотрит, словно никого кроме них двоих в целом Тапанахони нет, контактируя лишь с нами, забивая на остальных. Лиам не менее него закрыт, если не изолирован по собственному желанию. Им хорошо. И это раздражает и бросается в глаза. Этого же хочется, но не достичь. Стив — послушная псина прирученная вампиром и зрелище просто тошнотворное. Я не понимала как можно проникнуться собственным полом. Для меня дико то, что можно хотеть кого-то похожего. Не тянуться к волчице, что подарена самой Великой Матерью как идеальная пара. А прогибаться под альфу, или же альфе прогибаться под того, кто слабее! Это мезальянс, это унизительно, ужасно, отвратительно и просто… мерзко. Меня от одних лишь мыслей передёргивает, а стоит хотя бы мельком увидеть однополые ласки, как меня сдувает словно сквозняком подальше, потому что принять подобное, даже оправдывая тем, что это их пары… тут без вариантов, всё равно не могу. И если младший Бушар раздражает покорностью для надменного кровососа. То старший — Уолтер, как всегда навязчиво старается всем вокруг вправить мозги, выводя из себя долбаной правильностью, что сочится из него порами. — Лей, ты же понимаешь, что у тебя получается бежать лишь потому, что он позволяет. Уточнения — кто конкретно — здесь попросту не нужны. Уолт всегда был, есть и, похоже, будет для Дональда и другом, и братом, и отражением в луже, и адвокатом, и врачевателем душ, и покорно исполняющей каждый каприз прислугой. Он его тень, что ступает чётко по следу, протоптанному будущим вожаком. Он исполнитель, помощник, сторонник, разумеется, единомышленник. И мне иногда злорадно хочется спросить, а если Дон вдруг сойдёт с ума и развернуться попросит, подставить задницу и принять в себя узел, то Уолтер без сопротивления выполнит даже роль самки для своего несравненного, незаменимого, святого Морин? Благо в ноги — пока что — не падает и не шепчет благоговейно: ваше величество/высочество и далее по списку регалий. — А должен был привязать к себе насильно, потому что ему можно всё? — Спрашиваю язвительно, понимая, что зашла на небольшую кухню, чтобы перекусить, в неподходящее время. Уолтер хотел заняться тем же и это столкновение не приведёт ни к чему хорошему. Благо Дону хватило ума не мозолить глаза и свалить подальше, услышав, что я проснулась и начала шуметь в своей части бунгало. — А ещё ты не хуже меня понимаешь, что вернёшься обратно. — Научился читать мысли, Уолт? И о чём я думаю в данный момент? — Вздёргиваю бровь, мысленно посылая его нахрен. Посылая так далеко, чтобы безвозвратно и навсегда. Задолбал. — Лейла, тебе здесь не место. — Но моё место в койке великих троих? — Швыряю венчик, перехотев делать яичницу. Разбитые в миске яйца, вместе со специями, что я туда бросила пару щепоток, улетают в раковину. Аппетит, каким бы ни был зверским ещё какое-то мгновение назад — исчезает. В особенности, когда слышу разговор на улице, и узнаваемый до последней интонации голос. Наивно было полагать, что приезд Уолтера и Дона не взбудоражит местных кошек. Понимая, что Кайден и Лиам друг на друге зациклены, они даже не предпринимали толком попыток познакомиться. Зато двое крепких альф, и плевать что один из них очевидно занят и женат, имеет и детей и волчицу, привлекают много внимания. Вокруг них вьются как пчелы рядом с раскрывшимися цветочными бутонами. Их облизывают взглядом, обращаются с глупейшими просьбами и проводят глазами. Уолт то и дело награждает представительниц прекрасного пола милыми улыбками, купается в этом внимании, наполняясь ещё большей спесью и уверенностью, держит спину прямой, а подбородок вздёрнутым. Демонстрирует своё подтянутое тело, тренируясь рядом с Доном, красуясь и вымораживая. Дональд более естественен. Он всегда был помешан на физической нагрузке, чертовски похожий этим на Стива, который кажется родился уже с железом в зубах и с пелёнок таскал гантели. Они как двое безумцев постоянно светились в зале для тренировок в коммуне, там же ошивались многие, но самые упорные всегда были Дон и Стив. Поэтому меня не удивляет, что Морин даже в незнакомом месте не изменяет себе и за неимением любимого зала с тренажёрами, всё равно занимается. А вокруг текут блядские реки женского неприкрытого желания. Он отжимается, упав прямиком на землю, его кожа блестит от пота, ставшая более золотистой от налипшего загара. Его мышцы бугрятся, перекатываются, натягиваются под голодными взглядами других, а он словно и не замечает, хотя стопроцентно после не забудет с Уолтером обсудить как много нижнего белья сменили чёртовы похотливые кошки, насмотревшись на них. Дон — отрава. Токсичное облако, удушливое. Я не могу нормально спать, бунгало пропахло им и аромат его тела из лёгких не вытравить. И плевать, что круглые сутки в доме сквозит. Я не могу нормально принимать душ. Мне всё время кажется, что в тесной душевой кабине им пахнет слишком ярко, словно он стоит за моей спиной. И сознание начинает плыть, оно меня обманывает и путает, дорисовывая то, чего на самом деле нет. А гамма тоскливо посматривает, гамма ждёт этого, гамма бы хотела, чтобы всё оказалось правдой и альфа коснулся, переступив нарисованную между нами черту. Дон — демонстративная сволочь. Я сказала, что не хочу его. Он и не навязывает свою компанию, не стремится завязать разговор, не давит присутствием, чаще проводя время вне дома, чем внутри него. А меня словно ужаленную носит по бунгало, я места себе не нахожу, понимая что чертовски одинока и податься не к кому. Каждый занят своим. Кайден с Лиамом, Стив со своим вампиром или же где-то с Каем в лесу. Уолтер то в бунгало с Доном, то рядом с бунгало с Доном, то в лесу с Доном, то с Доном же пытаются растормошить Стива. А я как будто выпавший из общей картины паззл. И ведь появилось так много времени, чтобы всё взвесить и обдумать. Смириться с неизбежным. Принять. Прислушаться к какофонии звучащей внутри. А я вместо этого, даже наедине со своими мыслями, гоню от себя их. Отказываюсь допускать варианты, касающиеся навязанной мне Великой Матерью пары. Я не хочу думать о нём. Я не могу о нём не думать. Он заполняет собой ничего при этом не делая, просто существуя. А гамма в кои-то веки мне не помощница. — Я не пытаюсь тебя обидеть, — Уолтер весь из себя правильный до оскомины. Идеальнейший во всём. Выдрочивший себя даже в мелочах, он настолько вышколенный во многом, что это выглядит ненатурально, делая его искусственным и не вызывающим доверия. Мне постоянно кажется, что пока его фасад сверкает как начищенный медяк, глубоко внутри он омерзительно сгнивает. Его настоящего не видит, а быть может никогда и не видел никто. Он создал этот образ едва ли не святого волка и несёт вперёд словно транспарант. Гордость отца и матери, лучший друг и не кого-то, а будущего вожака, примерный муж и потрясающий отец. Положительный со всех своих великолепных сторон. Только от него хочется отстраниться. И просить, чтобы не приближался, словно под белоснежной одеждой скопилась в несколько слоёв несмываемая грязь. — Просто я вижу как тебе здесь неуютно, все чужое и удовольствия не приносит. Не знаю, что конкретно было в твоих планах, почему ты решилась уехать, вероятно, считала, что мой брат станет тебе поддержкой, но всё вывернулось иначе. Всё против тебя, гамма. Быть может пора задуматься о том, что ты совершила ошибку и улететь домой с нами? Вы пара и это не изменить. Великая Мать не ошибается. — И со Стивом не ошиблась? — Нахер мне его понимание. Нахер мне его советы. Нахер это фальшивое сочувствие и такая же неуместная и ненужная мне поддержка. Нахер Уолтера. Нахер Стива. Нахер Дональда. И Кая. Тоже. Нахер. Их всех. — Это странно, но если так произошло, то кто я такой, чтобы давать этому оценку? Великой Матери мы обязаны доверять. — А законы стаи говорят иначе, — с прищуром отбиваю его идеальный ответ. — И там чёрным по белому написано, что тот, кто возляжет с собственным полом, должен быть предан земле, в назидание остальным. Чистота, незапятнанность, сильное потомство, семейные устои и преданность — превыше всего. Не поддается обсуждению. — Подобные случаи, как у Кайдена и Стива, очень редки. — Настолько, что встретилось внутри стаи дважды за короткий период? Может другие скрывают это просто отлично, поэтому никто не в курсе существующей связи? И что тогда ты скажешь о тех, кого уже при нас наказывали в коммуне? Ты же помнишь их. Ты видел те зверства, что с ними совершили. Ты слышал, что такое бывает время от времени. Но если это решение Великой Матери, почему тогда закон с ней спорит? — Закон неидеален, но если не будет чётких рамок и правил, всё поглотит хаос. — Ты живешь здесь больше недели, насколько хаотичным ты видишь происходящее вокруг? Эти существа свободны, дружелюбны и довольны. — А ещё здесь, кроме нас, я не встречал волков. Каждому своё, Лейла. Кошкам подходит их выбор. Нам подходит выбор наш. — Улетишь, навсегда оставляя здесь брата? Ему ведь обратно ход теперь закрыт. — Надеюсь, что когда-то у него появится возможность с семьёй быть, не отказываясь от выбранной Великой Матерью пары, — прикусываю губу от удивления. Не ожидая услышать от него что-то подобное. Уолтер показался мне разъярённым и тем, кто никогда подобное не примет. Мы не любим вампиров, это слишком естественная реакция на существ, что несут в себе тёмную магию. Нам не прививают с пелёнок ненависть, но отторжение инстинктивное. Неприязнь интуитивная. Менять это никто не спешил. Уолт не исключение из правил, он ровно также относится к представителям другого вида, вероятно даже хуже, острее в реакциях. Но его слова о том, что он бы хотел, чтобы брат остался с парой, но при этом не отрекался от семьи — действительно удивляют. — Ты же помнишь, что он однажды его убил? — Вижу, как кивает, услышав снова о том, что произошло несколько лет назад между Стивом и Кристианом. История, которую поведал нам Кайден с молчаливого согласия вампира пугающая и отчаянная. История, что повергла нас в шок и заставила посмотреть на Стива другими глазами. История впечатляющая, вселяющая в меня надежду, что я смогу саму природу перебороть и не убить Дональда, конечно, нет, я не желаю ему смерти, но попытаться связь нашу разорвать. — Мы никогда не были очень дружны, Лей, ты и сама это знаешь. Но то, как отчаянно он попытался нас защитить… Меня, Нейла, мать и отца, наше будущее, очень многое значит. Мне не нравится то, в какой ситуации он оказался. Мне не нравится его вампир. Мне мерзко от самой мысли, что он ложится с мужчиной. И я не пойму это, с трудом приму и смирюсь. Но отказываться от брата из-за того, с чем он пытался бороться, но не преуспел? Неправильно. Я думаю, что мать это примет. Отец, вероятно, со временем тоже. У Стива должна быть семья, а не один лишь кровосос на его стороне и придурок дружок, что всегда втягивал его в передряги. — Самое время обвинить Кайдена во всём, вдруг это его влияние, — делаю кавычки пальцами, ехидно протянув каждое слово. За Кая обидно. Уолт несправедлив к нему. Всегда так было. Только я не считаю Блэка паршивой овцой стаи, как считают другие. — Нет, обвинять его было бы глупо, влиять на решение Великой Матери он стопроцентно не способен. — Воистину, — выдыхаю, чувствуя, как от голода тянет желудок. Но в глотке стоит ком, а шаги по ступеням дают понимание, что Дональд вот-вот окажется внутри, а сталкиваться с ним я не хочу, проще перетерпеть и поесть когда они снова свалят красоваться перед текущими кошками.