Нейромедиатором по струнам души

Кайден

Для меня дружба — не пустой звук. Причиной этому то, что было не так уж и много людей, с кем я совпадал хотя бы частично или это вложенная при рождении куда-то внутрь программа?.. У меня нет ответа. Но так сложилось, что та маленькая горстка единомышленников, что с детства шагает рядом, для меня особенно ценна, пусть порой и кажется, что я эгоистичная задница и думаю лишь о себе и своих интересах. Дружба с Лейлой оказалась под вопросом в тот момент, когда она пришла в мою постель. Не то чтобы мы со Стивом не понимали, что как только девочка повзрослеет — выберет кого-то из нас двоих, просто потому что остальные её раздражали по разным причинам. Не то чтобы нас удивило, что мы оказались правы, а если быть до конца откровенным — я ждал, когда до неё дойдет, что подростковая дружеская симпатия и близость, давно начали мутировать во что-то иное. Только Лей долго за мной наблюдала, молчаливо, но прямо смотрела, когда замечала, что в полнолуние или гон я остаюсь с кем-то из девушек стаи. Никогда не задавала вопросов, но отстранялась на определенный промежуток времени, словно ей нужно было очередной приступ ревности пережить, переварить его и вернуться к прежней модели общения. Стив забавлялся происходящему, да и не только он, Нейл решил, что это его святая обязанность периодически напоминать Лейле о том, что она пускает слюни не на того, мол стоит присмотреться к его старшему брату, Бушары стабильнее, чем ненормальный Блэк, прими это, девочка, к сведению. Что примечательно: с Нейлом я был в нейтральных отношениях, никогда не возникало конфликтов ни с ним, ни с Уолтом, пусть мы и не стали друзьями, характерами не сошлись, да и меня смущало то, что старший брат Стива пиздец близок с Морин, которые бесили одним лишь фактом своего существования. Стив никогда не говорил этого вслух, не бросал пространных фраз или намёков, но я знал, что Лейла ему нравится. Очень нравится. Только он не станет давить, не будет влиять на её выбор, не вмешается. Стив никогда не обсуждал со мной это, но мне временами казалось, что если мы с Лей перестанем «быть» вместе, он активизируется и с радостью займет моё место рядом с ней. И что-то мне подсказывает, что не вмажься он в аэропорту в Акоста, в новой стае, в незнакомом поселении, среди чужаков и незнакомого леса, они с Лей склеились бы самым естественным образом. Меня бы не удивило начни они отношения. Это ещё в момент, когда мы только планировали отъезд показалось мне самым логичным развитием событий. И стопроцентно было у каждого из них в голове. Но… внезапно всё изменило направление. Умер шаман — Дональд при мне и Стиве признал, что его волк выбирает Томпсон своей. Лейла словно это ощутила и до непривычного сильно задергалась, рассыпалась, стало заметно, что она не в норме, просто отмалчивается по какой-то из причин. А ещё появился Кристиан и Стива будто подменили. Для меня дружба никогда не была пустым звуком — но как поддержать друга в момент, когда привычная ему жизнь рушится — не понимаю. Я вижу, что ему не просто плохо — хуёво. Он бежит по беговой дорожке с такой скоростью, словно пытается сбежать из реальности, вырваться из тела и спрятаться от себя самого, глядя совершенно отрешённым взглядом перед собой и даже не моргая. Я вижу, чувствую, что он весь на взводе, что достиг максимальной отметки, что напряжение выплёскивается, а на шее и висках вздуваются вены. Он нестабилен, но уходит глубоко в себя, пытаясь никого не напрягать и не грузить, а я представляю какие картинки транслируются в его голове после всего того, что он пережил. Ноги привычно работают, мышцы приятно горят, раскаляя тело, физическая активность всегда помогает собраться с мыслями. но глядя на его выражение лица, что показывает полное отсутствие контроля над собой и жизнью, вкупе с непониманием, что дальше делать, я почти готов открыть рот и прямо спросить, хочет ли он обсудить всё, что творится ещё раз. Более глубоко, откровенно и без ненужного увиливания. Разговор в гостиничном кафе был неплох и мы многое обговорили, но судя по его состоянию, недостаточно. Я не поднимал вопрос о том, что он чувствует, после того как увидел убитого им вампира напротив. Что он ощутил в момент, когда осознал, что все эти годы альфа сводил его с ума и он сам же подыхал от вины, в то время как кровосос спокойно расхаживал по земле. Что первым проснулось внутри: боль? Радость? Облегчение? Шок? Ярость? Обидно ли осознать, что тот, кого для тебя выбрала сама Великая Мать — твоя же погибель? Я не спрашивал у него, потому что вряд ли сумею понять весь тот спектр чувств, что затопил Стива. Я не уверен что хотя бы приблизительно понимаю, с чем конкретно ему пришлось столкнуться. И если честно узнавать это никогда не хочу. Для меня дружба никогда не была пустым звуком, но посвящать всё время другу, который молча изматывает себя на тренажёре, а после собирается ещё и побольше поплавать, не кажется мне хорошей идеей. Мне нечем ему помочь, кроме нахождения рядом и мы оба это понимаем, поэтому когда он кивает в сторону раздевалки, намекая, что я могу не торчать рядом, а идти к своей паре — с благодарностью принимаю его предложение и ретируюсь сразу в душ, чтобы не заваливаться потным к Лиаму, а после уже в гостиничный номер. Апельсинка — восторг. И плевать, что я так влюблен, что могу попросту не замечать минусов его характера, идеализируя на все сто и убеждая себя в том, что не существует прекраснее существа на всем ёбаном свете. Есть лишь он. Остальное несущественно. Апельсинка — моя зона комфорта. Мало того, что не лезет насильно в душу и принимает меня в любом настроении, будто научился чувствовать перемены и одной лишь близостью делает стабильнее. Так он ещё и отвлекает от кучи неприятных вещей, чутко реагируя на перемены, считывая даже по взгляду и плавности или резкости движений. Он пытался убедить меня в том, что ему недостает эмпатии. Мол это один из побочных эффектов гениального мозга, из-за ускоренной работы и того, что он способен анализировать и собирать информацию быстрее других, обрабатывать её и находить необходимые связи, ему намного сложнее делать это с эмоциями других людей. Приоритеты всегда были выстроены определенным образом: сразу шла потоком интересующая информация. После: следовало почти маниакальное желание расширять свои пределы и достигать целей. Третьим номером было: довольно эгоцентричное стремление стать совершенно безошибочным и признанным широкой общественностью. В топе его нужд и приоритетов никогда не было кого-то ещё. Лишь невоодушевленные вещи, лишь личное развитие, лишь цели в которых фигурировал он, достижения на научном поприще, и новые инновационные открытия и методы. Лиам честно признался, что не умеет думать о ком-то другом, что ему недостает скилла заботы и ему непривычно ориентироваться не только на свои ощущения и чувства. Лиам очень старается, я вижу как тянется навстречу, но периодически откровенно растерян и нуждается в том, чтобы его направили и поддержали в начинании. Для него важно признание его возможностей, чтобы ценили вклад, который он приносит в отношения, а еще хвалили за совершенные действия. Лиам может показаться довольно странным, если судить по его поступкам и поведению вне постели. Стараясь показаться как можно более независимым и самодостаточным, он иногда превращается в ребенка, который недополучил внимания в соответствии с возрастными рамками. И даже простые объятия или нежность в свою сторону: когда я тяну его за руку к себе и усаживаю на колени не для того, чтобы после оттрахать, а чтобы побыть рядом пару минут, подержать в объятиях, погладить по теплой коже и подышать им, воспринимает с удивлением и трепетом. С Лиамом хочется быть другим. Не таким каким меня знали все остальные. Выплёскивать нерастраченное, скопившееся внутри. Учиться быть в этих отношениях. Угождать ему, превозносить, заботиться и оберегать. И это настолько ново, но в тоже время захватывающе, что я начинаю ловить себя на том, что внутри помимо восторга от того, что существуем «мы» — пробуждается глубинный страх снова оказаться в одиночестве. Я не хочу больше без него. Сама мысль, что я могу потерять свою пару, вводит в болезненную истеричность альфу, что мечется внутри, словно его током шарахнуло. Он реагирует острее меня, ярче, безумнее. Альфа настолько по уши, поглощён всем своим существом, покорен и приручен, при этом неожиданно послушен, что остается лишь удивляться. Никаких больше споров. Ни секунды. Абсолютная гармония, принятие, слияние и понимание. Альфа больше не рычит, он опьянён и в перманентном кайфе. Не может надышаться Лиамом, не может нажраться близости, тянется совершенно поехавший, чувствительный и восприимчивый, остро реагирующий. Для него больше нет ничего важнее собственной пары. Как бы не отдавалась тоской потеря родного леса, он стремится за апельсинкой и готов отправиться хоть на край света. Пара — центр его крошечной вселенной. Всё сузилось до точки фокуса, что находится на Лиаме. Остальное — пустое. Не знаю, что делал бы без него, серьёзно. Я уже и не помню как жил до нашей встречи, хотя казалось бы не прошло и года с момента рокового знакомства. Не знаю, как пережил бы этот перелет, находясь на высоте в тысячи метров в салоне самолета с заложенными ушами и громыхающим сердцем. Я встречал на своем пути хищников, которых убивал. Встречал бешеного зверя, что не контролировал себя, разрывал зубами чужую плоть, пил кровь и обесценивал чужие жизни. Я был жёстким временами, ощущал себя больше животным, чем человеком, провоцировал и хотел смотреть свысока, чтобы перед моей силой склоняли головы. Я побеждал ни единожды. Но вдруг при взлёте ощутил дрожь внутри. Паника, которой начало пропитывать и показалось, что это не самолёт — огромная братская могила и мы всенепременно подохнем, сгорим как сделанный на открытом огне шашлык. Или нас разорвет на крошечные ошметки и нами же землю окропит. Я не знаю как повел бы себя, не будь Лиама рядом. Но он сжимал мою ладонь все время, отвлекал мимолётной лаской и прикосновениями, о чём-то тихо говорил, что-то рассказывал, показывал в окошко иллюминатора пышную вату облаков и восхищался удивительным оттенком неба. Лиам касался моей руки, щеки или шеи губами, тихо шепча, что мы сейчас летим среди звёзд и том, как это романтично. Что сейчас мы как никогда близки к самой луне, спрашивал каково было бы сделать это в полнолуние, смотреть на круглый подсвеченный солнцем диск? Усилились бы ощущения? Была бы магия более концентрированной? А восторг более полным? Игривая апельсинка… с вопросами о том каково было бы кончить, находясь так высоко над землёй, ощущался бы мой член также прекрасно внутри, пока мы движемся по небу — а я в нём? И эти вопросы, мурлыканье в интонациях, его потрясающий запах и тёплое дыхание на губах украдкой — выдёргивали меня из паники. Лиам — безусловный подарок. Он — моё неоспоримое преимущество. Совершенно уникальный, не похожий на других, очень особенный. Его ум вызывает острый прилив гордости вперемешку с восхищением, пусть в самом начале его уникум, живущий внутри гений — раздражал. Я не чувствую себя глупым или тупым на его фоне, пусть и понимаю, что он во много раз превосходит меня по умственным способностям. Эти различия не ощущаются, потому что он никогда не пытается выделиться или самоутвердиться, указывая, что я недостаточно развит или просвещён. Ему похуй какое у меня образование, пойму ли я терминологию, которой он сыплет в разговорах с вампиром или кучу мелочей от которых я очень далек. Лиам — что-то волшебное и блеск его глаз, что временами становятся ярче и подсвечиваются изнутри, пробуждают во мне вечноголодное животное, что безумно его хочет и одержимо мечтает, что в один из моментов он сможет ген внутри пробудить. Это буквально тайное, сильнейшее желание, на грани сумасшествия — увидеть его волком. Почувствовать его силу. Слиться с ним под ярким светом луны. Вместе отдать себя Великой Матери, разделить кровь добычи, зажечь ритуальные костры. Я так сильно этого хочу, что постоянно думаю о вариантах. И раз Акоста втирал, что во мне сила нескольких альф, а еще что это меня может по итогу с ума свести, после того как в день двадцатисемилетия я достигну максимума своих возможностей, значит можно будет что-то с этим сделать. Но не только чтобы уравновесить меня и спасти от безумия, а ещё и дать — возможно, пусть и не точно — шанс Лиаму активировать ген оборотня внутри, раз моя кровь уже оказывает влияние и его волк пробуждается, ощущаясь ярче. И пусть мы не обсуждали этого с Лиамом, мне кажется, что он не откажется, если я решу предложить попробовать «перелить» часть магии, что скапливается во мне — в его тело. Я не знаю, что я бы без него делал, я не знаю как его отблагодарить в полной мере, я не знаю как наилучшим образом выразить свои чувства, всё скатывается в какой-то животный примитив. Мне просто хочется его как можно ближе. Я просто хочу его всегда без исключений любым из способов. Мне кажется я скоро его поглощу, высосу все соки, и слюну и сперму, потому что так часто прилипаю поцелуями к тёплой коже шеи или плеч, к мягким губам, которые не успевают передохнуть вечно атакованные, что похож на ёбнувшегося целиком. Я кайфую вылизывая его, посвящая этому не скудные несколько минут, а намного больше. Заставляя седлать моё лицо, заставляя его раскачиваться вот так, ёрзать и стонать, кончать с крупной дрожью, иметь мой рот, не позволяя нормально дышать. Мне так нравится поднимать его на руки, пока его ноги на моих плечах. Под потолок, пока он стискивает пальцами мои волосы, чтобы удержаться и громко стонет, шепча о том, что я его сумасшедшая безумно сильная детка, пока я лижу его разведенные напряжённые бедра, глядя на удовольствие что разливается по острым чертам, что в такие моменты становятся мягче. Наслаждение его преображает, заставляя светиться изнутри. Он так открыто кайфует, так искренне отдает себя, позволяет делать с ним всё, что придёт в мою больную голову, что я не могу от него оторваться. При этом он настолько чуткий, настолько страстный и нежный любовник, что я раз за разом сам призывно раздвигаю ноги, чтобы он опустился в их колыбель и вошёл в моё тело. Максимально глубоко и невозможно ахуенно. С Лиамом вкусно, так вкусно, даже откровенно обыденные мелочи, вроде просыпаться по утрам и проводить вдоль позвонков губами, сцеловывая мелкие мурашки. Гладить по длинным волосам, пока он смотрит на меня из-под ресниц, полуоткрытыми глазами, в которых плещется искренность. Чувствовать, как целует подушечки пальцев, едва я касаюсь его мягких постоянно припухших от поцелуев губ, а после не выдерживать и тянуться к нему снова, чтобы облизать их как сочную мякоть. Нравится, так нравится шептать ему о том, что никогда не отпущу, что он мой, такой мой, целиком, навсегда, полностью. Я люблю это, я люблю его, обожаю. И стоит лишь покинуть тренажёрный зал в гостиничном комплексе — направляюсь в замеченный небольшой цветочный отдел, беру самую красивую алую розу и срываюсь на бег, чтобы по лестнице добраться быстрее до нашего номера, ибо тратить время на лифт — кажется нецелесообразным и лишним. Дверь подается почти беззвучно. Звук работающего душа, ещё в коридоре даёт мне понимание, чем именно занят Лиам. Футболка оказывается на прикроватном пуфе мгновенно, где-то у дверей уже оставлена обувь. Я двигаюсь к ванной и в момент, когда он выходит из душевой кабины, оборачивая вокруг своего влажного от воды тела полотенце, вставая лицом к зеркалу, что висит над умывальником — оказываюсь на пороге комнаты. Взгляд встречается в слегка запотевшей поверхности. Он проводит по зеркалу рукой, наплевав на то, что останутся следы, пусть дома никогда подобного не делает, потому что за чистотой приходилось следить самим. Смотрит на меня, а я покручивая розу в руке, начиная медленно расплываться в предвкушающей улыбке, замечая, как темнеют его глаза, скользя по моему торсу и возвращаясь к цветку взглядом. — Даже здесь умудрился найти цветочный отдел? — Мягко спрашивает, а когда подхожу ближе, замирая за его спиной, тихо выдыхает, вжимаясь в мое тело лопатками. С его волос капает и кожа влажная, пахнущая одуряюще им без чёртовых лишних примесей, горячая, словно он едва не сварился в кипятке. — Конечно, апельсинка, — едва слышно роняю в шею, протягивая руку рядом с его боком так — чтобы цветок пощекотав лепестками по рёбрам — оказался перед ним. Чувствую, как забирает его, касаясь мимолётной лаской моих пальцев, а после вдыхает с тугого бутона почти неуловимый тонкий аромат. — До чего же дурацкое прозвище ты выбрал, — хмыкает, а я губами ощущаю крошечные мурашки, то как они рассыпаются по его спине, когда влипаю в верхний позвонок, мягко прикусывая и зализывая короткими мазками следом. — Именно поэтому ты особенно сладко стонешь, когда я тебя так называю? Апельсинка… — бормочу, осыпая влажными поцелуями плечи, оплетая руками, гладя по груди и животу, пересчитывая пальцами ребра, вжимая в себя с грудным урчанием. — Ты не волк, детка, ты — кот, — едва слышно тянет на выдохе, прогибаясь в объятиях. А мне не оторваться от его гибкого тела, голод ненормальный, голод безумный рядом с ним, а мы с альфой перманентно сошедшие с ума, в глазах магическая сетка пульсирует, а в венах вскипает кровь. — Для тебя хоть крокодил, — прикусываю шею, чувствуя как тихо посмеиваясь подрагивает. И скрыть улыбку не получается, улыбку я в его кожу втираю губами, от удовольствия опуская веки и напитываясь незамутнённым счастьем. Вбирая в себя по микрочастицам. И начинает казаться что в висках взрываются фейерверки, потому что так оглушительно и ярко чувствовать я не привык. Всё ещё дико. Всё ещё ново. Оттого так остро, что нанизывает каждое мгновение на себя словно леска, а я чёртова волчья бусина и сопротивляться этому не способен. Не хочу. И не стану. Несмотря на то что я не прекращаю переживать и думать о Стиве, на разбросанные чувства из-за переезда, и волнение перед будущими событиями, отказывать себе в том, чтобы насладиться любимым человеком не собираюсь. Да и кто меня осудит? И почему мне должно быть на чужое мнение не похуй? Мы, между прочим, не рисковали — а очень хотелось — и в самолёте законопослушно летели на своих местах, не став искать место для уединения, как и не наглели в салоне — поглаживания и поцелуи не в счёт. Перетерпеть пару десятков часов была не такая и непосильная ноша. Почти. Да и в сравнении с тем, как приходилось держать неделями на расстоянии от апельсинки, все эти типа неудобства сущие мелочи. Пусть и раздражающие порой. А сейчас у нас ещё довольно прилично времени перед рейсом и не воспользоваться возможностью… особенно когда он так вкусно прогибается и сам потирается задницей, привставая на мыски и выдыхает, стоит лишь прикусить сзади его шею… преступно. Хочется пустить в ход клыки. Хочется оставить на его шее метку, чтобы на коже были характерные шрамы, помимо запаха, в котором он искупан с головой на регулярной основе. Хочется прокусить его мочку, прошить насквозь и вдеть серьгу. Только я её ещё не купил, заранее не подготовил, а лишний раз травмировать ухо не стоит. Таки регенерация у него хуже моей, а боли Лиаму, даже минимальной я не желаю. Хочется без расшаркиваний глубоко вставить, вогнать член до самого корня, чтобы задрожал всем телом, сжал до боли и вскрикнул, но я понимаю, что своим нетерпением наврежу и потому сдерживаюсь. Хочется, чтобы запах его возбуждения стал ещё ярче, чтобы душило от силы желания, чтобы вибрировали на одной частоте и несдержанно в голос стонали. Хочется… так много всего хочется: и зализать, и отсосать, глядя в его поехавшие глаза, и заласкать, каждый дюйм покрыть поцелуями и касаниями языка. Хочется жадно его оттрахать, до скулежа с обкусанных припухших губ, чтобы подавался навстречу, сам насаживался и умолял повязать, натягивался желанно на узел и кончал, не коснувшись члена рукой. Хочется… И я не могу выбрать что-то одно, неспешно гладя тёплую нежную кожу бёдер, проникая ладонями под полотенце. Касаюсь короткой щетины в паху, скребу ее ногтями, вжимаю пальцы в низ живота и с силой в себя впечатываю, выдыхая от кайфа, когда запускает мне в волосы свои требовательные пальцы и тянет к шее, чтобы я снова вжался в неё губами. — В комнате смазка, — хрипло выдыхает, когда цепляю полотенце, позволяя ткани рухнуть на пол бесформенной кучей. — И миллилитров там больше, чем во мне терпения. Мне нужен твой член внутри. Он мне необходим, детка. Хочу тебя почувствовать. — Подготовился? — Я едва в силах говорить. И совершенно не способен соображать. Мозг отключается за ненадобностью. Клыки ранят губы, а из грудины то и дело доносится рокот. Альфу внутри от перевозбуждения разметало, словно от взрыва. Ведёт от разлившегося пряного желания, воздух успевает загустеть и скопиться вокруг концентратом. Ведёт, дьявол, как же ведёт от того, что Лиам не скрывает взаимность и жажду, демонстрирует потребность во мне так открыто и то, что ему это нужно, пиздец как нужно и ни разу не менее сильно, чем мне. Ведёт… я рядом с ним обдолбанный в ноль, в глазах рябит и пульсирует, реальность мерцающей плёнкой затянута. — Каждую секунду думая о том, как идеально ты будешь скользить внутри. Я трахал себя двумя… тремя, четырьмя пальцами, вгоняя их внутрь и мечтая, чтобы ты как можно скорее оказался рядом, увидел меня бесстыже раскрытым, и без промедления заставил от кайфа кричать, — дрожью отдаётся каждое слово, мурашки рассыпаются, колко пощипывая, заставляя повести плечами и зарычать во влажную кожу. Так вышло, что в последнее время он трахает меня намного чаще, чем наоборот. Я понимаю, что проблема не в том, что ему не нравится, когда я веду в постели или ощущение члена внутри. Проблема в размере и том, что это причиняет довольно много неудобств. Мы возбужденные постоянно, секса хочется невыносимо и приходится искать альтернативы. Простой дрочки, даже член к члену — недостаточно, когда есть выбор скользить внутри любимого тела любыми из способов. Сосать, вылизывать, доводить до пика пальцами приятно, действительно круто и мы частенько это практикуем. Но то особое ощущение, когда он сжимает внутри… или глубоко входит с громким стоном, кончая и заражая крупной дрожью — слишком ахуенно и потому особенно остро чувствуется. И реши он сейчас, что хочет ограничиться руками или ртом я бы не сопротивлялся. Не менее приятно потереться друг о друга, как мы делали неоднократно, пока я двигался между его плотно сжатых бёдер, что были скользкие и мокрые от смазки, но близость пьянила и даже подобные ласки заставляли проваливаться в эйфорическое состояние. Я сейчас согласился бы даже просто смотреть, как он доводит себя до оргазма, послушно подчинившись и не касаясь члена руками, пусть и стоит так крепко, просто сука каменно, что становится больно. Я бы смотрел. Смотрел и облизывался, намеренно губы клыками раня. Я бы смотрел и стопроцентно от открывшейся картинки, от его наслаждения, что терпко разливалось бы вокруг, не менее ахуенно сумел бы кончить. Всё ещё в одежде. Возможно на коленях перед ним, высунув язык, в просящем жесте, чтобы он на него свою сперму слил. Но… он жестом просит присесть рядом с ним, он наливающимися лунным светом глазами, в которые пристально смотрю в зеркальном отражении — на пол указывает, он мне как истинный хозяин имеющий абсолютную власть приказывает, а я послушно подгибаю ноги и оказываюсь позади него на коленях, чтобы немедленно раздвинуть в стороны его ягодицы. Порыкиваю в предвкушении, видя как упираясь руками в раковину и прогибается сильнее. Глажу по горячей коже поясницы пальцами, касаюсь крестца губами, так естественно и привычно. Смотрю, жадно облизываясь на отечные края растянутой дырки. Порозовевшей. Гладкой и горячей на ощупь. Сжимаю задницу в руках, сминаю с силой, чувствуя силу его тренированного тела, вижу как появляются следы от моих пальцев, как краснеет кожа, приподнимаю ягодицы и снова в стороны ещё сильнее растягиваю, припадая ртом к тянущемуся сфинктеру, вжимаясь носом в его тело и вдыхаю глубже густеющий терпкий аромат возбуждения. Мне нравится как натягивается дырка, как блестит от слюны, как он специально поджимает ее, подается мне навстречу и громко хрипло, несдержанно стонет. Нравится лизать, пошло причмокивая целовать, ласкать по кругу и имитировать проникновение в него, толчкообразно вставляя язык. Нравится сплевывать на приоткрывшуюся дырку, видеть как слюна попадает внутрь и снова жадно ласкать до хлюпающих влажных звуков, втягивать в рот текущую по его заднице слюну. Громко. Вкусно, как же вкусно, как же с ним каждая секунда как путёвка в персональный рай. Это давно перестало быть просто реальностью. Так хорошо в нашем чёртовом мире просто не может быть. Великая Мать… Не может. — С ума меня сводишь, — беспомощно и сипло, — я так тебя хочу, что у меня пульсирует в глазах до тёмных пятен, — с рычанием слетает, когда за бедро прикусываю. Вставляю себе в рот сразу два пальца, обильно смачивая слюной, а следом в него вгоняю без промедления. До самых костяшек, слитно, глубоко, до тихого шипения, что перетекает в одобрительный стон. Он внутри шелковый, такой гладкий и потрясающий, такой нежный, а мне так нравится его гладить, что я становлюсь невменяемым, целуя задницу и поясницу, покусывая и прослеживая языком, сминаю руками и к себе тяну ближе. Достаю пальцы, сплевываю на дырку и снова до костяшек внутрь одним слитным движением, ударяя кончиками пальцем по простате, что успела от стимуляции припухнуть. Снова достаю — снова сплевываю, снова работаю языком, снова обсасываю отечные края и громко мычу от удовольствия, чтобы после сделать подход в пару тройку проникновений. Жестко вставляя, только теперь не два пальца — три. Трахая его рукой, чувствуя как член подёргивается и я без преувеличений скоро тупо в штаны солью. — Я сейчас кончу, детка, — стонет, но бёдра работают, бёдра навстречу моей руке подаются, а член его трется об умывальник. Что-то неразборчиво шепчет, захлёбывается, проглатывая слова, когда ускоряю движение пальцев, вставая и вгрызаясь в его прогнувшуюся шею. В выступающий позвонок, когда склоняет вперёд голову и крупно дрожит всем телом. И стоит лишь убрать из него пальцы, как стремительно разворачивается и вгрызается до крови в мой рот. Впивается в меня руками, тянет ближе за шею, подтягиваясь выше, сразу же оплетая ногами, когда подхватываю. Обсасывает мои губы, голодный, едва ли не бешеный, языком до самой глотки проникает, лижет дёсна и стонет, прерывисто дыша. — Отнеси меня на кровать, отнеси и оттрахай, — его голос успел сесть и налиться хрипотцой, его голос — концентрат с трудом сдерживаемого желания, он на грани завис и теперь хочет получить своё как можно скорее. — Давай же, детка, — нос к носу, смотрит своими мерцающими голубыми глазами, а в них водоворотами магия закручивается, воронками лунными, делая его совершенно неземным, таким родным и бесконечно понятным. Таким моим, дьявол… таким сука моим на все тысячу из сотни процентов. Я смотрю, а стены, окружающая обстановка, всё сливается в единое полотно. Бесконечное, меняющее оттенки, как куча смешанного в один ком пластилина. Я не вижу ничего кроме него. Его приоткрывшихся губ совсем близко, его взгляда, что втягивает в себя глубже чем космос, его волос, что налипают на шею и щёки, с них до сих пор капает и стекает по нашей коже. — Какой же ты красивый… — впереди мыслей, просто чистейший восторг, облёкшийся в слова. Просто восхищение им. Просто чувства вот так просачиваются, а я не спешу себя останавливать. Мне не нужен контроль рядом с ним. Мне нужно чтобы он принимал меня целиком и полностью. А мне нужно до смерти сильно его в любви утопить. — Ты, — пальцами по моим губам скользит, а я поцеловать их не успеваю. — Ты — красивый, самый красивый из всех кого я видел. Обожаю твои ресницы и губы, твоё тело, твои волосы, тебя всего. — Пусть это и преувеличено в моменте, пусть страсть сейчас выкручивает регулятор громкости на максимум и мы оба глохнем от желания и полыхающих чувств. Но я верю ему, я сомневаться не имею права и прозвучавшие слова отдаются очень глубоко внутри, вызывая волну обжигающего тепла, что разливается по телу. Кровать протестующе скрипит, когда мы на неё падаем, слегка отпружинив. Боком, тесно переплетаясь, только он толкает в грудь и оказывается сверху. Встряхивает головой, обдавая нас каплями, и влипает в мой рот, потираясь стояк к стояку. Тянется к подушкам, берёт смазку, зубами срывая этикетку и сплёвывая оторванный кусок в сторону. В нём столько жажды, столько нетерпения, а я завороженный и ведомый. Скоро мой член будет внутри его великолепного тела, но трахать буду не я — он. Это читается в решительном взгляде, что обещает — меня объездят, да так, что я выпаду окончательно из реальности, главное не скончаться от кайфа. Выдавливает много, очень много, заводя руку за спину и смазывая свою задницу, а следом и мой член. Обильно, настолько что стекает по яйцам и бёдрам. А после в себя направляет и начинает насаживаться, без ёбаных промедлений, вбирая каждый дюйм, второй рукой скользя по собственному стояку. Стонет так сладко, стонет и растрахивает свою дырку, чуть приподнимаясь и следом опускаясь сильнее. Это мучительно, хочется рвануть его за бедра и надеть как перчатку, но я вжимаю пальцы в его напряженные ноги и даю волю, не подгоняя, не мешая, потому что комфорт Лиама превыше моих хотелок. Будь я менее крупным, уже не церемонился бы, а так это грозит ненужными нам обоим травмами. В момент, когда опускается целиком, мне кажется у меня из глаз начинают сыпаться искры. Процесс затянулся, стоит каменно, хочется нахуй взорваться, я губы себе обглодаю так, потому что приходится сдерживаться, а не кончить как только он в себя до самого корня, вместе с узлом впускает. Замирает вот так, а я чувствую дрожь его тела. Замирает, то стискивая внутри, то снова расслабляясь, а у меня от ощущения этой пульсации, его вибрирующей дрожи, ласкающих своей шелковистостью стенок — бесконтрольно срываются хриплые стоны. Узел будто в тисках. Это почти больно. Это так хорошо, Великая Мать, это просто неописуемо. Особенно когда почти не двигается, а специально лишь по узлу тугим сфинктером скользит, именно его стимулируя. Дьявол! Я его бедра уже до синяков сжимаю от силы ощущений и подаюсь ему навстречу в едином ритме, глядя на его возбужденное, прекрасное, румяное лицо и то как он удовольствие моё впитывает, смотрю и не могу молчать… — Твои глаза светятся, апельсинка, они светятся так волшебно, они наливаются силой самой луны, — шепчу охрипший, руками по его горячим бокам провожу. Мягко глажу и к себе притягиваю, чтобы навис и позволил мне самому внутри него скользить. Позволил поцеловать, позволил показать ему в собственных глазах, как он сейчас налит магией Великой Матери. Глажу по лопаткам, запускаю пальцы в мокрые волосы, тяну за затылок ближе, встречая манящие цветочные губы и ударяю бедрами, чтобы глубже войти в его тело. — Видишь? — На грани слышимости, когда смотрит в мои глаза, глядя на своё в них отражение, удивлённый, взбудораженный, красивый до ахуя. — Видишь какой ты красивый в моих глазах, насколько прекрасный? — Когда это произошло впервые? — Облизывается, а голос его вибрирует, словно идёт из самой глубины, уплотняется силой. Дьявол… Волком он будет просто прекрасен и я окончательно ёбнусь от чувств. — После ритуала, когда ты очнулся, — признаюсь, гладя по щеке тыльной стороной ладони. Видя, как подрагивают его ресницы, как голову склоняет набок, как всматривается в мои глаза, уплотняя и без того максимальный контакт и не тел — душ. Медленно, так чертовски медленно приподнимается — дьявол! — руками упирается в мои плечи, царапает их короткими ногтями, выдыхает прерывисто и не моргает, Великая Мать, не моргает, гипнотизируя. — Ты так глубоко у меня внутри, детка, — проводит мне по груди ногтями, а мурлыкающие интонации в меня вибрацией проникают. — Так глубоко… Метишь запахом, присваиваешь. Забери меня всего себе… — шепчет, облизывается, а я на блеск слюны смотрю и чувствую как смертельно нуждаюсь в том чтобы как можно скорее его рта коснуться. И если не сделаю это сейчас же — умру. Сдохну как шавка без глотка воздуха. — Так глубоко, альфа, мой альфа… — проводит мне по шее, скользя от груди к подбородку, чуть сжимает, а следом на контрасте губы гладит, так громко и сладко выстанывая, стоит лишь мне всосать оба его пальца до самых костяшек в рот. Выстанывает и резче насаживается, плавно вставая с члена следом, запрокидывает голову, чтобы волосы оказались за спиной и снова упирается в меня возбуждённым, горящим светом самой луны взглядом. Острым, сильным, властным, жадным и полным неразбавленных чувств. — Ты так глубоко во мне: в сердце, в заднице, в саму душу пробрался, пропитал каждый орган. Ты так глубоко, Кайден. Во мне не только твой член, во мне твоя кровь и она к тебе тянется, чувствуешь? — Одними губами, его голос подводит, когда ускоряется, словно каждое слово подгоняет быстрее к финишу, вместе с лаской моих подрагивающих рук. Я не моргаю, я боюсь пропустить хотя бы мгновение этого потрясающего зрелища. Перевоплощения моего Лиама в нечто совершенно иное, невероятно уникальное и мощное. Он адаптируется, он принимает это и словно именно сейчас моя кровь начинает работать внутри него сильнее. Я смотрю, как наливается цветом тянущаяся от запястья ритуальная нить сплетённая из моей шерсти, как она светится под его кожей алым, а радужки Лиама становятся ещё ярче, словно он впитывает мою силу как губка. — Боже… — громко стонет и ещё резче двигается, жёстко насаживается, глубоко вбирает, натурально скачет на моём члене, растрахивая себя узлом, а его стояк бьётся о наши тела. — Я чувствую, чувствую её, чувствую, альфа… она такая горячая, она такая опьяняющая… — каждое слово напевно, каждое слово выстанывает протяжно, не просто двигается — танцует на мне, двигая бедрами, а его волосы начинают высыхать, мокрые, скрученные будто в тонкие жгутики, пряди уплотняются, рассыпаются по его плечам, скользят по лицу и шее. Шелковистые и послушные, а я в полном ахуе от метаморфоз, я в полном ахуе от ощущений, я в полном ахуе от того насколько сильно его сейчас чувствую всем своим существом, отзываясь и едва успевая отдернуть руки, чтобы не прошить нежную кожу когтями. Альфа внутри от удовольствия не рычит — в голос воет. У него глаза закатываются словно в припадке. А меня прошивает мощнейшей волной оргазма, только скапливается он в голове, мы с волком делим его кайф на двоих. Дьявол… Это полный пиздец, мне так хорошо, что до отключки сознания. — Да… Смотри на меня альфа, смотрите оба как я кончаю, как мне хорошо, пока внутри заперт узел, смотрите как идеально я способен принять, как мне это нравится, я обожаю это ощущение, вас обоих обожаю, — тихо рычит, страстно рычит, а я и без того возбуждён до невменяемости. Нить под кожей мерцает, мерцают его глаза и влажные от слюны губы. Пока он не насаживается до упора и не начинает конвульсивно подергивать бёдрами, выплёскивая сперму на наши тела. Густые капли приземляются на мою шею и грудь, попадают на лицо и живот. Он кончает красиво, обильно и очень громко, дрожит, захлебываясь удовольствием. Мне кажется, что сейчас и вовсе на меня рухнет, но успевает затормозить руками, нависая сверху и хрипло, часто дышит, не прерывая зрительного контакта. Смотрит с минуту, а после склоняется и начинает с лица моего и шеи каплю за каплей слизывать, позволяя опрокинуть себя на спину. Я жадно впитывал его наслаждение, его силу, что проявлялась так ярко, что запретил себе физически до грани дойти, отдаваясь всей своей сутью удовольствию Лиама, а теперь хочу кончить у него внутри и лежать кожа к коже, ловя остатки кайфа. Альфа же в обморочном состоянии неразбавленного экстаза, утраивает все эмоции и чувства, доводя меня — и без того ёбнувшегося — до сумасшествия. Я едва выдерживаю этот шквал усиленных ощущений, в абсолютной гармонии со зверем, это полнейшим пиздец. Неописуемый. Мне так хорошо, что это раздирает в клочья. Так хорошо, что кажется от переизбытка сейчас просто взорвусь. Кончать у Лиама внутри всегда особенно сладко, чувствовать, как вбирает, как наблюдает, как гладит меня по лицу и волосам, по плечам. Как ласкает губами, целует неспешно, ловит мои стоны, прижимает к себе сильнее. Я обожаю то, как он запускает мне пальцы в волосы на затылке. Всегда чертовски по-разному. То нежно, мягко массируя подушечками. То жёстко, стискивая в кулаке пряди, натягивая до боли в корнях. То властно, управляя мной, не отпуская и фиксируя. И сейчас он не даёт оторваться, оплетает всем телом, не даёт из него выйти. — Всё хорошо? — Рядом с его губами выдыхаю вопрос, коротко лизнув, чувствуя их припухший размазанный контур под языком. — Надеюсь, что вместе с появившимися преимуществами ритуала, у меня будет ещё лучше регенерация тканей и я смогу чаще принимать тебя внутри, — расплывается в улыбке. — Ты так одарен природой, детка, у тебя потрясающий член и он ощущается как что-то абсолютно идеальное. — Я не об этом, — хмыкаю, но улыбку сдержать не пытаюсь, глядя на него с легким прищуром. Пока альфа внутри рокочет довольной сукой. — Ты о том, что во мне пробуждается магия из-за твоей крови? Это немного странно, немного пугающе и необъяснимо, немного обнадеживающе. Я бы хотел стать полноценным оборотнем, ты ведь знаешь. Быть достойной парой. Проводить с тобой полнолуния и охоты. Быть способным уберечь тебя и защитить, потому что ты особенный, ты — дитя самой луны. И меня радует, что существует вероятность, что когда-то, возможно, я смогу активировать ген внутри, стать нормальным. А не промежуточным вариантом, который для обоих видов неликвид. — Ты итак нормальный, — касаюсь его гладких, полностью высохших волос. Чувствуя, что его кожа более горячая, чем обычно. — С доминантным геном или с рецессивным — не важно, я приму тебя любым. Ты — моя пара. Всё остальное не имеет значения. — Для меня важно, детка. Для меня это очень важно. Я хочу быть или простым человеком без особенностей, или оборотнем. Хочу понять, что ты чувствуешь. Каждое ощущение. Каждое мгновение. То как ты проходишь превращение и на что это похоже. Как разливается в теле магия. Зов луны, леса, земли. Азарт охоты. Кровь жертвы. Горячее мясо, что разрываешь клыками. Это завораживало тогда у водопада. Как ты свежевал кроликов. Хищный, сильный, невероятно мощный зверь, даже в теле человека. Я восхищен тобой, Кайден, — хочется заткнуть его поцелуем, потому что выдержать поток его мыслей сложно. Я не привык подобное слушать. Мне немного неловко, потому что именно его комплименты проникают особенно глубоко, угождая в цель. И пусть это приятно, хочется чуть продышаться, потому что затапливает концентратом. Но в тоже время хочется слушать… дьявол, слушать бесконечно. То как его розовые губы, отечные зацелованные цветочные лепестки, произносят настолько приятные вещи. — Я сделаю все, чтобы ты это ощутил. Если потребуется — отдам тебе часть своих сил. Для тебя всё, что угодно, апельсинка, — не будь проведён ритуал, могли бы закрасться сомнения, что он всё это время просто меня использовал, чтобы добиться подобного обещания. Что цель всего, что было между нами — активация гена внутри любым из способов. Получить возможность стать полноценным, благодаря моей крови или в зелье, или напрямую — переливая в своё тело. Ритуально. Добровольно. Гарантия, ведь я особенный, гарантия, ведь мы пара и многое возможно именно по этой причине. Между парой такой вариант действительно рабочий, пусть и безумно редкий. Но я встречал рассказы о том, как альфа делился силой со своей бетой, что практически уравнивало их. Это безумная редкость не только потому, что не каждый шаман возьмётся за подобный обряд. А еще и потому, что ни один альфа в своём уме не захочет стать слабее, понижая себя до уровня силы почти что беты. Но я готов. Я, правда, готов. Комфорт Лиама важнее всего остального. Его мечта быть волком. Его стремление на себе прочувствовать все прелести быть оборотнем. И готов не один лишь я, альфа одобрительно порыкивает внутри, расплывшейся от удовольствия массой, он в последнее время полусонный и тихий. Не напирает и не требует ничего, а когда я перетекаю в личину зверя — естественно получает свою дозу наслаждения и близости, обласканный любимыми руками и губами, кайфует рядом с любимым телом пары. Вылижи его. Вылижи, сейчас же. Мысли волка — желание с ним же разделённое. Я даже не собираюсь ничего говорить в знак протеста, ибо… Выскальзывать из Лиама почти жаль. Но как только узел спадает, я мягко выхожу, касаясь пальцами его растраханной мокрой от спермы дырки. Глажу припухшие края. Медитативно. По кругу. — Заводишь. Снова, — получаю укус за подбородок. Оплетает обеими руками за шею, почти душит, заставляя вжаться в его губы. А я не слушаю — продолжаю сфинктер натруженный заласкивать. Если бы отпустил и не вредничал, я бы как и попросил альфа вылизал Лиама начисто, отблагодарив в очередной раз, что принимает меня у себя внутри. Только держит апельсинка так крепко, что не дернуться. — Прекрати… это возбуждает, — кусает за губу, царапает её зубами, но раскрывается сильнее, приподнимая выше ноги, упираясь коленями мне в подмышки. — Детка, мы так натрахаемся перед самолётом, что весь рейс проспим, а по прилёту будем разбитыми. Нам стоит отдохнуть, — шепчет и сам же начинает целовать, чуть ослабляя хватку. А я не прекращаю вокруг дырки с лёгким нажимом гладить. Пальцы мокрые, скольжение прекрасное, соблазн слишком велик, чтобы не погрузить их в него. Медленно и очень осторожно. Сразу несколько, погладив влажные натёртые стенки изнутри, ловя шумный выдох. — Дай тебя вылизать, — хриплю в его губы. — А после будем спать. — Детка… — Ты кончишь быстро и очень сладко от нашего рта. О да. — Альфа хочет? — Стонет не то от моих слов, не то от собственного вопроса, запрокидывая голову и подставляется под мои губы. — Боже… — Мы вылижем твой член и дырку, соберём сперму до капли, — низко звучит, я не отдаю себе отчёт в том я ли вообще мысли озвучиваю, или прорывается волк, что мог бы просто вынудить меня перетечь в тело зверя, но не отбирает руль, наблюдает, проникается происходящим, подчиняется желанию пары. — Нам просто нужно, чтобы ты ещё раз кончил. — Альфа — ты не волк, ты — змей, из-за тебя в раю Ева предала бы все, что имела, променяв даже не на сраное яблоко, а на глоток и без того доступного воздуха, — бормочет, но отпускает мою шею, смотрит помутневшим взглядом сквозь ресницы. — Пируй мной, детка, пируйте оба. — Умная девочка Ева знала толк в извращениях, — тяну с ухмылкой, получая укус за предплечье, когда нависаю над ним. — Обещаю, что после, я тебя крепко обниму, прижму к себе и буду убаюкивать, пока ты не уснёшь. А поутру разбужу поцелуями и буду ласкать твою шею и плечи, твою спину — каждый позвонок, а потом унесу тебя в душ и сам вымою… — Невыносимо это терпеть… Спускаться по его телу поцелуями — особый вид кайфа. Исследовать каждый дюйм по сотому разу. Касаться языком солоноватой кожи, вдыхать концентрированный, смешавшийся запах. Чувствовать как от солона возникает жжение на губах, но эта особая терпкость настолько вкусная, что я обожаю ласкать его именно затраханного, вспотевшего, в сперме, слюне, влажного и податливого, мягкого, такого моего… Нашего. Мной — нами — пропахшего. С кем-то другим всегда бесил запах несвежего вспотевшего тела, остро било по рецепторам, хотелось запрыгнуть в душевую кабину сразу же после процесса. С Лиамом же я могу проспать всю ночь, окутанный густотой аромата, и это не раздражает, а заводит лишь сильнее. Особенно от понимания, что так сильно он пахнет из-за меня, мной и потому что сука мой. Мой весь. Дьявол! До последнего дюйма, капли слюны и вдоха. Наш. Лизать его крепнущий член — кайф не меньший. Обсасывать ствол, вбирая его в рот вместе с мошонкой. Перекатывать языком яйца, а после спускаться к дырке. — Раскройся для меня, сладкий мой, раскройся ещё сильнее, — прошу, слыша как тихо постанывает, но тянется и руками разводит свои ягодицы сильнее, растягивает растраханную дырку в стороны. А меня от этого вида ведет как пьяного. Пока в голове рефреном звучит довольный волчий рык. Слюна голодно скапливается. Слюну я прямиком в дырку сцеживаю, глядя как она внутрь его тела стекает с кончика моего языка. Зализывать его — самый огромный, самый концентрированный кайф. Вот так языком по краям, касаясь стенок. Если бы я мог удлинить свой язык, я бы трахал его им часами, чтобы он метался по постели и кончал беспрерывно. Мне нравится вкус спермы на его теле, мне нравится как скольжу лицом по его паху, мне нравится тереться губами об его пальцы, что старательно растягивают половинки в стороны. Я наслаждаюсь каждым мгновением, каждым его хрипом и стоном, каждой волной дрожи, тем как прогибается, и за волосы тащит меня к своему члену, не отдавая себе больше отчёта. Вдавливает в своё тело лицом, когда заглатываю до самых яиц, вжимаясь носом в низ живота, а он подергивает бёдрами, хочет ещё глубже, не позволяя сделать и вдоха. Срывается, имеет в глотку, влажные звуки наполняют комнату, слюна по моим губам стекает на его тело, а я размазываю её и трахаю его пальцами, понимая, что спокойно могу кончить только от этого. От того как сильно ему со мной хорошо. Садится на кровати, спуская на пол ноги, просит опуститься перед ним на колени, гладит меня по губам, притягивает и целует, облизывает уголки, запустив руку в волосы — властно тянет ниже к своему члену. Буквально насаживает на стояк, вгоняя сразу же в горло и начинает натурально ебать без малейших передышек. Обеими руками за лицо удерживает и скользит из горла и сразу же обратно. На всю длину, то снимает меня с члена, то натягивает до упора. А альфа рокочет довольный, альфа мне в данный момент уступает лишь по той простой причине, что сам так не может. Слюны много, слюна по губам стекает, слюна на его пальцах, а он одну руку запускает мне в волосы, стискивая до боли их в кулаке, чтобы управлять мной, а сам мокрую ладонь облизывает и стонет громко, стонет блядью, стонет и снова светит яркими глазами, а я начинаю крупно дрожать и кончать, так и не коснувшись себя, сливаясь ощущениями с альфой. Глаза закатываются, сознание мутнеет. Мне тяжело дышать, но меня так разъёбывает от кайфа, что я просто улетаю нахрен. На автомате глотая, когда заливает мне в глотку сперму. Мои бедра мокрые, весь живот, пол. Удовольствие выплёскивается вокруг, удовольствие он продляет, когда тянет выше и целует мои мокрые губы. Когда додрачивает мне, выцеживает последние капли. Я себя не чувствую, весь будто онемевший. Это какой-то пиздец, накрыло так сильно от его властности, от контроля, от члена в горле, от его вскриков и стонов, что я будто упал в густой кисель, где почти невозможно двигаться. — Очень люблю твой рот, — целует мягко, на контрасте с тем как имел мою глотку, очень необходимой и уместной ощущается нежность, что он дарит мне. — Горничная будет в шоке, мы всё залили спермой, — тихо смеётся и гладит меня по щекам, зачесывает волосы к затылку. Рассматривает вблизи. — Ты как будто пьяный, — улыбается и облизывает свои яркие цветочные губы. — Я и пьяный, — язык очень лениво ворочается во рту. — Тобой пьяный. В стельку, апельсинка. — Это потому что я подбродил? — Всё так же посмеивается, сверкая довольным взглядом. — Это потому что ты с ума меня сводишь, — тихо отвечаю, встаю на ноги и по чистой случайности замечаю мигающий смартфон. Я его с беззвучного так и не снял, и раз он подсвечен, значит кто-то звонил. С удивлением отмечаю на экране номер вампира, переводя взгляд на ожидающего объяснений Лиама. — Кристиан звонил, — хмурюсь, вспоминая тот факт, что они со Стивом видели друг друга. — Не нравится мне это. — Могу сам позвонить, если не хочешь с ним разговаривать, — встает, подходя ко мне. Становясь более серьёзным и сосредоточенным. От былой тягучести, разморенности и мягкости не осталось и следа. — Наберу лучше Стиву. Что я и делаю, только отвечает не он, а вампир. И с первых же слов я понимаю, что произошло худшее из возможного. Для Стива. Альфа вырвал контроль, альфа, который сводил его с ума годами, получил шанс побыть рядом с парой и теперь так просто не отступит, а это полный пиздец. Лиам внимательно слушает — трубка на громкой связи — вовлекается в разговор, спрашивает о длительности превращения, сокрушается, что с собой нет ничего подходящего, всё уже доставлено в Суринам и сейчас он не сможет ничего экстренно придумать. Обещает вместе со мной прийти к ним в номер. В душе оказываемся по очереди, какими бы ни были экстренными дела, рисковать тем, что снова друг к другу примагнитит — нельзя. А я на его наготу нормально реагировать ещё не научился, подозреваю как и он на мою. Умудряется не намочить волосы, выглядит восхитительно оттраханным: губы отёчные вкусные, губы его в поцелуе на пороге номера ловлю, прижимая к себе и чувствуя как мгновенно отвечает, гладя меня по затылку. Понимает, что я переживаю, а он — мой якорь, моё заземление, мой островок комфорта и мне нужна ещё одна крошечная доза цветочной прелести — его рот. До номера за считанные минуты. Стоит лишь открыться двери, врезаюсь взглядом в Стива. Крупный чёрный волк, со спокойными тёмными, почти чёрными глазами. Альфа на месте, альфа в дисконнекте с человеком, это с первого же взгляда очевидно, альфа стабилен настолько, насколько это возможно, агрессивно на меня не бросается, рычать не стремится, узнает и признает — это плюс. Но я в его глазах не вижу человека, не вижу вторую неотъемлемую часть сущности оборотня, он словно окончательно откололся и задвинул её. — Насколько всё плохо? — Я таким вампира никогда не видел. Кристиан Акоста всегда для меня был эгоистичной сволочью, властной сукой, древней отравой, что свела с ума друга. Он тяжело читался, скорее не читался вообще. С вечной маской, словно не лицо — фарфор. А глаза как два сканера, забираются под кожу, под череп, выкручивают жилы. Он казался рептилией, чем-то мерзким и опасным, от него хотелось оказаться подальше. А сейчас стоит какой-то пиздец человечный. Стивом пропах весь, хотя и чувствуется, что был в душе, но от чувствительного носа это все равно не скрыть. Глаза потерянные, словно маска отошла и оголила его истинные чувства, а может он всегда такой рядом с ним? Мы ведь никогда не видели Акоста с оборотнем, что убил его. А тут вдруг всматриваюсь и с неудовольствием отмечаю, что я понимаю его и мне даже самую каплю, но жаль, что всё настолько дерьмово у них вышло. Вампиру не всё равно и это особое зрелище. Он смотрит на волка, касается его шерсти, и столько мягкости в этой прикосновении, что хочется отвернуться, потому что это не то, что стоит видеть кому-то ещё. Это что-то только между ними, это таинство… пусть и странной, но пары. Таких тут, как оказалось, две. — Сейчас выясним, — стягиваю с себя футболку, отдавая в протянутые руки Лиама. Следом джинсы, и обувь, чтобы мягко, быстро и плавно перетечь в форму зверя. Переминаюсь с лапы на лапу, объединяясь с ощущениями альфы и сознанием, наслаждаюсь с минуту этой полнейшей гармонией, тем как приятно прокатывается волнами магия внутри. Мой зверь сыт, он доволен по максимуму, особенно когда чувствует любимую руку в шерсти, что ласково почёсывает за ухом. А альфа утыкается ему в бедро, чуть боднув головой и облизывает протянутые к нему пальцы, приветственно рыкнув. Двигается к Стиву, замирая морда к морде, глядя в тёмные глаза, намного глубже, чем способен смотреть человек. Вытягивается, специально возвышаясь, показывая баланс силы, только альфе друга тотально похуй. Ему просто блять все равно. Ему насрать на то, что он должен опустить голову, видя того, что сильнее, признать это как факт или же броситься в протесте. Его ничего не ебёт, в глазах зияющая пустота, словно выключили проводку, произошло замыкание и он выгорел изнутри, часть просто погибла. Я смотрю глазами волка, слышу, как он недовольно рычит, как принюхивается, обходит его, бодает мордой, но Стив — не Стив, он как будто чужой, далёкий, незнакомый и такое впервые. Альфа злится, напирает, ждёт ответа хотя бы какого-то, но даже привычное интуитивное общение оборотней, то как волчья стая работает в симбиозе на охоте, улавливая импульсы — со Стивом не срабатывают. Он есть, но его нет. Разумности крохи, в глазах его одна лишь животная примитивная суть. И когда я с силой вжимаю его морду лапой в пол, он даже не пытается быть агрессивным или оказывать сопротивление. — На Гектора он пытался броситься, — слышу Кристиана, вместе с рычанием Стива, который после прозвучавшего имени, даёт хотя бы какую-то реакцию. Но почти сразу глаза снова затухают, словно глохнет зажигание. Я не пытаюсь разговорить альфу, и без того спокойно считываю его ощущения, видя о чём он думает. Человечность Стива оказалась заперта и очень далеко отодвинута. Такое происходит обычно, когда оборотень выбирает стезю зверя, отрекаясь от человеческой жизни и уходит жить в дикой природе, руководствуясь лишь инстинктами. Обычно, вернее нет, не так, всегда это происходит добровольно. Потому что в ином случае, как например то, что мы видим со Стивом, это похоже на полный раскол, а значит две части в борьбе — которая была стопроцентно неравной, ибо у альфы преимущества перед человеком — окончательно утратили связь. Таких особей ликвидируют. Сразу же. Им не позволяют жить, потому что это потенциально безумное существо, что в любой момент потеряет контроль над собой и может броситься на кого угодно. Они начинают ревновать даже к детям, разрывая тех на части. Не подпускают к выбранной паре или просто горят жаждой убийств. А я подобного другу не хочу. Мы оба с альфой такого не хотим. Мой волк всегда любил Бушара как брата. И он расстроен не меньше моего, однако позволяет мне вернуться в тело человека, не став задерживать, тут и без того всё понятнее некуда. — Всё плохо, да? — Лиам подходит с вещами, поступая очень забавно, стараясь меня от глаз Кристиана закрыть, как будто тот никогда моё обнажённое тело не видел. А я начинаю натягивать обратно одежду. — Не просто плохо — хуёво, — честно отвечаю, бросаю взгляд на Кристиана, который смотрит на меня своими чёрными глазами, а в них пропасть разверзается. — Его нет, я не чувствую человеческую суть. У него даже банально инстинкты работают с перебоями. Ревность есть, чистый деструктив, кто бы ни был этот твой Гектор — альфа реагирует, — снова слышу рычание со стороны, осуждающе покачивая головой. Не понимая правда кого из них двоих, или обоих разом осуждаю. — Вот снова, есть триггер — он реагирует. От тебя, — указываю пальцем на вампира, — альфа теперь ни на шаг не отойдет. Как его вернуть в тело человека, у меня нет ни единой мысли. В таком случае обычно помогает старший рода — отец или брат. Шаман берёт кровь и к ней же взывает, если срабатывает, накладывается кратковременное заклятие, что мешает оборотню обращаться даже в полнолуние, связывает силой рода. Что очень дерьмово ощущается, и портит связь с живущим внутри зверем лишь сильнее. Делается это для того, чтобы за промежуток, пока человек условно держит всё под контролем, найти вариант решения проблемы. Как вы уже поняли, решается это редко, чаще всего такие особи просто убивают себя сами. Без ощущения звериной сути им не хочется жить. Если же даже призыв крови не срабатывает и волк остаётся волком, тут только один путь, — не договариваю, ибо и без того всё понятно. — А если разорвать нашу связь? Если пропадёт причина оставаться в теле зверя? Это повысит шансы его вернуть? — Странно желать дать Кристиану надежду, он раздражал меня куда чаще, чем вызывал симпатию, он её, если уж откровенно, не вызывал вообще, но в данный момент… обнадёжить его хочется. — Возможно. Тут прогнозировать сложно. Его надо показать хорошему шаману, привлечь Уолта, потому что отец его точно никуда не полетит. Или искать какое-то чудодействующее… зелье, — заканчиваю, глядя на Лиама, что сосредоточенно о чём-то думает, покусывая губы. Как будто ещё недавно не стонал на весь гостиничный номер, имея мое горло. — Я очень благодарен вам за то что пришли так быстро, надеюсь, не выдернул вас прямиком из постели, — намекает, что прекрасно чувствует, чем мы оба благоухаем. Да и пришли мы не то чтобы быстро, после первого звонка прошло около часа. После второго втрое меньше. Так себе скорость. — Гектор оформит его как немецкую овчарку, — снова рычание со стороны и толчок мордой в бедро вампира, который на автомате запускает пальцы в длинную шерсть. — Я буду с ним в багажном отделении. Вещи на меня переоформим, остальное начнём решать по прилету. Будет очень хорошо, если ты сможешь связаться с его братом и немного ускорить процесс, меня Уолтер вряд ли станет слушать. Время как раз удачное, в Сквамише сейчас день, поэтому я решаю сразу же набрать номер брата Стива, не став долго юлить, как и рассказывать всей правды во старта, но дав понять, что ситуация критическая, значит нам нужно, чтобы он нашёл возможность прилететь и помочь. Уолт всегда был упрямым, пафосным и властным, водясь с Дональдом другим вряд ли сможешь быть, они как две начищенные монеты, вечно светились превосходством, слишком похожие во многом. И в повадках, и в характере. Мы с Уолтом никогда не конфликтовали, он условно уважал выбор младшего брата, понимая, что дружба наша искренняя, пусть и не нравилась ему. В его вкусе были Морин, а я Блэк, что в переводе на язык стаи — изгой, не более, но изгой сильный, потому всё ещё с ними. Поэтому ни разу не странно, что Уолтер пытался прочистить брату мозги время от времени, намекая, что есть Дэн или Денис, куда более подходящие ему по статусу и прочему товарищи. Благо Стив всегда был упрямой задницей и умел стоять на своём. Вот его упрямство сейчас и играет хуёвую шутку, ведь часть его человеческих черт всегда есть у волка. Упрямый человек — не менее упрямый альфа. Классика. Уолт не ломается, говорит, что раз нужно — прилетит, просит прислать адрес или встретить его в аэропорту Суринама. На громкой связи зовет Стива, который тихо рычит, узнавая родной голос, но больше реакции ноль, вообще ничего, только полупустой взгляд на всех, кроме пары. Один лишь вампир вызывает в нём хоть что-то, ну и имя «Гектор» как спусковой крючок, чтобы он начинал нервничать и беситься. Уолт предупреждает, что прилетит не один и имя его дружка меня ни разу не радует, не обрадует и Лей, что бежала от него как от чумы, а тут он узнает, где искать её. И смысл в её попытке побега, по факту, теперь просто исчез. Лейла ведь не знает, что я итак собирался его уведомить. Пусть это нечестно, но по-моему она совершает ошибку, не давая им даже минимального шанса. За пару от самой Великой Матери надо бороться… Оно ведь того стоит. Просто волчица или боится или этого пока что не понимает, но благо у них время есть. Его более чем предостаточно. Главное, чтобы оно было и у Стива, в глаза которого невозможно смотреть и поэтому я отворачиваюсь, стремясь подальше уйти, чувствуя себя бесполезным. Мне нечем ему помочь. Я не выдерну его из этого состояния. Тут сработают или уговоры пары, или кровь рода, или чудо. Уговоры, что очевидно, пока улетают в пустоту. Кровь рода скоро подоспеет. Чуда нет и не факт, что будет. Таки Лиам гениален, но не всесилен, некоторые вещи просто невозможно изобрести, каким бы раскаченным мозг не был и сколько бы ресурсов не оказалось в доступе. К сожалению.