Нейромедиатором по струнам души

Кристиан

Иногда желания имеют свойство исполняться. Какое бы безумие ты не загадал, с надеждой живущей глубоко внутри, что это всё же сбудется. Я узнавания от Стива и хотел, и чертовски боялся. Первого зрительного контакта, когда в глазах напротив разливаются самые неподдельные, яркие и искренние эмоции. Считанные секунды особого откровения, которые не спутаешь ни с чем. Многие недооценивают первую реакцию, что при знакомстве, что при встрече. А ведь если подумать, то именно лёгкий — или нет — оттенок шока, растерянность и еще огромное количество чувств, эмоций и ощущений накрывают нас словно взрыв, в момент, когда мы сталкиваемся с чем-то неожиданным, желаемым, удивительным… И прежде чем мозг начинает в панике анализировать и пытаться тебя защитить, натягивая привычную за множество лет маску, ты выдаешь хотя бы каплю именно той самой искренней реакции, выдавая себя с головой. Я вижу, как взрывается его зрачок, как он растекается, сжирая радужку, как затапливает и без того тёмные глаза, делая их беспросветно чёрными. Вижу, словно в замедленной съемке, как вспыхивает пламя, оно лижет яркими золотисто-оранжевыми языками, плавит и заставляет его и без того безумно красивые глаза становиться оружием против меня, поражающим без шансов. Я так хотел хотя бы просто встретиться взглядом, что получая желаемое, становлюсь слабым и размякшим за долю секунды. Держать себя в руках сложно. Ещё сложнее не податься вперед словно в наваждении, чтобы помимо этой установившейся связи посредством взгляда — коснуться. Хотя бы провести кончиками пальцев по мощной шее, собирая его вкус и запах на подушечки. Хотя бы втянуть поглубже его концентрированную мускусность с горячей, пряной и чуть горчащей кожи. Меня от этого желания выгибало часы напролет, оно меня к чертям изнасиловало, пока мы летели тысячи километров над уровнем земли. Я чувствовал себя как в консервной банке, чётко выделяя его запах из сотен остальных, жадно втягивал и беспомощно опускал веки, чтобы не быть настолько демонстративным перед Гектором. Потому что всегда существует шанс, что его окончательно утомит эта ситуация и он решит действовать в его неизменном стиле ликвидатора совета. Стив сводил с ума на расстоянии — стоя в полутора метрах, пристально глядя и награждаясь яркостью его реакции, из которой я вычерпал помимо неверия, ненормальную радость, тоску, боль, вину и отчаяние, ревность… он уничтожает. Мне больше тысячи лет, но когда он вот так держит в чётком фокусе, я чувствую себя как никогда незрелым, сопливым подростком, что перед силой чувств начинает пасовать. Мне больше тысячи, я видел так много, прожив десятки человеческих жизней, исследуя мир с его обитателями, самые низменные удовольствия открывались для меня, расцветая словно цветы. Я люблю своего брата как-то по-особому, я кажется испробовал все из наркотиков, алкоголя, секса. Заполнил палитру и оттенками и запахами. Но Стив… Стив — исключение из всех существующих правил. Я на него обижен, он предал, он причинил такой силы боль, что я с трудом способен её вынести, он начал разочаровывать, испугав, что если я дойду до точки невозврата, не смогу больше на него смотреть, потому что нет ничего хуже этого омерзительного чувства. Но сейчас, глядя на него, чувствуя его как-то до одури сильно, вдыхая, молю себя лишь об одном — суметь от него после разговора уйти, потому что единственное, что будет самым желаемым и необходимым — остаться. Только снова падать перед ним на колени лишнее, сдаваться без борьбы, растекаться послушной массой. Ему сопротивляться всегда было чертовски сложно, нереально, а после нескольких лет ожидания, скучая по нему до крика, вот так смотреть и ничего кроме… чудовищно. Чудовищно чувствовать его в предельной близости, эти раскаленные пальцы, что оставляют ожоги на коже, заставляя пульсировать всем телом от ощущений, которыми накрывает до самой макушки. Жар дыхания, остроту клыков, что рвут мои губы, шершавость языка, когда слизывает кровь, силу, что хранит в себе его крепкое тело… рельефность налившихся мышц. И яростный взгляд, мерцающих золотом глаз, что гипнотизируют и лишают воли. С ним рядом невозможно быть, без него теперь будет невозможно даже просто передвигаться. Он мальчишка — но я становлюсь незначительным, потерянным и слабым, в его руках тая, впитывая тепло горячей кожи, вдыхая его словно пар над бурлящей пропастью волчьей крови. С ним рядом — медленная смерть. Смерть яркая и желанная. Я так хотел этого, я так блядски сильно этого хотел, что когда получаю желаемое — утопаю в болезненном удовольствии, забывая обо всех других. Отодвигаются цели, смазывается реальность, теряется мотивация действовать согласно плану, хочется просто занырнуть в это безумие с головой и будь что будет. Если мне суждено исчезнуть от его безжалостной руки, значит это неизбежно. Нет смысла отсрочивать. С ним рядом хорошо. Даже просто стоять хорошо настолько, что не сравниться с лавиной приятных ощущений, под которой пытался погрести меня раз за разом Гектор. Секс с мужем всегда был чем-то острым, но вызывающим у меня вину. Мне нравилось и не нравилось тоже. Потому что падая на глубину тёмного требовательного волчьего взгляда, я понимаю, что чувствовал в разы больше, чем кончая под ним. И это ненормально. Хотя о какой нормальности может идти речь в моём случае?.. Я долгие часы как мечущийся в клетке ягуар, измеряю шагами крышу здания отеля, в котором находится Стив, открытый долбаному небу, что будто пытается меня осудить. Я долгие часы игнорирую Гектора, пытающегося выйти на связь, чтобы удостовериться, что я в порядке. В итоге рядом оказывается Джесси и Алехандро. С этими их осуждающими взглядами, что обещают меня прибить, если я нарушу данное когда-то несколько лет назад обещание. — Я сделаю из твоего волка чучело. Перед этим выпущу ему внутренности, чтобы он сдыхал в агонии, чувствуя, как я вытаскиваю из его тела все до единой жилы и органы. Обмотаю свои предплечья его подсыхающими венами, искупаюсь в крови, не испив ни грамма. А потом я подарю его тебе, чтобы стоял в резиденции и напоминал, что никому в этой жизни нельзя видеть тебя настолько уязвимым и слабым. Ты принадлежишь в первую очередь семье, во вторую — мужу. Джесси всегда была ревнивой. Старшая сестра, как продолжение Кераны, едва ли не копия матери в огромном количестве вещей. Она презирает слабость любого вида, активная участница движения радикальных феминисток и вообще удивительно как так вышло, что приняла Алехандро как собственного сына, пусть именно я когда-то его спас, превратив. Словно хищная птица, она кружит над ним уже несколько сотен лет, не подпуская даже близко к любимому чувствительному мальчику, после того, что он пережил. Джесси ровно настолько же собственница и в моём отношении, после превращения отчего-то решившая, что именно я из всех братьев, нуждаюсь в повышенном внимании с её стороны. Джесси какое-то время конфликтовала с Гектором, устраивая такие истерики и скандалы, что он предпочитал обходить её десятками километров, чтобы ситуацию не усугубить. И неизвестно, что вышло бы по итогу, если бы Кераны не поддержала его в стремлении добиться моего расположения. Потому что Джесс исключительно редко, но все же слушает лишь мать, иногда Малу или Банги. И сейчас она готова меня испепелить, недовольно сложив руки на груди, снова в одном из своих любимых длинных платьев, что подчеркивает её точеную фигуру. Чуть небрежная: с разметавшейся густой челкой, что практически скрывает её багровые глаза, а ветер портит укладку, швыряя в стороны длинные чёрные волосы, что снова достают до линии талии. Джесси безупречно красива, но никому так и не удалось её покорить. Ни мужчинам, ни женщинам. Слишком сильная, слишком свободолюбивая, слишком непримиримая и не знающая, что такое «компромисс». — Нет, не сделаешь, — можно было не говорить этого вслух. Можно было не провоцировать очередной виток скандала. Можно было просто посмотреть на неё молча, она и без того всё вычерпала бы со дна моих глаз. Но я отвечаю чётко и прямо. Нет, не сделаешь его моей игрушкой: красивой, но неживой. Нет, не коснёшься его даже пальцем, я настолько им поглощен, что встану даже против собственной семьи, как бы сильно не любил всех вас долгие сотни лет. Нет, не будешь ставить мне условия, я обезумел уже от тоски, а ещё я хочу, чтобы Стив был счастлив, даже если в этом уравнении я не стою рядом с ним. И если мне придется защищать его будущее до глубокой старости — я сделаю это самоцелью. Без него, бродящего по этой земле, мне тоже незачем жить. Я искал его так долго и посвятил себя этому не для того чтобы вот так бездарно проебать. — Ясы, я переживаю, — жду истерики, но получаю излом её идеальных черт, нахмуренные брови, обеспокоенное лицо, стремительное движение ко мне и сильные тёплые пальцы на моей шее. — Что, если он снова тебе навредит? — Как прекрасно, что у нас всегда есть Гектор, который сможет меня вернуть даже с того света, — невесело хмыкаю, игнорируя её внимательный взгляд ввинчивающийся мне в висок. — А если оборотень достал кол? Что если ему удалось получить его? Что если он захочет закончить начатое? — Как будто бы не она контролирует весь чертов остров, где растёт то самое дерево, из которого можно вытесать кол, способный меня прикончить. Да и не только меня — всю нашу семью. — Не надо смотреть на меня как на идиотку, Ясы, — прищуривается недобро, когда я перевожу на неё спокойный взгляд. — Джесс, я буду в порядке, обещаю. И не стоило срывать его с гастролей, — киваю в сторону Алехандро, что стоит на краю крыши, глядя куда-то вдаль с задумчивым видом. Испытывающий особую слабость к высоте, он всегда в моменты, когда нужно поразмышлять над каким-либо вопросом, стремится оказаться как можно ближе к небу. И пусть сейчас находится здесь по моей вине, всё равно пользуется возможностью. — Труппа не будет выступать без меня, — отвечает вместо Джесс, даже не оборачиваясь. Всегда тихий, растягивает слова очень мелодично, не пытаясь скрыть французский акцент. — Я премьер театра и в отличие от бездарей — которых они снова набрали в солисты — незаменим. А я нуждаюсь в том, чтобы ты прилетел ко мне на спектакль. Мне плевать, что скажут о моём таланте люди, пока рядом не находится отец. Даты можно сдвинуть, выступления перенести, подогнать под нужные числа. — Как это просто на словах. Но я прекрасно знаю, сколько нужно приложить усилий, чтобы провернуть подобное. И не нужно спрашивать откуда подоспела помощь, и без того понятно что в этом участвовала как минимум Джесс и моя мать, как максимум они могли обратиться к Гектору, для которого кажется не существует закрытых дверей, что он не смог бы открыть. Или попросив, находя правильные слова, чтобы добиться желаемого или взять силой. Благо её у него в избытке. Я нашел Алехандро искалеченным, переломанным, изнасилованным, умирающим, но глядящим широко открытыми глазами в тёмное ночное небо в середине семнадцатого века. Он выглядел храбрым, достаточно сильным, и зацепившим тем, что собирался смотреть на смерть прямо и без страха, он её ждал, а меня принял за старуху, что забирает на регулярной основе чужую жизнь. Красивый мальчик, с кошачьими чертами, насыщенно-пшеничными волосами и удивительно гибким талантливым телом. Выдающийся танцор, на которого позарились похотливые мрази, соблазнившись длинными крепкими ногами и тренированными рельефными бедрами в обтягивающем трико. Лучезарной улыбкой и светом, что из него бил. Такие как он: трогательные, когда хмурятся, с яркими пухлыми губами и светлыми глазами, словно сошедшие с картин, исключительно ухоженные и возвышенные… вызывают у ублюдков лишь одно желание — испортить. При этом запятнав и — разумеется — обесчестив. Таких стремятся сломать, подчинить и замарать в процессе. А с учетом того насколько Алехандро гибкий, умелый и улыбчивый, странно, что его не растлили ещё мальчишкой. Я нашел его рядом с увеселительным заведением, на заднем дворе, рядом с помойной ямой и подгнивающим мусором. В крови, грязи и сперме. От него разило желчью и рвотой, дешевым алкоголем и табачным дымом, через которые пробивался сладковатый цветочный аромат женских духов и тяжелого мужского одеколона. Размазанный макияж на бледном, синеватом лице выглядел пугающе. Губы побагровели в уголках, словно его рот кто-то слишком сильно желал разорвать. Шея хранила на себе следы от чужих пальцев, наливаясь фиолетовыми, почти чёрными гематомами. Сорванные ногти кровоточили. Тело выглядело измученным и украшенным ссадинами, зато практически нетронутым лицо. Он хрипло дышал, свистяще втягивая воздух крошечными глотками, смотрел исподлобья и хранил абсолютное молчание, когда увидел мою истинную суть. В нём не было и тени страха — там было смирение и даже радость, что всё вскоре закончится. Стоило лишь мне податься к нему навстречу и поднять на руки, всё что он сказал: «не нужно меня жалеть», а следом потерял сознание. Спустя несколько дней, когда он физически восстановился благодаря моей крови и успел выйти из оборонительной позы, закрываясь от меня ментально, я наконец-то услышал его имя, конечно же, только потому, что задал прямой вопрос. Спустя несколько месяцев попыток наладить общение, узнав историю его жизнь — просьбу сделать его сильнее, чтобы он сам отомстил, ещё не зная, что той же ночью это сделала Джесси, которая наблюдала за нами со стороны и не стала себя сдерживать, прекрасно поняв что произошло. И без того презирающая мужской пол, она была в ярости от случившегося, несмотря на то что кроме равнодушия и жажды крови людской род не вызывал в ней вообще ничего. Она играла ими, порой убивала намеренно, ценя лишь собственный вид и практиковавших тёмную магию. Но Алехандро, как один из младших, один из самых несчастных и талантливых, пробил в её сердце брешь и занял свое место. Спустя несколько лет, после множественных уговоров сестры и с согласия Гектора, мы Алехандро обратили. Я обратил. Неподвижно сидя несколько суток подряд, в ожидании над закопанной могилой, прислушиваясь к звукам и игнорируя тихую истерику Джесси, которая была в ужасе от перспектив, что может снова не получиться, и мальчик будет потерян навсегда. Так и не реализовавшая себя в роли матери, не успевшая родить до момента обращения, теперь остро нуждалась в тех, кого сможет опекать. Однако судьба была к ней строга, эта надменная сука над Джесс насмехалась, сколько бы раз моя сестра не пыталась помочь, решаясь на обращение, в точности повторяя процесс, что наблюдала со стороны ни единожды, у неё не получалось. Будь то парни или девушки, они просто не выживали и замершая на долгие несколько суток на кладбище, она проклинала тот день, когда пошла на поводу у отца и позволила в себя зелье влить, чтобы превратиться в бесплодное — по факту мёртвое — существо навеки. Со временем бесполезные попытки она прекратила. Но как никто из нашей семьи привязывалась к тем, кто был создан с помощью моей крови, поэтому неудивителен тот факт, как сильно она возненавидела Стива за то, что он не только меня, но и двое моих обращённых детей убил. И вряд ли её отношение к нему когда-либо изменится, даже если случится чудо и мы с Бушаром сумеем что-то построить. Она будет вспоминать с завидным постоянством произошедшее — и я уверен — ещё не раз скажет ему это в лицо. Хотя кого я обманываю. Я и Стив? Сродни небу, рухнувшему внезапно на землю, что-то из разряда фантастики и несбыточной мечты. Куда более вероятен вариант, где Лиаму удается вывести верную, а главное рабочую формулу зелья, что нас навсегда разъединит, разрушая установленную связь. Чувства Бушара исчезнут вместе с привязанностью волка, альфу затопит безразличием и эта животная непреодолимая тяга себя исчерпает. Останется лишь позаботиться о том, чтобы до него не добралась моя семья с незатихающей жаждой мести. — Снова Франция? — Спрашиваю, оказавшись рядом с Алехандро. Чаще всего он гастролирует именно на родине, несмотря на события прошлого, относясь к тому месту с особым трепетом. — Нет, Венесуэла. В Валенсии будет три спектакля. В Каракасе еще два. И заключительная четвёрка в Маракайбо. — Почему больше, чем в Каракасе? Мне казалось что в столице, вы всегда стараетесь задержаться подольше, — глубоко затягиваюсь, закуривая, когда не успев приложить сигарету к губам, слышу щелчок зажигалки со стороны сестры, что молниеносно оказывается рядом. Создавалось ощущение, что на крыше я провел не так уж и много времени, только глядя на темнеющее небо, понимаю, что день подходит к концу. Пара тройка часов пронеслась мимо. В размышлениях и борьбе с собой, я прекратил отслеживать происходящее вокруг, слишком погрузившись внутрь собственной головы, в попытке подвергнуть анализу чувства, что вызвали у меня слова о том, где я должен провести эту ночь. И ведь я знаю, что угроза Стива не более чем простейшая, бесхитростная манипуляция, банальное по своей сути желание вновь указать мне на место и то как много в его руках контроля надо мной. Ткнуть меня в мою же безотказность, когда дело касается его. И я мог бы ослушаться, просто проигнорировать, всё равно завтра он окажется в салоне самолёта, как бы не пытался диктовать свои правила и выёбываться. Я мог бы его удивить тем, что в силах справиться с острой нуждой, что не стихает внутри, продемонстрировать то, что теперь у него не получится настолько просто управлять мной. Я не марионетка, а он не кукловод. Я не созависимая жертва, что идёт сама в руки мучителя, пусть в этих руках и подыхаю от кайфа, впитывая до микрочастицы всё, что он дает. Я мог бы сейчас не думать о том, что меня ждёт в момент, когда за спиной щёлкнет дверной замок и не останется для моего поступка оправданий. Что как бы не сопротивлялся — всё равно приду, всё равно покорно приму силу его желания, запрещая себе думать о чём бы там ни было. Я мог бы отправиться к Гектору, уж кто и способен удержать меня от импульсивных необдуманных решений, так это он. Только внутри всё сжимается — как в спазме — от одной лишь мысли упустить шанс побыть хотя бы немного рядом со Стивом. Хотя бы мгновение. Пусть оно и будет пропитано ядом его слов, жалящей меня ненавистью, болью, которой всегда наказывает… Зато это больше не будет сном, игрой фантазии или воспоминанием. Прикосновения не фантомные, а реальные и запах не украденный исподтишка, когда подбирался особенно близко или вдыхал примешанным с других, запах будет насыщенным, остающимся на моей коже. Это совершенно нездоровая позиция, подобная одержимость ни к чему хорошему ещё никого не привела, но кто может мне ответить, что нас ждет впереди, кроме пропасти из кучи вопросов и предположений? Возможно, это единственный шанс напоследок его ощутить? — Из-за сдвинутых дат, смены локации и поиска новой площадки для проведения настолько масштабного мероприятия. Мы должны были лететь в США, начинать с Джексонвиля и двигаться вдоль побережья, вплоть до Монреаля, а следом уже Нью-Йорк, Чикаго, Миннеаполис. Основной обхват территории именно на северном континенте. Но ты решил, что самое время обосноваться на юге. Поэтому программа, что готовилась через несколько месяцев, перенесена на ближайшие недели и старт у нас будет в Венесуэле. Перед этим правда предстоит возместить убытки организаторам, устроит обмен либо возврат купившим заранее билеты, вводить систему скидок, — не стыдно, пусть и понимаю причину, по которой у него возникли проблемы во время тура. Я никого не заставлял срываться с собой. Это их желание быть рядом. Их выбор. И танцует он уже несколько сотен лет, парочка выступлений не сыграют огромной роли. Разве что он внезапно задастся целью заработать все деньги мира, но при желании, он и без приложенных усилий сможет их получить. Просто отобрать у придурков, которые положили всю жизнь на то чтобы сколотить состояние. — И как долго вы собираетесь торчать со мной в Суринаме? — Выдыхаю вместе с дымом интересующий меня вопрос. Быть под постоянным наблюдением утомительно. Выслушивать комментарии касаемо совершенных действий — тоже. Но с ними по-другому не бывает. — Будете контролировать каждый шаг, чтобы не разбился ваш хрустальный мальчик? — Слышу, как фыркает Джесси, отбирая у меня сигарету и демонстративно затягиваясь. — Если не там, так в Ванкувере и соответственно Сквамише я бы провел ещё несколько месяцев. Лунный вступит в полную силу только зимой. Даже при идеальном раскладе зелье я получу к весне. Чудо, если раньше. Ничего в глобальном смысле не меняется, изменилось лишь то, что мы будем на другом континенте. — А ещё он теперь знает, что ты жив, — противная интонация, противное выражение лица, раздражающее. Она же считает, что всегда права. И сейчас якобы пытается меня образумить. Что не имеет никакого смысла. Проходили сотни, тысячи раз, но нет, Джесс упорна. — Это ничего не меняет. — Правда? Поэтому ты стоишь на крыше над номером, в котором его поселили? — Тугая струя дыма летит в мою сторону вместе с ехидным вопросом. — Как неожиданно, что мистер «я лучше убью свою пару, чем найду иной выход», находится двумя этажами ниже. Погрешность в несколько дюймов и будет кровать. Примерно здесь, — делает два шага, останавливаясь и снова обхватывая сигарету кроваво-красными губами, оставляя на фильтре след от помады. — Ясы, ты читаем, как раскрытая книга. Спустя несколько часов или и вовсе минут ты окажешься под этой крышей, а еще через мгновение — под ним, — щелчком длинных пальцев, с аккуратными чёрными ногтями, отправляет недокуренную сигарету пикировать вниз с крыши. А я смотрю на огонёк, что отдаляется, в процессе приземления на асфальт гаснет. А мне внезапно кажется, что туда же улетает моя стабильность, спокойствие и остатки контроля над собственной жизнью. Сестра блядски права, только я не хочу ничего по этому поводу говорить. Джесс всё равно не сможет понять. Никто, в самом деле, не способен понять то, что связывает меня с Бушаром и каково это посвящать себя поиску пары долгие столетия, а найдя — умереть от его руки. — Тебе снова будет больно. — Ещё напомни о том, что у меня есть муж, кажется это один из твоих любимых аргументов, Джесси. Утром рейс, займитесь чем-то более полезным, чем на пару сношать мои мозги. Нравится вам или нет, я не позволю ему навредить. Пусть в ваших глазах это и будет эгоистичным капризом, — фыркаю, делая шаг вперёд и слетая с крыши стремительной тенью. Секунда и ноги уже ощущают твёрдую почву. Риск. Но в такие моменты мне глубоко похуй увидят ли это люди, что в принципе практически невозможно, потому что человеческий взгляд не способен распознать настолько стремительное перемещение. В такие моменты мне хочется оказаться как можно дальше от удушающей заботы семьи, что не видит личных границ, считая, что имеет полное право вмешиваться ровно в каждое событие моей жизни. Я не принадлежу им. Но они об этом регулярно забывают. Мне бы набраться гордости, оттянуть свой приход к Стиву хотя бы до рассвета. Демонстративно тянуть практически до окончания ночи, а после переступить порог, дерзкой дрянью оповестив: я выполнил «сделку», теперь будь добр ответь тем же. Только мы оба знаем, что сделкой это не было даже с натяжкой. Он все равно слишком привязан к Кайдену и обязательно утром явится на рейс. Без вот этих подростковых понтов. Я могу засветиться на условно его территории и быстро уйти. Сбежать от него как от огня, что не оставит от меня даже пепла. Потому что чёртово: «я буду тебя трахать, а ты подо мной скулить», не вытравить теперь изнутри ни сквозняком, ни отбеливателем, сколько бы бутылок разъедающей химии я не выпил или прямиком в глазницы себе не залил, чтобы расплавило всё содержимое черепной коробки. Я хочу его. Никаких открытий, это давно установленный факт. Хочу до безумия сильно. Тело тоскует без его жестоких рук, без идеальной наполненности, болезненных укусов и сумасшедших хаотичных ласк. Мне нужен стук его огромного волчьего сердца, которым он меня всегда оглушал, а ещё в запахе своего терпкого возбуждения топил. Я хочу к нему, в надежде урвать хотя бы один поцелуй, просто облизать шершавый язык, всосать его в рот и прижаться ближе всем телом. Обида как спелая ягода начинает скукоживаться. Высыхает, уменьшается в размере, теряет свои свойства от силы жгучего желания, что словно огромное солнце безжалостно опаливает, превращая в прошлом сочную мякоть в сухофрукт. Всё теряет свою важность, фокус смещается, сужается до единственно-важного объекта и менять свое направление не спешит. Я понимаю, что выгляжу со стороны не слишком адекватно, когда раз за разом наступаю на грабли, что казалось бы уже спрятаны в запертом шкафу. Что набитая шишка, которая стоила жизни, обязана была чему-то научить. Что опыта у меня сотни лет хождения по земле, проблем с психологией никогда не было, людей — как и нелюдей — читать научился. Состою в длительных отношениях, успел избежать множества подводных камней, на ещё большее количество наткнувшись, порой просто вмазавшись в них лицом. И с моим бэкграундом пора бы стать умнее, когда дело касается определенного оборотня. Переломить это, взять себя в руки, сдержаться, чёрт побери. И логично, что начинать сложно, но с каждым разом будет становиться проще и в конечном итоге, я переболею, как бы глубоко он во мне не сидел острой занозой, воспаляя весь организм. Я понимаю, что это ошибка. Я отдаю себе отчёт в том, что совершаю в очередной раз. Намеренно. Я… блять, даже переодеваюсь и собираю волосы, от которых Стив обычно бесится и рычит как ненавидит эту густую кудрявую копну. Натягиваю перчатки, встречая задумчивый взгляд Гектора, что даже не бросает комментариев. Ни единого. Прекрасно зная, куда я собираюсь идти. Для него все это блажь, мой очередной каприз. Он уверен, что стоит пару десятков лет перетерпеть, а после всё снова вернётся в привычное русло. Я был с ним — с ним же и буду, когда умрёт Стив. Гектор ни разу не святой, но учитывая какой у него лимит терпения в мою сторону, я начинаю ставить это под сомнения. Потому что будь я на его месте, уже бы наглую суку на цепь посадил, чтобы не зарывался и не вёл себя так непозволительно демонстративно, открыто и дерзко. Унижая поступками. Обижая. Скользя по его гордости и самооценке, как по чёртовому катку. Откровенно используя в своих целях, зная, что насколько бы глупой не звучала просьба, он поможет, не откажет, то ли не способный говорить мне «нет», то ли не желающий этого делать. Но я не ощущаю и слабого отголоска вины. Лавуа знал ещё в момент, когда слушал предсказание собственной сестры, что не может быть иначе. Невозможно убежать от судьбы. Невозможно сопротивляться тому, кто тебе предначертан. Невозможно насильно заставить полюбить, как бы тебе этого не хотелось и я всегда был с ним запредельно откровенным и честным, ничего не скрывая и говоря прямо и в лицо. Но Гектор не был бы собой, если бы сдался и выпустил желаемое из рук. Он не привык отказываться или менять принятые решения, сбрасывать ответственность или демонстративно мстить. У него грёбаные принципы, которым он следует не один год. В моей постели он единственный вампир. Остальное не имеет значение. А ещё он предпочитает быть в курсе происходящего. Целиком. Чем прятаться от правды и закрывать на реальность глаза. Гектор напоминает об осторожности. Проводит до двери, и касается моей шеи губами, стремительно отступая, оставляя мне лишь возможность лицезреть его прямую спину, а следом взметнувшуюся занавеску, ведь он решил устремиться в ночь через окно. Ощущения странные. Предвкушение смешивается с раздражением. Тело взбудораженное, желание уже сейчас начинает внутри тлеть, мягко поднимаясь и скользя по бедрам, концентрируясь в паху, заставляя напряженно проступать вены, сводя словно в спазме весь низ живота. Тело — предатель. Оно соскучилось по жару любимого волка, по тяжести, по сильным рукам, что сжимали до боли, по зубам, что ранили кожу, по языку, острому словно лезвие, в моменты, когда он слизывал с моих губ или тела кровь. Я бы хотел устоять перед соблазном, но я не смогу. Объективно оцениваю свои шансы и понимаю, что меня хватит от силы на пару тройку минут и выдержка рухнет словно истончившаяся ледяная стена. Он растопит её. Я двигаюсь словно в дурмане, едва ли не влетев в сотрудника отеля, что катит тележку с чьим-то обедом и не знай я вкусов Бушара, пропустил бы молодого уставшего парня мимо. Но на подносах говяжьи стейки с кровью, и он успел доехать практически до конца коридора. И даже если Стив не заказывал себе еду, это будет просто дополнением к моему приходу, помимо того, что я буду держать чёртову тележку как якорь, что хотя бы немного уравновесит. Чтобы не броситься к нему с порога и позволить — разорвав в клочья одежду — поиметь. Судя по его реакции он и вправду ждал свое мясо. А ещё — меня. О чём красноречиво говорит блеск его тёмных глаз, резкость в движениях, хищность и тяжесть взгляда. Ждал и он недоволен, что я не шёл к нему так долго, вероятно надеясь, что не ночью — вечером приползу, мгновенно отворачиваясь к стене, прогибаясь и сам же призывно вертя задом. И несколько минут как бег по углям, обжигая стопы. Бег по лезвиям, бесконечно острым. Опасность, что маячит в воздухе. Ток магии в его теле, который ко мне тянется, а я жадно вдыхаю, чувствуя, как по капле утекают силы на сопротивление ему. Эти несколько минут ощущаются бесконечностью, пока он бросает свою еду, игнорируя урчащий от голода желудок, сосредотачиваясь на мне, готовый словить, загнать словно жертву. Эти несколько минут заводят меня как ненормального, и когда от него прилетает прямой приказ тело слишком естественно подчиняется. Давно прирученное. Я не осознаю собственных действий, не слышу слов, не думаю над ответами, я не анализируя происходящее, я плаваю в этом мареве, словно успел надышаться наркотой. Мне уже всё равно как это выглядит. Безразлично, что последует после, самое важное то, с какой жаждой он нависает сверху, освобождая от остатков одежды и требуя повторять раз за разом, что я ему принадлежу. Мир теряет очертания, расплывается от накрывающих ощущений. От его острых, ранящих меня ласк, от первого болезненного проникновения, от каждого толчка, что вышибает из моих лёгких воздух, вырываясь стонами, которые обычно так его бесят. Но я не могу сдерживаться. Я не могу вообще ничего контролировать, меня размазывает под ним до состояния не соображающей вообще массы. Это прекрасно. Губы его терпкие с привкусом алкоголя. Горячие и мягкие, по моей коже скользящие. Клыки острые, которыми прошивает, слизывает кровь и хрипит напротив. Глаза его горящие, наливающиеся золотом и рычание, с которым он двигает своими бедрами. Мощно. Жёстко. В нём сейчас звериного намного больше, чем человеческого. Когти царапают, распарывают кожу, протыкают мою многострадальную шею. Это безумие. Язык его шершавый в моем рту — безумие. То, что позволяет себя целовать — безумие. Тяжесть и жар его тела — безумие. Ощущение наполненности, твердый рельефный член, что так идеально скользит, напоминая мне, что только с ним меня настолько уносит, даже от самых примитивных ласк. Я знаю, что ещё немного и он окончательно сорвётся, повяжет, проталкивая внутрь узел, становясь жёстче и растрахивая им, чтобы после бурно кончить и сперма, будет сочится, пока он не прекратит двигаться у меня внутри. Я всё это уже неоднократно проживал и хочется на одной ноте от какого-то совершенно неуместного ощущения счастья скулить. Подвывать, сцепив зубы, встречать с громкими стонами каждый удар его бедер, двигаться навстречу, принимать благодарно, скользить по его влажной коже руками. Я не могу натрогаться, заново изучая любимые черты, у меня от удовольствия всё внутри скручивает. Удовольствие скапливается в первую очередь в голове, а уже после растекается в чувствительном теле. Это нечто превосходное. Уникальное. Сильнейшая химическая реакция, когда каждое мгновение отдаётся чем-то особенно концентрированным внутри. Когда не так важно кончить физически, абсолютная эйфория и без того правит балом внутри. И я знаю, что не уйду до рассвета. Я не смогу от него такого уйти. От этой жажды, с которой тянется, от взаимного голода, от безмолвного признания о том, что он тоже скучал и это ценнее всего. Капля небезразличия, не одно лишь притяжение к паре и похоть. Этот секс отличается от всего, что было до. А сравнить есть с чем. Он сейчас не наказывает, он пытается утолить жажду, присваивает, кайфует не меньше моего. Он лижет мой язык, лижет его и хрипит в мой рот, вибрирует весь, затапливая меня ощущением его силы, а я словно и не прожил тысячу лет, невозможно слабый под ним, оголившийся. Только глаза его наливаются все ярче. Я понимаю чем это грозит. Я вижу, что он не может остановить обращение. Что альфа насильно задвигает его, переламывая кости. А Стив лишь рычит, нависая сверху, пока под громкий хруст меняется его тело, одни лишь глаза держат словно на толстом канате взгляда. Нас прерывают и я в кои-то веки против. Я люблю альфу, но намного больше мне нужен человек, со всеми его противоречиями. Я хочу его горячую кожу, хочу его терпкие губы, хочу его жёсткие слова и требования, руки, что умеют как сжимать, так и возносить к поднебесной. И как бы не было приятно касаться шерсти, и прогибаться под часть его животной натуры, сейчас мне невыносимо от понимания, что он ускользает. И делает это не по собственной воле. Еще казалось бы мгновение назад он нависал на сильных руках, где бугрились напряжённые вены. А теперь надо мной огромное тело животного и жадная морда, что трётся о шею, лижет лицо и плечи, мечется довольный, желая заласкать и урвать свою дозу. И не будь я так возбужден — попытался бы его образумить, но стоит ощутить шершавое, влажное, умелое касание языка к плоти, как меня выгибает. Он брал меня неоднократно, зализывал много и часто, пока я кончал, срывая голос от стонов. Он брал меня, вязал, трахал, а после снова вылизывал начисто, двигаясь языком внутри. Он умеет, он знает как, он повторял это не один десяток раз и вполне ожидаемо, что изголодавшись за несколько лет начинает в удовольствии топить, только впервые во мне настолько ярко наливается сожаление, что альфа вытеснил человека, отбирая контроль. Наслаждение отравленное, настроение странное, мне и хорошо и дурно, под веками режет и начинает казаться, что я сейчас, пожалуй, впервые за очень долгое время грожусь просто позорно разрыдаться от переизбытка чувств. Я так по нему скучал, но всё что могу запускать пальцы в длинную шерсть, прогибаться в пояснице, повернувшись и позволяя мной пировать. Я с ума по нему сходил, в голове сотни картин, как подбирался как можно ближе, неоправданно рискуя, нависал сверху, пока он спал и вдыхал с его разгорячённой кожи концентрированный запах. Я подыхал вдали… и вполне логично, что временами срывался. Дрочить рядом с тем, кто может проснуться от малейшего шороха, намеренно скользя по влажному от смазки члену слишком быстро, чтобы погромче… чтобы сочнее, чтобы если он распахнет глаза, я выстрелил ему на надменное лицо, окропляя и метя. Я проделывал это с десяток раз, стаскивая осторожно его тонкую простынь, глядя на обнаженное тело и прокусывая до крови губы, чтобы не застонать. Однажды крышу срывало настолько сильно, ревность убивала, душила строптивой сукой, и я жадно облизывал его член, в полусне-полуяви, убирая его тянущиеся руки, в кромешной темноте, потому что он бы мгновенно понял, что не гладкие блондинистые пряди стискивает в кулаке, а непослушные каштановые кудри. Я сосал ему тогда, втайне надеясь, что всё же узнает. Только стоило лишь ему кончить мне на язык, как его утянуло в глубокую дрему, уставший за сутки работы, натрахавшись ещё и с волчицей, он просто не придал тому эпизоду значения. Похоже, решив, что это его самка решила вот так ещё раз обрадовать и молча уйти. Я так много откровенной херни за эти годы творил, вплоть до того, что мстительно проводил по его губам своим членом, зная, что в реальности этому никогда не произойти. А мне замарать его принципиальность хотелось. Альфа же блять, а альфы не дают в задницу и не берут в рот. А если и делают это, то только с любимыми. Любимым я для него не был. Я наблюдал как он трахает свою бабу, стоя неподалеку, вдыхая запах его разгоряченного тела, и не сдерживаясь, запускал руку в брюки и ласкал себя. Это было одержимостью. Это остается ей же. И несколько часов происходит форменное безумие. Мои волосы растрёпаны, тело гудит, глаза закрыты, волк практически целиком на мне лежит. После продолжительного секса приходит понимание, что альфа и вправду не отдаст контроль. Не в ближайшее время так точно и я не знаю как это исправить. Медитативно гладить по крупной голове животного приятно. Как и чувствовать реакцию на ласку, нежность во взгляде улавливать, слышать тихий скулеж. Он рад, даже счастлив, ему всё равно, что будет дальше и объяснять, что было бы лучше, если бы он человеком был, чтобы хотя бы беспроблемно долететь до Суринама — бесполезно. А это проблема. Встать же с постели он мне не позволяет, везёт, что неподалеку валяются мои штаны, там же я нахожу свой мобильный. И это отвратительно и нечестно, звать сюда Гектора, но к кому ещё обратиться за помощью в моей ситуации? Джесс просто прикончит Стива, им лучше держаться подальше. Она даже в самолёте летела едва ли не в другой стороне. Алехандро ни к чему меня таким видеть. А муж вроде как к моим необдуманным поступкам и прочим пиздецам давно адаптировался, пусть и не на все сто привык. Гектор появляется довольно быстро, заходит в номер и врезается в меня взглядом. Пока я сижу запутанный в простыне, одни лишь колени торчат, сложенные в позу лотоса. А на них лежит волчья голова, которую не прекращаю гладить. Я знаю, что у меня на голове сейчас неуправляемая взъерошенная копна, что торчит во все стороны. Что тело влажно поблёскивает, пусть и затянуться успели все следы. А в спёртом воздухе комнаты так сильно пахнет мускусом, что голова кружится, как и от терпкости многократного секса, запаха спермы, крови, слюны. Многого… — Приведи себя в порядок, от тебя разит за километр, — исчезнув на секунду в глубине номер, вернувшись — бросает в меня гостиничный халат. — Почему он в теле псины? — Спрашивает, а альфа подбирается весь, пригибается и рычит, удерживаемый лишь моими руками. — Потому что альфа перехватил контроль, а в виду их нестабильности и дисгармонии, вернуться обратно в тело человека он вряд ли сумеет в ближайшее время. — Говорить замогильным голосом: ты нужен, мне, прошу — нечестно, Ясы. Я думал случилось что-то ужасное. А у тебя затраханный вид, и питомец в ногах валяется. Захотелось идиллию продемонстрировать? — Спрашивает, зло сверкая глазами. Ревнует, чтобы не говорил. И, да, он прав до единого слова, это нечестно, но только лишь с ним у меня тот уровень доверия, когда я могу попросить о чём угодно, в любом из состояний. — Злишься? — накидываю халат на плечи, осторожно сдвинув крупные лапы, встаю на ноги, запахивая полы. — Нет ведь причин, — рассматривает альфу, что стекает плавно с кровати, двигаясь за мной. Рычит, но не нападает, что радует, было бы намного хуже, если бы он на Гектора бросился. — Пасть закрой, животное, — обращается к волку. — Я могу прикончить тебя, даже не притронувшись. — Морщится и на меня взгляд переводит. — Зачем я здесь? — Мне кажется, что после того, как Стив насильно обернулся, я не чувствую его человеческую суть глубоко внутри. Как будто его задвинуло слишком далеко. Критически. Вернуть его в человеческое тело до рейса будет невозможно. И вряд ли в ближайшие дни, а то и недели. В Суринаме нам нужно оказаться, это не обсуждается, — надо принять душ и не раздражать его, но я боюсь, что если хотя бы на пару минут выйду, оставив их наедине, то что-то откровенно хуёвое может произойти. — Багажное отделение, оформлять его как крупного пса, а тебе незаметно проникать туда же. Девять с половиной часов в небе по соседству с чемоданами и питомцами. Это максимум, что я могу предложить, — оказывается рядом со Стивом. Фиксирует его голову руками, под громкое жёсткое рычание. Ярость альфы затапливает комнату, он пытается достать Гектора лапами, скребётся и огрызается, но ему никогда не справиться с ним. Вряд ли есть хоть кто-то, кроме старейшин совета, кто сможет ему противостоять. И даже среди них не все. — Только ты, Ясы, мог спутаться с обезумевшим волком. В глаза его всмотрись. — Альфу не успокаивают даже мои руки, которыми оплетаю шею и удерживаю на месте, вжимаясь в шерсть лицом. — Что я должен там увидеть? — Спрашиваю тихо, боясь услышать правду. Боясь потерять человечность Стива навсегда. Выбить оборотня из этого состояния почти невозможно. И прожить ему останется пару десятков лет — не больше, если процесс не обратить. — Отсутствие рассудка. Как может у тридцатилетней особи быть взгляд прошедшего несколько поколений? В его голове абсолютный сумбур. Мысли хаотичны и все о тебе. Там голые инстинкты и нужда сродни привязанности мелкого щенка к матери. Понимание, что без тебя он не способен ни существовать, ни в принципе выжить. Его либо уже поглотило безумие по какой-то причине. Либо он на грани этого. Милосерднее прикончить, — смотрит изучающе на волка. Вертит морду в стороны, с лёгкостью уворачиваясь от попыток его достать острыми клыками. В нём сейчас говорит тот самый исследователь, что частенько помогал мне информацию рыть. Тот самый пытливый ум, что постигал всё, что был способен усвоить. Собирая знания целых поколений. — Ты можешь вынудить его вернуться в тело человека? — Этого никто не может сделать, ты же знаешь. Можно спровоцировать оборотня принять звериную форму, но наоборот это не работает. Пока животное удерживает контроль, лишь оно определяет в какой момент передать управление. Когда особь в гармонии, когда обе части её сути сливаются в идеальном симбиозе оно проходит беспроблемно. Быстрое перетекание из формы в форму. Тут проблема не в том, что он не может. Проблема в том, что волк отдавать власть человеку не хочет, задвигая его как мешающий элемент. И с учетом того, что магией в теле управляет именно зверь, человек всегда заведомо слабее. — Блять… — запускаю руки в волосы, прерывисто выдыхая. Присаживаясь на колени рядом с альфой, касаюсь местечка между его бровей. — Хороший мой, преданный, — шепчу, гладя по голове, между ушей массирую. — Не нужно ему вредить, пожалуйста. Вы оба нужны мне, только так я буду чувствовать себя лучше всего, понимаешь? Для тебя ведь это важно, альфа? — Для него важно, чтобы пара была рядом и была целой, — слышу сверху, поднимая глаза и встречая внимательный сверкающий алым взгляд. — Ясы, я не хочу тебя обнадёживать. Я видел подобное, в человеческое тело обратно никто не вернулся из них. Они доживали своё зверем и уходили. Десять-двадцать лет потолок. А если он пробудет с десяток лет волком, то забудет как жить человеком и станет навсегда совершенно другим. Одичавшим и безумным. Животное с голыми инстинктами. Не более. — И что мне теперь, бросить его? Оставить в ситуации, что я спровоцировал? Ты же понимаешь, что здесь конфликт идёт из-за того, что Стив меня убил. Альфа ему этого не может простить, поэтому наказывает. И сейчас, он буквально в моменте, когда мне было и больно, и хорошо одновременно начал обращение. Это инстинкты. — Избавь меня от подробностей, ты и без того смердишь животным и его спермой. — Прости, — выдыхаю, находясь в растерянности. Я не привык терять контроль над ситуацией до такой степени. Не привык, что все внезапно начинает выворачиваться наизнанку и менять оттенки. Что вместо надежды обрести его, приблизиться, насладиться, я получу едва ли не вердикт о том, что это, вероятнее всего, невозможно будет обратить. — Прими душ, — кивает в сторону ванной. — У меня в носу этот запах стоит, отвратительно, — оказывается рядом с окном, распахивая створки. — Ничего твоей псине не будет, хотел бы прикончить — давно свернул бы шею. Тут даже усилий прикладывать не придётся. — Не провоцируй его, пожалуйста, — прошу, сведя брови, видя как осуждающе смотрит, но каплю смягчается, выдохнув. Я знаю, что он не навредит мне. А значит не тронет Стива. Потому что понимает, что даже после смерти Бушара, я не прощу ему этот поступок. Он просто потеряет меня навсегда. Я знаю, что он не соврет мне, и если говорит, что существует проблема, значит так и есть. И её предстоит решить. А ещё я знаю, что зелье нам действительно критически необходимо, чтобы от этой больной связи альфу освободить и дать Стиву шанс хотя бы просто нормально прожить свою жизнь. Как бы я не мечтал о том, что мы сможем быть вместе, данная ситуация красноречиво показывает, что вслед за часами удовольствия и счастья, идут часы борьбы Стива с альфой, что не прекращает его винить в совершённом поступке. И я не знаю как мне волка убедить. Как вложить в него мысль о том, что я прощаю. Уже простил. Отпустил эту ситуацию. Принял как должное. И не надо продолжать мучить себя этим. Случилось. Не изменить. Не отмотать время обратно. Мы либо учимся с этим дальше жить, либо жизнь будет разрушена, без шанса на восстановление. Нам стоит искать выход, пока оба живы. Альфе и человеческой части сознания искать точки соприкосновения и пытаться достичь гармонии. Мириться друг с другом, ценить и уважать, если любить не получается. Нужно как-то прийти к тому, что когда хорошо одному, тогда может быть хорошо и другому, а если вместе, то ощущения и чувства, эмоции будут удваиваться по силе. Что это преимущество, когда сознание сливается в идеальном симбиозе. Не нужно конфликтовать, не нужно ломать и наказывать. Иначе будущего не будет. Я могу провести рядом с волком месяцы, вероятно даже годы, но этого мало. Этого недостаточно. Мне нужна разумная пара. Мне нужен он в человеческом теле. Его руки и губы, его голос и прикосновения, горячая кожа. А не одна лишь шерсть, обожающий взгляд, длинный шершавый язык и волчий член.