Нейромедиатором по струнам души

Стив

Ночь шумная. Бессонная и освещённая ярко-горящими кострами по всей территории нашего поселения. Семья шамана безутешна, Курук был почитаем многими, но лишь они знали старика настоящим, о чём говорит потемневший взгляд его детей и рыдающая жена, что повисла на плечах дочери. Морин всем руководят, усиливая охрану периметра, в которой теперь нет никакого смысла, но нужно создать видимость безопасности, успокаивая волчиц, что настороженно вслушиваются в окружающий нас лес, прижимая к себе детей разных возрастов. Как и всегда это происходит в стае, во время общей беды все объединяются, забывая малейшие обиды. Не идёт речь о соперничестве и те, кто ещё вчера видели в другом конкурента или раздражающе-властного волка, которому хотели прописать пизды, сейчас работают вместе, отпуская на время конфликтные ситуации. Уже вечером состоится ритуал передачи силы шамана его роду, прощание и сожжение тела, совместная молитва Великой Матери, чтобы она приняла его к себе обратно в утробу. Развеется пепел по ветру, осядет он в лесу и будет служить верой и правдой племени, защищая теперь уже с той стороны. Ночь проходит, проходит и утро. Никому не удается сомкнуть глаз, разве что засыпают уставшие дети, не выдерживая переживаний своих матерей. Те, что поменьше располагаются на материнских руках, те, что постарше рядом на шкурах, заботливо постеленных старшим поколением. В стае траур. Гнетущая атмосфера. Наполненная шепотом, рычанием и тихими обсуждениями будущего, которое снова под угрозой. Не лучшее время, чтобы идти к вожаку разговаривать о нашем отъезде, но выбора нет, несколько дней не сыграют никакой роли, промедление может Сильвиана лишь разозлить, а уйти молча — показать хотя бы по касательной причастность к произошедшему. Кайден приходит ко мне утром, свежий, пусть видно что как и все не сомкнувший глаз, но взбудораженный, хоть и решительный, ведь успел стопроцентно себя накрутить за несколько часов в одиночестве. Коротко отвечает на мой вопрос о том, попрощался ли он уже с семьёй, удивляет отрицательным ответом и тем, что он написал матери письмо, а брат и без того себя неплохо чувствует. Мне жаль, что у него никогда не было тёплых отношений с семьёй, что вырос практически без отца, рано повзрослел и многое пережил. Мне жаль, что так вышло, жаль, что ему толком нечего оставить, ничто по сути не держит, кроме любимого им леса. Жаль, но я не произношу это вслух, надеясь, что он и без того чувствует мою поддержку. Только вот вместо Сильвиана встречаем его старшего сына — Дональда, который перегораживает нам дорогу, вырастая, как долбаный чёрт из самой преисподней, глядя исподлобья недовольным взглядом. И не на меня, со мной ему делить нечего, их близость с Уолтом даёт мне преимущество, мы не выступаем друг против друга в открытую, при этом не испытывая симпатии по очевидным для обоих причинам. Дон готов прожечь дыру в Кайдене, пассивная агрессия так и выплескивается в микрореакциях, в том как подергивает головой, обостряясь, становясь ещё более хищным, а глаза то наливаются золотом, то возвращаются к своему глубокому синему оттенку. — На пару слов, Блэк, — раздражающая интонация, Кай всегда взъёбывался после такого в секунды. Откровенно говоря для него Дон весь раздражающий просто пиздец и я не удивлюсь, если вопреки необходимости поговорить с Морин, он сейчас просто возьмёт и пошлёт его нахуй. Вот так прямо в лоб, не расшаркиваясь и не отсрочивая новый виток конфликта. Я прекрасно изучил лучшего друга, я вижу его давным-давно попросту насквозь, а у него словно чешется на кончике языка неозвученный посыл, который он демонстративно перекатывает вместе со слюной, поморщившись и пройдясь по зубам языком, натягивая свои губы. Проглатывает недовольство, сдерживается, а я вздергиваю в немом вопросе бровь, складывая руки на груди, расставляю ноги на ширине плеч. Дональд из того рода альф, которых до ахуя сильно хочется продавить… Это вспыхивает на уровне инстинктов. Вот такая неприязнь к сильному альфе, которому надо бы подчиняться, а беспроблемно не выходит. Волк недовольно порыкивает внутри, альфа злорадно скребётся распаляя меня и подталкивая снова сорваться. На пустом, по сути, месте. Альфа практически требует дёрнуться вперед, сбить Дона с ног и придавить лапами к земле. — Не здесь, — добавляет, видя мой выжидающий, наливающийся агрессией взгляд, однако снова возвращает своё внимание к Каю. — Я бы предпочел поговорить с твоим отцом, — цокает Кайден, делает ещё это так демонстративно, склоняя голову на бок, а я смотрю на соскользнувшие крупные кольца кудрей как под гипнозом. Слишком завораживает. Как и его угольные ресницы, что снова спутались. Смотрю и хочется протянуть руку и зачесать его волосы к затылку, пусть это и слабо поможет. Только я никогда этого не сделаю, специально ограничивая наш физический контакт. Альфе то похуй, не похуй на него мне. До сих пор. — Действительно считаешь, что это лучший вариант после того как Джонс рассказала ему о твоем карманном гение и его лаборатории, вместе с сотрудничеством с вампирами и прочим дерьмом? Суицидальное настроение, Блэк? — Я знаю, что Дональд в курсе дел, которые проворачивали блядский Лиам и всеми их исследованиями с кучкой вмешанных в это людей и нелюдей. Но Эмили вроде как обещала дать нам всем больше времени. Она буквально указала конкретный срок и у нас в запасе оставалось ещё около пяти дней. Билеты куплены, вещи собраны, остались последние приготовления… и теперь выясняется, что волчица не удержала язык за зубами? Это на неё мало похоже. Хотя, что я могу знать и в чем быть уверенным, если она водила меня месяцами за нос, откровенно врала и планировала бесчестным путем привязать? Пробыв вместе довольно прилично по времени, я как оказалось ни черта о ней не узнал, хотя был уверен, что изучил. Эм казалась бесхитростной и искренней в своём желании построить семью, мечтала родить мне сына, ничего не требовала сверх меры и без упрёков была рядом. Только из-за неё внезапно становится в разы больше проблем, чем мы способны вытянуть в одиночестве. А получать помощь от призрачного кровососа и кого-то там ещё со стороны пары Кайдена — мне не слишком нравится, пусть выбор и невелик. Я не доверяю чужакам, но я доверяю другу, поэтому иду следом. Слепо. Отчасти глупо. Но это ведь Кай… Это ведь мы. — Пытаешься манипулировать имеющейся информацией, чтобы добиться желаемого, Морин? — Пытаюсь нормально поговорить с тобой, ёбаный хаски, в то время как ты сопротивляешься как недалёкий дебил, — оскорбление прилетает не мне, но задевает не менее сильно, а с губ срывается тихий рык. Я даже не пытаюсь его сдерживать. Дональд слышит, Дональд видит, Дональд приподнимает бровь, намекая мне без слов, что лучше ебальник закрыть, потому что со мной разговор будет короткий и не с ним, а с братом, в случае чего. — Послушай, мне похуй, что будет с тобой, твоей дельтой, которым от тебя разит или Бушаром, что пакует вещи, собираясь бежать как сраная крыса, обидевшись на действия Эм-с, — рычит, наступая на Кая, а я перегораживаю ему дорогу, вырастая на пути. У нас комплекция почти один в один, как будто насмешка. Полный баланс сил. Могло бы быть забавно, но забавным это никогда не было. Я могу прогнуть Дэна, могу уебать в столкновении Дениса, Нейла или Уолта, что рано или поздно выматывается и оказывается побеждённым, но с Дональдом… с ним всегда намного сложнее, чем с остальными, как и с Каем. Сколько бы силы во мне ни скопилось, как бы ни была сильна связь моего альфы и луны, сломить их — обоих — кажется нереальным. И это могло бы восхитить, не раздражай меня Дон до ахуя. Настолько что хочется его рожей землю нахуй прорыть. Кайден же стоит в прежней позе, я чувствую его за своей спиной, то как от него потоками исходит магия, как оказавшись намного ближе, чем стоило бы, я соприкасаюсь с его аурой, от которой — как и всегда — по телу скользят мурашки. — А твой отец в курсе какие дела ты проворачиваешь за его спиной? Или Эмили рассказала обо всех нас, но промолчала о том, что вы — троица долбоёбов — ошивались там же? Имея свои несомненно важные цели… Например: заполучить себе одну волчицу на троих. Потому что по одиночке вы никчёмные куски дерьма, что не способны привлечь пару. — Провокация. Как есть. Перебарщивает, о чем говорит вспыхнувший напротив меня взгляд. Я сука не сдвинусь с его пути, ему придется сделать это насильно. Но Дональд меня не тронет и мы оба это знаем. Потому что Уолт может пиздеть в мою сторону, воспитывать, купать в недовольстве, но не позволит навредить. Никому. Даже лучшему и самому близкому другу. Как и я не позволю причинить вред Каю, пусть тот и способен сам за себя постоять. Только, что удивительно, вместо того чтобы привычно продолжить усугублять конфликт, Дон опускает веки, делая глубокий вдох, поигрывая желваками, но не делая ничего в нашу сторону. Просто дышит, пока на его виске пульсирует вздувшаяся вена. Обострившиеся черты настолько выразительные, что кажется об его скулы можно нахер порезаться. Я никогда не рассматривал его вблизи, но сейчас с удивлением отмечаю насколько измотанным он выглядит, насколько знакомые мне чувства горят на глубине его черных зрачков. Я никогда не пытался его понять или сблизиться, пусть и мог бы, но в эту секунду он словно слегка оголяет свои слабые стороны и становится понятнее. Увидеть волка с тёмными кругами под глазами — если честно — нонсенс. Повышенная регенерация и даже тяжелейший отпечаток переживаний довольно быстро стираются с наших тел и лиц. Мы можем не спать сутками, ебашить как проклятые, но быть бодрыми внешне, словно только встали с постели. С тёмными кругами стоит передо мной Дон, словно его что-то глубоко внутри так истощило, что он выгребает лишь на морально-волевых, а это действительно редкое явление и я стопроцентно не ошибусь, если предположу, что тому виной не произошедшая ночью ситуация. Тут есть что-то ещё… — Лейла улетает с вами, — Томпсон значит. А это уже интереснее и больше похоже на правду, учитывая то, как он на ней всё это время помешан. Кому-то могло показаться, что все трое братьев хотят заполучить волчицу. Но, откровенно говоря, ни Дэн, ни тем более Денис никогда так не горели от острой необходимости приручить Лей. Один лишь Дональд полыхал так ярко, что слепил. Замечали ли это остальные? А чёрт его знает, но я, давящий в себе множество запретных чувств, видел его слабость, видел насквозь и этим, вероятно, бесил. — И теперь на вас обоих лежит полная ответственность за неё. И я скажу всего лишь раз: если с её головы упадет лишний волос — вам пиздец. Я найду вас в любом углу этого ёбаного мира и разорву голыми руками. И мне будет плевать у кого какая сила рода, луны, земли, Великой Матери, кто брат и насколько мне близок, насколько влиятельна семья или химически раздутое дерьмо внутри. Мне будет глубоко похуй. Верите или нет, но всё что меня волнует — чтобы она была в порядке. И вы, блять, пообещаете мне — оба — что если понадобится, то ценой собственной шкуры будете её защищать. Ты поклянешься мне, Блэк, своей сраной дельтой, что будешь беречь девочку, — я знал, что они двинуты на мысли заполучить её себе в пару. Чья это действительно была идея, чтобы иметь её одну на троих или для кого-то одного, хуй поймёшь. Троица долбоёбов всегда была загадкой. Они словно намеренно скрывали тот факт, что наполнение их черепных коробок сильно богаче, чем показывают. Я видел, что они не дают Лей покоя, ошиваются поблизости, подбираются, но не обижают. Я понимал, что не просто так это происходит, у неё чистокровная семья, довольно старый и сильный род, помимо того что девочка — гамма, как и Эмили, но по правде говоря, именно Томпсон всегда был более желанной на роль пары для многих. В её сторону смотрели, в её сторону откровенно истекали слюной, но действовать из-за Морин не решались. И сейчас глядя в глаза Дональда, я понимаю, что в нём горит одержимость, обречённость и смирение, которые слишком знакомы мне. Слишком очевидны для того, кто собственную пару встретил и неважно, что похоронил. Только если Лейла нужна его альфе и пробудила в нём сильные чувства, то почему тогда волчица не чувствует этого? Лей ложилась с Каем в постель, Лей была с ним при всей стае, Лей избегает Морин как огня и готова бежать с нами из родного леса, только бы прекратить это давление со всех сторон. А Дон стоит напротив и будто истончается. Знает, что мы её заберём и увезём очень далеко от него, но не пытается остановить. А мог бы. Очевидно, что мог. — Ты сейчас будешь держать свой чёртов помойный рот закрытым, потому что у меня нет лишних крох терпения на ёбаные выпады с твоей стороны, Блэк. Не важно по какой причине я это сделаю, но я помогу вам уехать. Только съебать с глаз моих долой нужно крайний срок завтра. Придержать дёрнувшихся по следу будет сложно, но в стае давно большая часть подчиняется мне, а не отцу, плюс Уолт с остальными помогут. Смерть шамана кое-что неприятное оголила, в коммуне будут масштабные перемены, и если вы не успеете скрыться, то велика вероятность, что вам будет пиздец. Всем. Понимаете или повторить для особо тугих по слогам? — Ему не нужен наш ответ, но я киваю. Просто. Молча. Потому что помощь можно было ожидать от кого угодно, кроме него. Однако он помогает. Я рассчитывал, что если что прикроет Уолтер и Нейл, вероятно отец, но Морин на нашей стороне? Звучит как солнце упавшее с неба, что заставило погаснуть луну, а всё живое погибнуть. — И никогда блять не возвращайся, Блэк, иначе видит Великая Мать, я убью тебя, только бы не допустить срыва Дэна, который на твоей лунной морде помешан. — С вами не бывает просто, верно? — Не на одной территории, Блэк, не с той силой, что ты внутри себя копишь, — прикусывает угол губы, сверкнув острым клыком, дёрганным жестом отворачивается, а после рычит едва слышно: — пошел нахуй отсюда. Оба. Скоро может стать очень жарко. Отец крайне недоволен происходящим, а ещё недовольны мы, — явно намекает на себя и братьев. — Позвоните мне по прилёту. Надеюсь, номер не нужно говорить? — Бросает на меня взгляд, а я понимающе хмыкаю и отрицательно покачиваю головой. Уж что-что, а найти связь с ним я всегда смогу, на крайний случай через Уолта. Неразлучные же, хер расклеишь. Диалог выходит неожиданным, вместе с тем очень информативным. Обсудить нам есть что, чем мы с Каем и занимаемся, пока двигаемся обратно к его дому. Я вижу собранную сумку, распахнутое окно и сложенный вдвое лист на столе, похоже с письмом для матери. Здесь очень сильно пахнет им, напитан каждый угол, пропиталась даже пыль, что я замечаю на подоконнике, когда подхожу к створке. И чем-то тоскливым веет. Это место не было счастливым для нас обоих. Пусть и по разным причинам. Но оно было своим. И если я готов всё оставить без сожалений, разве что понимая, что буду скучать по семье, но ничто не помешает мне после их навестить. То Кай уходит навсегда, мы оба это знаем. Кай отрывает себя от земли, которой дорожит, которую любит. Кай словно перерезает пуповину с лесом, что питал его и эта боль мерцает в ярких глазах, наливая их лунным светом, делая уязвимым и без слов понятным. Я бы хотел поддержать, но я не знаю как. Я бы хотел забрать его боль, хотя бы частично и как-то состояние облегчить. Мне стабильно дерьмово и от порции его страданий, к земле не пригнусь. Хуже уже не будет, я в аду живу который год, расколотый на части и научившийся это скрывать. Никому не известно о моих проблемах с волком. То — что знает Кайден — крохи, капля в море нестабильности, что по мозгу шарашит. И существует вероятность, что через пару лет я окончательно свихнусь, а волк вытеснит разумную часть, полностью отбирая контроль и уводя меня в лес. Существует вероятность, что я потеряю себя, просто исчезну, без шанса в тело человека вернуться. Проживу с десяток лет зверем и подохну. Никаких перспектив. Никакого будущего. И ноль ёбаных целей. Я бы хотел что-то сказать сейчас, но вместо этого провожу его до границы. Молчаливо. Плечом к плечу, договариваясь созвониться, обещая сразу же рассказать свежие новости и к вечеру появиться у них с Лиамом, прихватив с собой Лейлу. Новая жизнь спешит начаться раньше, чем мы планировали. Хотя планами это назвать можно с огромной натяжкой. Мы сбегаем. И надо бы радоваться, я ведь очень давно этого хотел. Только радости нет. Ничего нет внутри. Пустота, сука. Пустота, которая так сильно заебала, что порой кажется наилучшим выходом было бы опустить веки, вычеркивая вариант поднять их обратно. Забвение как самоцель. Только бы боль наконец сумела утихнуть. *** Мать ведёт себя забавно, собирая в пластмассовые контейнеры несколько видов перекусов, её фирменный пирог с олениной и, конечно же, наливает домашний морс из лесных ягод в термос. Я вижу, как она переживает, пытаясь скрывать за улыбкой истинные эмоции и нет ничего естественнее просто словить её в кольцо рук посреди кухни и крепко обнять, чтобы дать прорыдаться в собственное плечо. Футболка промокает чересчур быстро, а слов недостаточно, чтобы описать весь спектр испытываемого. Я никогда не был любимым ребёнком, пусть и не чувствовал сильного недостатка любви со стороны родителей, а на равные части ты никогда не сумеешь поделить своё сердце. Все равно так выйдет, что точки соприкосновения будут возникать хаотично, отношения выстраиваться путем проб и ошибок, определённые стороны характера помешают идеальному взаимопониманию и как итог, старший сын — предмет гордости и оплот разума, младший слегка окрылённый, чутка не от мира сего, чаще куда более похуистичный, чем стоило бы. Ну, а я… Стив — просто Стив, странный с первых же минут, эмоциональный, стёсывающий в кровь кулаки, срывающий от громкого крика голос, но при этом находящийся вопреки всему рядом. Мать никогда не врала мне по поводу того, что я лучший из лучших, но она говорила, что примет меня любым, а ещё очень хочет, чтобы я нашёл то самое место, что принесёт мне покой. Отец наблюдает за нами молчаливо, его взгляд привычно тяжелый, а рука крепкая, когда он сжимает её на моем плече, перед тем, как я пересекаю порог родительского дома, чтобы возможно навсегда оттуда уйти. Уолт и Нейл, провожают нас с Лейлой до Сквамиша, в беседе ни о чём и обо всем разом, с какой-то странной лёгкостью разряжают обстановку, чтобы после пожать мне руку — крепко едва ли не до боли стискивая — и уйти. Как будто прощаемся мы на пару недель, а не на неопределённый срок, который может сильно затянуться. Путь до Ванкувера и аэропорта следом — спокойный, даже скучный, волнения не возникает. Предстоящий перелёт раздражает лишь тем, что придётся делать две пересадки, причём одна из них довольно длительная, торчать в Амстердаме придётся практически сутки. Нам предстоит сразу лететь из Ванкувера в Миннеаполис, провести в ожидании три часа до следующего рейса, чтобы долететь до Амстердама, где двадцать два часа выпадут из жизни и наконец лететь в Парамарибо. Оттуда нам предстоит не менее пяти часов ехать до Сипаливини. Дорога предстоит долгая и выматывающая — двое суток плюс-минус, но всему виной в данном случае непредвиденные обстоятельства и то, что срываться пришлось раньше и брать то, что осталось из билетов. Вместо частного самолета, что нам обещал какой-то там вампир, мы полетим в бизнес классе, хотя я, откровенно говоря, не побрезговал бы и экономом, удобства тут играют роль в разы меньшую, чем длительность пересадок. Обещанный ранее перелет был лишь с техническими остановками, этот же куда более затяжной, чем бесит, но не настолько, чтобы вступать в конфронтацию и трепать нервы. Себе, в том числе. Багаж сдается, регистрация проходится, вокруг назойливый людской шум, море запахов и звуков, столпотворение. Со всех сторон идёт атака на ментальную систему, альфа внутри притих, что радует, хотя я чувствую как он фонит словно испорченный телевизор, раздражая и подзуживая, стоит лишь заметить вампира. Альфе вот сука прям надо напомнить мне лишний раз о Кристиане, как будто за эти несколько лет я хотя бы день мог о нём не думать с его же подачи. И я понимаю, это сильный триггер и возможно это будет продолжаться до конца ёбаной жизни, но подобная херня крайне утомительна и пиздец насколько изматывает. Кай со мной трепаться не спешит, спокойный, расслабленный даже, тихо переговаривается по паре слов с Лиамом, не сводит с него своих совершенно поехавших влюбленных глаз и отказывается видеть окружающий мир, настолько на нём сосредоточенный, что наблюдать за этим не слишком приятно. Я никогда его таким не видел — погружённым до самого дна, очарованным, сфокусированным, открытым для кого-то до такой степени. Он ловит каждый взмах ресниц своего гения, сдерживает улыбку, прикусывая губы, сверкает глазами, полными концентрированных эмоций и чувств, заставляя моего волка тихо рычать и скрестись, напоминая, что я мог бы быть ровно таким же, если бы не решил поступить как дебил. Слишком радикально. И теперь ничего уже не изменить. А никто после Кристиана таких эмоций не вызывал даже близко. С ним было до жгучего стыда и отторжения, но так ярко, что под веками вспыхивали пятна, словно я насмотрелся на солнце, без защитных очков. И все попытки выбросить его из головы чертовски провальны, потому что альфе нравится меня мучить и самому подыхать от зависти, несбыточных желаний и тоски. Настроение портится, хотя сложно сказать было ли оно нормальным до. Лейла стоит рядом как грозовая туча. Кусает губы, нервно теребит тонкий ремешок небольшой сумки, что перекинута через плечо, совсем не похожая на ту уверенную волчицу, что с гордо поднятой головой ходила среди своих, показывая раз за разом насколько силен её род, чиста кровь и превосходна внешность. Я привык к тому, что девочка демонстрирует характер с завидным постоянством, что умеет поставить любого на место, говорит прямо и не скрывая в лицо то, что на самом деле думает. Если её что-то не устраивает — может быть резкой и отказывающейся слушать доводы со стороны, но в тоже время искренняя и добрая с близкими ей людьми. Лейла всегда была мне симпатична, в моём вкусе, в отличие от Эм, что выглядит типичной блондинкой, которая въёбывает в спортзале, следит за питанием, и расстраивается, когда у её длинных золотистых волос секутся кончики. С ней было просто, она была понятной и влюблённой, готовой для меня и это сыграло ключевую роль. Лей же строптивая и своенравная, а ещё её покорил — как и меня — Кай, а с ним соперничать я никогда не стал бы. Но мы с ней оба свободны. Она бежит из Сквамиша, вероятно от Дона. Я скоро начну прогибаться под тяжестью одиночества, осознавать в полной мере, что вокруг одни лишь чужаки и полнолуние придется выть под кошачье рычание. Это способно сблизить в кратчайшие сроки и меня не удивит, если рано или поздно мы окажемся вместе. Мне похуй, что она пара Морин, если девочка потянется, мои объятия будут для неё открыты. Ибо глупо отказываться от такой как она, и речь не идет о чувствах, в нашем случае симпатии и влечения достаточно, я бы сказал выше головы. Лей нервная, расстроенная, тихая, а я вроде и хочу спросить её, не жалеет ли о принятом решении и отлёте, и нет. Влезать ей в душу, когда она об этом не просит — так себе идея. Да и не мастер я этих особых откровенных разговоров. С Кайденом всегда выходило естественным образом. С кем-то другим — с трудом. И пусть в последнее время мы сплотились как никогда сильно и моё волнение за её состояние более чем обусловлено и естественно — трогать девочку всё же не решаюсь, понимая, что вряд ли помогу, скорее накручу нас обоих ещё больше. Альфа рычит. Ненавижу, когда он так делает, материализуясь перед моим лицом и скалясь во всю свою ёбаную пасть, словно дразнит и напоминает, что я могу сбежать из Сквамиша — от себя мне никуда не деться, он всегда будет рядом, всегда внутри и всегда же напоминать о совершённом. О потере, с которой временами казалось, что мы оба смирились, но как показывает практика и пролетевшее мимо время, ничто не забыто, никто… не забыт, забыть не получается. Альфа окунает снова в вину, стоит лишь почувствовать энергию вампиров поблизости. Альфа мечется, на него кровососы действуют чересчур сильно, инстинкты обостряются, я весь обращаюсь в восприятие. Запахи, звуки, биения сердец, что выделяются среди обычных людей, потоки магии, тёмной, густой, концентрированной, шлейф из смешавшихся эмоций. Я словно пытаюсь что-то вычленить. Он пытается. Волк внутри сходит с ума, волк ищет, волк взбудоражен, словно его током ударило, ужалило и пустило смертоносный яд в кровь, а тот с каждым ударом сердца всё стремительнее распространяется. Я стараюсь найти этому причину, стараюсь дышать и взять себя под контроль, стараюсь сосредотачиваться на простых действиях, привычных, обыденных, но то и дело отслеживаю перемещение незнакомых мне сверхсуществ. Я не видел их, разве что один вампир из этой шайки какой-то смутно, но узнаваемый, правда понять, где же конкретно мы сталкивались, а вернее когда — не выходит. Мне бы найти хоть и шаткое, но равновесие. Мне бы договориться с альфой, тот снова разбивает моё спокойствие, словно хрусталь. Только вот на подходе к трапу, поднимаясь в салон самолёта, вместо облегчения, что вскоре мы доберемся до места назначения и будет новый старт, новая жизнь и возможности, вместо радости, что грядут перемены, вероятно, положительные — начинаю тонуть в несвойственном мне волнении. Калейдоскоп странных ощущений закручивается внутри, словно в груди образовалась воронка. Она втягивает в себя, всасывает мысли, опустошая голову, заставляя терять концентрацию и поддаваться лёгкой панике. На меня словно кто-то воздействует или что-то, кожа зудит и я не могу понять по какой из причин это чувствую, ведь дело явно не касается именно перелета, на это мне глубоко похуй, дело в чём-то другом и волк в данном случае оказывается не подсказчик, он ровно настолько же обеспокоено безумствует внутри. Энергии вокруг много, энергия окутывает, энергия душит, нападает, испытывает, притягивает, словно магнит, отталкивает, потому что я чужак, энергия незнакомая, но безумно мощная, которая резко выключается, словно дернули рубильник. Энергия как тонкие щупальца с тела и разума пропадает, испаряется будто призрак, истощив за короткий миг просто пиздец, у меня начинают ныть мышцы от напряжения и спазмирует — острой болью в висках — мозг. А потом всё проходит так же, как резко накатило, словно приливной волной. Это странно, нетипично, незнакомо и каплю пугающе, но приземлившись в кресло и пристегнувшись — коротко киваю на вопрос стюардессы о том в порядке ли я. Лей насторожено бросает на меня взгляд, пока я силюсь улыбнуться, только не получается, вместо этого хмурюсь, всматриваясь в лица пассажиров, безошибочно определяя среди них вампиров разных возрастов. Чуть более резкие, словно точеные, чересчур какие-то выглажено-идеальные, со сканирующими взглядами полными не самых радужных эмоций в мою сторону, они вызывают внутри чёртов шквал, сучью бурю сверкая алыми искрами и отворачиваясь. Они меня знают. Все до единого. А я начинаю задумываться насколько далеко среди них распространилась молва о содеянном, есть ли здесь кто-то, кто был знаком с Кристианом, возможно близок? Возможно, кто-то из них хочет отомстить? Тогда, что их сдерживает? Кто? Если против силы, против тьмы, что они источают, мне будет сложно выстоять. Я не слабая шавка, но тысячелетний вампир разорвет меня напополам, как бы я не пытался оказывать сопротивление. Этот бой будет коротким, увы. Потому что меня вымотают скоростью, а после напомнят о том, что оборотни пусть и быстрые, сильные и с живущим внутри зверем, не бессмертны. В отличие от них. Вампиры сука смотрят-смотрят-смотрят, я каждый взгляд чувствую таким острым, словно это заточенные лезвия и понимаю, что перелёт будет сложным, подобное внимание чересчур сильно и болезненно отзывается внутри, покой из меня вместе с воздухом из лёгких утекает. Хочется просто агрессивно спросить, какого хуя нужно, а если есть претензии, то вперёд, лоб в лоб, или что в таком случае происходит? Хочется огрызаться и рычать, я себя с огромным трудом сдерживаю, чтобы не сорваться окончательно, ибо вокруг нас есть ещё и простые люди, что в тайны сверхсуществ не посвящены и лишь это работает сдерживающим фактором. Вампиры меня словно изучают и рассматривают, сканируют и выражают свое презрение, едва ли не ненависть. Все. До единого. И это пиздец как странно, потому что я не уверен, что сталкивался хотя бы с кем-то из них однажды, лица незнакомые, энергия большинства типичная и непримечательная. Они как хладнокровные змеи, приглушают стук собственных сердец, а ауры нескольких и вовсе невозможно определить, потому что блять они ритуально-превращенные, а значит могут быть древнее дерьма мамонта, если эти странные животные когда-то и правда существовали… Напрягает. Неуютно. Как-то ёбано от и до. Я разминаю плечи, сжимаю подлокотники комфортабельного кресла, пытаюсь найти удобное положение, пытаюсь всматриваться в транслируемое на экране напротив, пытаюсь забить свою голову чем сука угодно, переключая внимание на Кая, что через небольшой проход от меня сидит. Спокойный как танк, несмотря на то что летит впервые. Ему будто абсолютно похуй на каждого кровососа. Они везде, плотным кольцом вокруг. И меня это уничтожает. А Кайдену насрать. Просто, блять, насрать. Он со своей дельтой бесконечно шепчется, а я не пытаюсь даже минимально вслушиваться, стараюсь отрицать, что внутри просыпается помимо ревности — зависть, ибо подобного мне не достичь. Только всё равно слышу нежность в интонациях, слышу как Лиам его успокаивает, показывает на облака, трётся о плечо и шею, подаётся и мягко целует, а меня от этого влажного звука бросает в дрожь. Мне дерьмово. И дерьмовее становится всё больше. С каждым мгновением дискомфорт лишь нарастает. Лететь вроде и не сказать что много, но это когда состояние стабильное. А мне до стабильности пиздец далеко и полёт обещает превратиться в пытку. Мне дерьмово… блядски дерьмово и когда выдается шанс, я выскальзываю из кресла и двигаюсь к уборной, что есть в обустроенном бизнес классе. Гипнотизирую своё отражение в небольшом зеркале, умываюсь ледяной водой, пытаюсь собраться. Лететь то всего ничего, осталось немногим больше двух часов, а меня носит как ненормального. Выйдя же из туалета, беру, предложенную стюардессой пачку снеков и возвращаюсь в салон, падая в широкое кресло, утыкаюсь взглядом в никуда. А Лейла, спустя полчаса наблюдений за моими потугами успокоиться, молча сжимает мне место между плечом и шеей и с усилием массирует. — Совсем хреново? — Спрашивает тихо, а я только покачиваю головой в ответ, сказать тупо нечего, погружать в собственные странные ощущения не хочу, протягиваю ей закуску, смотрю как запускает руку в пачку чипсов, закидывая следом несколько снеков в рот и сосредоточенно жуёт. Не спрашивает почему меня носит, сама тоже не спешит откровенно о своих мыслях говорить, но я чувствую, что ей не намного — чем мне — лучше. — Мы когда в Ванкувере жили все вместе, причем в одной квартире, — усмехается, слегка закатив глаза, — я все пыталась понять, как они могут друг на друга смотреть таким образом, как можно хотеть кого-то своего пола, почему не возникает отвращения. — Кивает в сторону Кая с Лиамом. Не боится, что нас услышит кто-то ещё, главное, что влюбленная парочка так увлечена друг другом, что им глубоко насрать насколько тщательно перемываются их кости. А на остальных похер. — Это же неестественно. — Неопределённо обрисовывает фигуру в воздухе. — Природа всё предусмотрела для нас — своих детей. Великая Мать создала для самца — самку, которая течёт для него, принимает в себя, подстраиваясь под любой размер, дарит ему потомство, становится полным продолжением. Это и забота материнская, страсть любовницы и понимание подруги, соратницы, партнёрши. Волчья пара способна прожить изолированно ото всех только вдвоём, создать новую ячейку с нуля и быть самодостаточными. Сколько диких стай состоят лишь из родителей и их детей? А что могут два самца? — Крутит снек между пальцев, смотрит в окошко иллюминатора, задумчивая и красивая, очень красивая, очень яркая, а у меня мелькает шальная мысль попробовать нас обоих отвлечь сексом. Просто предложить провернуть авантюру, закрывшись в уборной, пусть там и мало места, но было бы желание, как говорится. За заданный вопрос Лей точно не оторвет мне яйца, а если это поможет нам обоим отвлечься от хуёвых мыслей, а попутно мы ещё и удовольствие получим, то почему нет? Взрослые люди, свободные, оторванные теперь от дома. — Почему так происходит, если самка выигрывает по всем параметрам? У неё есть способность к деторождению, чего нет у мужского пола. У самки красивое тело, созданное для удовольствия её волка, и если уж откровенно, то и грудь и специально предусмотренное отверстие. Но взять и выбрать равного себе? Чтобы трахать его в задницу и сосать член? Серьёзно? Я не понимаю, — шепчет без особо возмущения, но видно, что её это задевает и я верю, что она и правда не понимает этого. Потому что выглядит искренне озадаченной. — Как можно быть нежным с собственным полом? Как можно тянуться целовать губы, вокруг которых такая же отрастающая щетина? Как можно вдыхать с наслаждением этот терпкий мускус вместо женской мягкости? У альфы есть потребность показывать своё превосходство, силу, доминировать над своей парой, это на генетическом уровне заложено. И именно гамма, бета, омега… идеальны для подобной роли. В них нет этой спеси, нет нужды в отстаивании личных границы, демонстрации заложенных природой параметров и всего остального. Волчица покорится и подстроится. А волк? Это просто какой-то бред. — Осечка вышла, Лей, если бы это был просто интерес или влечение, то можно было бы рассуждать, но когда волк выбирает — это совершенно другое, ты же сама всё прекрасно знаешь. Подобные пары скорее сбой в системе. И осуждать то, что от них не зависело, глупо, не думаешь? Странно подобное обсуждать. Потому что Лейла не понимает — понимаю я по вполне очевидным причинам. Хотеть равного? Легко и очень естественно. Когда от силы — даже мощи находящегося рядом — в теле разливается тепло, затапливает острым возбуждением и тянет просто непреодолимо, будто в другом человеке скрыт сверхмощный магнит. Ты ничего не можешь с собой сделать, с этим нереально справиться, тебя выкручивает как в ломке, награждая нестерпимой жаждой, что диктует свои правила. И ты готов на многое, чтобы соприкоснуться с чужой аурой и утонуть в ней. Хотеть равного — это желать его подчинить или ему же подчиниться. Совершенно другая модель отношений. Намного более откровенные желания. И никакой чёртовой осторожности. Хотеть равного? Хотеть того кто в разы сильнее, кто на сотни лет старше, кто ради тебя встаёт на колени, пусть ты и просто мальчишка в сравнении с ним? Хотеть так сильно, что вибрируешь от этого желания, наливаешься жаждой, с трудом сдерживаешься. Горишь даже не в огне… Это геенна — инфернальное нечто, что беспощадно уничтожает всё вокруг. Это похоже на одержимость, совершенно не так как с самкой, вообще по-другому. И, откровенно говоря, намного более вкусно, намного более горячо, остро и на грани, вот так подавлять, скручивать и удерживать, видеть в глазах напротив такое же безумное желание и нужду. Когда к тебе тянется девочка это всегда без исключений ответственность за неё, это всегда обязательства, это всегда рамки, потому что ты не сможешь отпустить себя на все сто и окунуть в океан боли и крови, срываясь. Но когда к тебе тянется тот, на ком раны затягиваются в считанные мгновения и не пугает ничего из того, что ты ему даешь — это ёбаный рай. Кристиан… Его имя налипает на корень языка и стекает со слюной по пищеводу. С ним было как на раскалённых добела углях, как всем телом на острых продолговатых иглах. С болью — особой специей, мучительно, почти невыносимо, потому что неописуемо хорошо. С ним был такой мощный кайф, что это пугало. Я с трудом ему сопротивлялся, остатки разума собирать приходилось по крупицам. Он злил меня тем, что становился необходимостью. Злил тем, что я чувствовал. Мне хотелось рычать о ненависти, которая не имела ничего общего с тем, что буйствовало внутри. Я говорил ровно противоположное тому, что на самом деле думал. Рычал, насколько он уродлив, залипая на манящие губы, а вулкан внутри бурлил. Отворачивался от каждой его попытки поцеловать, показывая, что мне противно, а сам сгорал от желания его рот ощутить, сплестись, ласкаться языками. Я шипел на него, твердил, что у него отвратительные волосы, которые пиздец раздражают и бесят, но их мягкость, их густота, то как рассыпались упругие кудри по сведённым лопаткам — сводили с ума. В них хотелось утопать лицом, вдыхать смесь запахов, сладкие фрукты, которыми от него тянуло шлейфом, горечь сигарет и мускус волчий, которым я его затапливал и метил. Я так много дерьма вливал в уши Кристиана, сплошной негатив, что не имел ничего общего с реальностью. А правда заключалась в том, что он пробирался вглубь, захватывал контроль, вызывал зависимость. Этим его взглядом из-под ресниц, особенным, удивительно покорным. Тем, что ни единого раза не напомнил о собственной силе и возрасте, подставляясь, подчиняясь, прогибаясь и принимая любым. Его улыбка… блять. Линия челюсти. Мягкость черт. Гладкость кожи. Плавность движений. Сука… Лей продолжает тихо рассуждать, я же не спешу больше ничего говорить. Предлагать тоже, идея потрахаться из заманчивой — превращается в глупую. Мысли о вампире уничтожают крохи вспыхнувшего желания. Альфа снова рычит, скалится, полупрозрачным фантомом на меня глядя, бесится, потому что откликается на разбуженные внутри меня чувства. Я скучаю по Кристиану. Снова. Его нет и никогда больше не будет, остались лишь воспоминания, что навсегда погребены внутри под толщей чувства вины, но задушить эмоции не получается. После периода затишья — все начинается заново как по заговоренному кругу. Я пиздец скучаю, и мне безумно жаль, что у меня нет даже небольшого фото, чтобы снова рассмотреть его тёмные глаза, подкрученные ресницы, местами выгоревшие каштановые кудри. И губы — светлые, бледные, розоватые, правильной формы, аккуратные и сука такие вкусные, но я не позволял себе стать от них зависимым, запрещал пробовать и смаковать, как откровенный дебил. Лейла рядом затихает. Несколько часов пролетают супер быстро. Близится посадка, а следом три часа в Миннеаполисе до следующего рейса. Вампир — хуй его знает который из этой шайки — снял в отеле поблизости несколько номеров, если вдруг нам нужен отдых. И это выглядит ёбаной издевкой, словно мы слабые и нам недостаёт выносливости в отличие от их идеальных кровососущих тел и не выдержим пару часов на ногах между рейсами, тем более сейчас даже не ночь — вечер, подобное стопроцентно лишнее. Спать нет желания. Прогуливаться по городу, пусть я тут и был всего-то раз за всю жизнь, тоже не тянет. Хочется выпить кофе, съесть что-нибудь горячее и побыть в тишине. Желательно чтобы не было слышно даже собственных мыслей. Состояние разобранное, какое-то ненормально потерянное и очень странное. Причина тому ошивающиеся поблизости вампиры, с которыми я не сталкивался много лет, до момента смерти Курука, или нахлынувшие как никогда сильно воспоминания — сказать сложно. Но дискомфорт внутри нарастает даже в одиночестве. Альфа рычит. Снова. Сука раз за ёбаным разом он рвёт нервы, проявляется то в зеркале напротив, скалясь и требуя внимания, то материализуется полупрозрачным фантомом, когда ухожу от отражающих поверхностей. Долбит ментально как чёртов молот, долбит неугомонный, стремясь раскрошить, мстительно прокатывая по эмоциональным горкам, а мне даже в лес не сорваться. Не выместить скопившееся в бесконтрольной гонке, не изувечить деревья, срывая когтями кору, не проораться до срыва связок, всё, что я могу — забрать в кафе на первом этаже свой кофе и сэндвич и отправиться в номер, перекусить и закрыв глаза, попытаться провалиться в дрёму, чтобы как можно быстрее прошли сраные полтора часа из оставшихся трех. От волка не сбежать, ведь это часть моего существа. От него никуда не скрыться, это попросту не имеет смысла и даже в беспокойном полусне он продолжает атаковать. Оживляет пережитое, наслаивает сверху желаемое, сплетает в единый поток и начинает затапливать с утроенной силой. Альфа лютует, я постоянно просыпаюсь, проваливаясь в тревожную дрёму, выныривая как из-под толщи воды и снова уходя на чёртово дно. Кристиан заполняет собой каждый угол сознания. Его глаза наливающиеся багрянцем, с алыми мерцающими искрами, в кровавом водовороте. Тёмные вены, что двигаются под натянувшейся бледной кожей, улыбка-оскал, оголённые острые клыки и светлые губы. Он смотрит на меня облизываясь, смотрит хищной сукой, смотрит и подавляет, от него исходит чёрная, концентрированная, густая тьма, душащая аура, окутывающая, захватывающая контроль. Он распластывает, сковывая невидимыми путами, размазывает меня по земле, что под моей спиной ощущается влажной. А в носу стоит запах сладких фруктов, блядский олд спайс, сучий «потный волк», как он называл этот аромат и постоянно криво улыбался, когда говорил, что бренд знает толк в извращениях, ведь потный волк пахнет остро, терпко, словно густо обсыпанный специями: мускусом, горечью, тяжело и насыщенно. И точно не вкусным цитрусом с косметической отдушкой, никак не им, но Кристиана забавляло название и он с упорством подростка скупал всю серию, пользуясь и дезодорантом, и гелем для душа, и лосьоном после бритья. Распластывает меня своей мощью, стирая грани реальности и яви, словно прорывается из мира грёз, мучит… присаживаясь рядом с моим телом на корточки, нависает и внимательно всматривается, а я не могу пошевелиться, не могу даже поднять тяжёлые веки. Слышу стук в дверь номера отеля, слышу, как шумят сверху постояльцы, слышу за окном движущиеся машины, слышу собственное дыхание. Но тело словно парализовано. Сонный паралич, игры разума, издевательство волка, слишком живой сон или магическое воздействие — не понимаю. Не впервые. Вероятно, поэтому пугает не так сильно как могло бы. Подсознание отдаёт оттенками безумия, в ушах громко звучит ток собственной крови, вместе со змеиным тихим шепотом о том, что мне не стоит переживать, свой личный лунный осколок я сумею найти. И тяжесть, стотонная, неподъёмная, аномальная, ненормальная тяжесть снимается с груди и словно бетонная плита исчезает, а я резко сажусь на небольшом диване, распахивая глаза. Рядом никого нет. Ожидаемо. Все, что происходило, было лишь в моей не слишком адекватной голове. Такое чувство, что чем дальше я от дома, тем хуже становится. И в попытке сменить декорации, я окончательно потеряю себя. Просто не смогу дальше жить и чем это аукнется в итоге — известно лишь Великой Матери. Стук повторяется. За дверью ожидает Лейла, которая напоминает о том, что пора выезжать, чтобы раньше пройти регистрацию и не торчать в зале ожидания дольше необходимого. А я проглатываю вопросы, что налипают на кончик языка: здесь кто-то был? Ты что-то видела? Чувствовала? Слышала что-то? Кого-то? Я схожу с ума? Уже сошел? Какого чёрта происходит, Великая Мать, какого чёрта?.. А главное как с этим справиться, что мне может помочь, есть ли вероятность улучшений, если ли шанс просто спокойно жить, без разъёбывания нервной системы? Я обречен? То ли с момента рождения, ловя ощущения или прошлых воплощений, или связанного с кем-то сознания, то ли с момента, когда собственную пару убил. Так уверенный в своей правоте, всё же ёбнулся от чувства вины. Это жутко, это кошмар наяву, когда расходится на две части сознание. Когда две стороны борются друг с другом. Беспрерывно ведущаяся война. Попытка продавить, подавить, отодвинуть, навязать и измучить. Это отбирает огромное количество сил. И, честно говоря, Эмили хотя бы немного, но сглаживала особенно острые углы, взывая к инстинктам альфы. Он был с ней довольно мягок, считая намного слабее, он почти смирился и не сводил с ума, когда девочка находилась рядом, чтобы мы оба ей не навредили. Но теперь её нет и волк отрывается в полную силу. Врубая свою сволочную натуру на максимум, словно я не ловлю его эмоции и чувства, словно не вижу, как много в нем сидит боли и тоски, словно он способен скрыть от меня то, что не может по сей день смерть Кристиана принять. Альфа его любил. Любил всепоглощающе, безумно, всей своей сутью. Он привязался в кратчайшие сроки, проникся, почувствовал, стал зависимым и лишился чересчур быстро, не успев толком насладиться. Альфа никогда мне не простит то, что я отобрал у него пару, которой он готовился посвятить собственную жизнь. И если быть честным, я понимаю его. Сложно не согласиться, видя насколько мучительно он проживает каждый день, каждое полнолуние, а в гон особенно сильно рвётся наказать собой всех, потому что рядом нет того, кого он бы каждым чёртовым ощущением наградил. Альфе хуёво. Я знаю. Хуёво и мне. Но игры подсознания становятся опаснее, а это нам обоим пиздецами грозит. Абсолютно разобранный отправляюсь за Лей. Состояние невменяемое. Волк словно из солидарности молчит, просто наблюдая своими золотистыми глазами. Светится неодобрением, но вероятно понимающий, что нам обоим будет пиздец, если я слечу с катушек. Альфа очень давно со мной напрямую не говорит, я ловлю лишь невербальные сигналы. Двигаюсь будто в полусне, явь рябит, волк лишь тихо рычит на задворках сознания, слабо, но отрезвляя, каплю стабилизируя, приходя на помощь, пусть это и мелочь, только помогает крайне слабо. Пространные мысли о том, что рано или поздно я окончательно обезумею, из-за отсутствия гармонии между нами и чувства вины, уже не кажутся далёкими и неосуществимыми. Разум истончается. В груди давит и если бы это было физическим ощущением — было бы проще. Но это — скопившийся ком из эмоций, которые я не умею контролировать и не имея выхода, они травят меня, подталкивая к черте, а за ней будет очередной закономерный срыв. Снова самолёт. Снова бизнес класс. Снова скопление вампиров, что обжигают алыми искрами в потусторонних глазах. Неравнодушные, ненавидящие так явно, обвиняющие. В особенности странный блондин, с удивительно кошачьими чертами, который меня гипнотизирует, и кажется ещё немного — прожжет дыру в моей голове, следом поджарив мозги. И чем чаще мы пересекаемся взглядом, тем больше он кажется знакомым. Далеким, словно из прошлой жизни, но стопроцентно когда-то мы сталкивались и если его взгляд настолько красноречив, то несложно догадаться в чью свиту он входил. Возможно, родственник или соклановец тех нескольких пиявок, что были с Кристианом в момент, когда я его убил? Может он как-то был связан с кем-то из них. И смотрит же, сука смотрит непрерывно, пока его не одергивают со стороны, правда я не успеваю заметить кто конкретно, в очередной раз возвращаясь взглядом к Каю с Лиамом, а после как в наваждении к паре типа древних, скрывающих свою ауру. Находятся всегда вместе, какие-то необъяснимо странные и притягивающие мой взгляд. Я даже банально не видел их лиц, лишь профиль и спину. Не удалось встретиться глазами, как и понять есть ли узнаваемые черты, пересекались ли мы ранее. Один же ещё и выглядит как пафосная дрянь в своей дорогой шляпе, весь в тотал блэк и дерзко распахнутой на груди рубашкой. Гибкий, высокий, и что-то есть в нём цепляющее, словно нерв. Он как колючка, мимо которой не пройти — оцарапает, оставит след. И мне пиздец непривычно вот так реагировать, рассматривать и хотеть увидеть лицо того, к кому почему-то тянет на особом необъяснимом уровне. С тем же, кто рядом с «дорогой шляпой» всё совершенно иначе. Этот кровосос с длинными, до лопаток, густыми почти чёрными волосами вызывает лишь острое желание никогда с ним не соприкасаться, а наоборот избегать контакта, обходить стороной, не узнавать, не рассматривать. Слишком мощное существо, от близости которого по загривку ползут мурашки, что абсолютно естественная реакция, ведь он отталкивает аурой, при этом будто охраняя свою пару, ограждая, опекая даже. Я смотрю на них и не могу отвернуться. Смотрю и задерживаю дыхание, видя прикосновение к бледной коже шеи, видя, как собственнически скользят пальцы по линии челюсти, как приподнимают подбородок, чтобы шляпа не мешала приласкать приоткрывшиеся губы, словно вампир хотел что-то сказать, но не успел — его заткнули поцелуем. Смотрю как под гипнозом на движение чужих губ, на мелькающий влажный язык, на смакующий ритм, на глубину проникновения и мне странно, мне непонятно, а альфа рычит, словно в него плеснули жидкого серебра. Альфа противится, альфа срывается с цепи, альфа оглушает реакцией, его триггерит этот поцелуй как настойка аконита, его возмущает происходящее и похоже он хочет разъебать меня окончательно, зачем-то фиксируясь на паре, что не должна ебать меня даже минимально. Смотрю… не понимаю во имя чего, от Кайдена и Лиама, если они касаются слишком интимно друг друга, само собой отворачиваюсь. А тут не могу. Я не люблю кровососов, отторжение очень сильное. Но поцелуй завораживает. Поцелуй приковывает внимание. Поцелуй, который не должен был видеть вообще никто, но я случайно запечатлел, вместе с мелькнувшей толстой цепью на шее того, что натянул себе до самых глаз сраную шляпу. Цепью, которая скреплена спереди волчьей мордой. Цепью, которую я видел однажды и несложно догадаться у кого… Ошпаривает. Я понимаю, что это совпадение, что Кристиан мёртв, что аксессуар был выполнен не в единичном экземпляре и нет ничего удивительного, что кто-то надел такую же цепь. Нет ничего удивительного в том, что вещь натянул именно вампир чью ауру я не могу почувствовать, её будто не существует, он словно пустое чёртово место, просто тень, ком густой тьмы, без особой пульсации, даже сердцебиение его уловить — как не стараюсь — не получается. Он не хочет привлекать внимание, он его максимально избегает. В конце концов в жизни есть множество странных совпадений. Ежедневно мы можем встретить сотни однотипных лиц, одинаковых вещей, оттенков волос или их же структуры. Это просто странное притяжение, просто почему-то он оказывается в фокусе и аксессуар будто штрих, который мне нужен был, чтобы заявить о сходстве с… Это не может быть он. Совершенно точно нет, я ведь видел, как Кристиан превратился в пепел вместе с сопровождающими его вампирами. Я с этой картинкой под веками несколько лет жил. Но блядская цепь… и блядский трёхсотлетний кровосос с кошачьим взглядом, блядский поцелуй двух древних, блядская дорогая шляпа, что скрывает от меня блядского обладателя украшения. Не может быть он. Не может. Жизнь, конечно, любит надо мной подшутить, но тут не существует вариантов. Просто совпадение, глупейшее, совершенно неуместное, чересчур цепляющее — будто острый крючок — совпадение, которое окончательно выбивает меня из колеи. И я одержимо слежу за каждым движением этой пары, изредка моргая и почти не дыша, отслеживая каждый жест, каждый поворот головы, силясь при этом разобрать о чём они разговаривают, но не выходит. И виноват тут не внезапно ухудшившийся звук. В салоне гаснет свет. Восьмичасовой ночной перелёт, затихшие пассажиры и изредка снующие по салону стюардессы. А меня выносит к херам, мне всё кажется, что вслед за серией поцелуев, их ласки будут иметь продолжение, вот так посреди бизнес класса, игнорируя то как много вокруг существ имеющих чувствительный слух и острое обоняние, как будто этой парочке нужна демонстрация своих отношений. Ненависть бурлит. Коктейль смешавшихся во что-то взрывоопасное чувств снова будит и без того беспокойный вулкан в груди. Я смотрю в сторону вампиров, вслушиваюсь в звуки, наэлектризованный словно провод и не понимающий как пережить эти долгие часы в воздухе. Мыслей слишком много. Мысли мучают, изматывают, истощают нервную систему. Это не может быть Кристиан, не может, гарантия в тысячи процентов, гарантия — мои собственные глаза, мои же руки, убившие его. Но сердце — как будто обезумев — всё быстрее и громче стучит. Я и слышу и не слышу Лейлу, что что-то там спрашивает, словно фоновый шум или помехи на радио. Я весь перелет словно привороженный, прилипший намертво, ёбнувшийся на всю голову. Мне кусок не лезет в горло, собранный матерью перекус так нетронутым и лежит в сумке, а я даже не могу себя заставить хотя бы сдвинуться с места. Не сонный паралич, но меня парализует от желания увидеть лицо загадочного вампира в блядски выёбистой шляпе, и это желание превалирует над всем остальным, оно просто не отпускает, опутав невидимой сетью, привязывая к нему, вынуждая полубезумно следить. Альфа рычит. Его носит. Он беспокоен. Мечется в таком же ненормальном ожидании. Его ровно так же сильно проняло, он в полумраке салона на поблёскивающую голову волка на чужой шее смотрит и скребётся. Нервный, хаотичный, срывающийся. Я перестаю замечать течение времени, проваливаясь в странное состояние, зацикленное, сумасшедшее. Сна ни в одном глазу. И вплоть до момента, когда мы наконец-то спускаемся с трапа, выдвигаясь за багажом, я беспрерывно накручиваю себя до такой степени, что тормоза закономерно к хуям отказывают. Я не могу ждать развязки, это не просто любопытство — необходимость. Острая, как пронзившая меня насквозь игла ожидания. Я не могу терпеть. Все до единой нервные клетки сука сдохли в мучениях, нет больше выдержки, не осталось ни капли, заебало, истощило, измотало до невменяемости. Мне насрать как это выглядит, как я выгляжу в данный момент, когда пру словно танк, не видя перед собой преград, лишь чёртову цель, что непременно и любой ценой нужно достичь. Мне просто нужно посмотреть вблизи. Мне блять нужно и я это сделаю. Просто увидеть лицо. Просто сорвать с его сраной шеи эту блядскую цепь, как и с головы сраную дорогую шляпу, которые тоже любил Кристиан. Он их регулярно носил вместе с кожаными перчатками, которых на этом позере нет. К счастью. Иначе меня бы в очередной раз разъебало сходством в настолько мелких деталях. Достаточно того, что этот кровосос в чёрном, в шляпе и с украшением, которого не должно ни у кого в этом ёбаном мире быть. Потому что дёргает как нарыв и травмирует. Потому что хозяин такой же побрякушки живет лишь в моём сердце и ярчайшими картинками в больной им насквозь памяти. Потому что я хочу эту цацку заполучить, иметь что-то, что материально напоминало бы о проёбе, о моментах, которые больше никогда не пережить. Купаться в том, чему более не суждено повториться. Я буду носить эту цепь как ошейник, признавая его хозяином и глубоко похуй что посмертно. Это как с чёртовыми медалями для пожертвовавших собой во благо государства. Почёт. Родным. Тому — кто умер — это всё уже нахуй не нужно. Я не могу сдерживать порыв. Мне откровенно поебать, что напротив вырастает тот мощный кровосос, что засасывал «дорогую шляпу», имел его рот с неприкрытым наслаждением. Меня не останавливает его мерцающий голубой взгляд, что начинает темнеть и наливаться алым, с моих губ слетает угрожающий рык, что вполне может показаться ему смешным. Это ведь так забавно, когда ручная мелкая псина бросается на животное размером со слона, что его просто раздавит, если наступит, оставляя лишь кляксу. Кай где-то сзади окликает, кажется, просит пойти с ним, кажется, упоминает багаж и то, что нам не нужны проблемы, но я с упорством танка пытаюсь добраться до загадочной фигуры, мне просто нужно, просто сука нужно, я не могу причину до конца объяснить. Вампир что-то втирает, тихо и угрожающе, давит своей мощной аурой, у меня электричество по коже пробегает, потрескивает болезненно, от него хочется отскочить и расчесать все тело до красноты. Он пугающий, жуткий сука, особенно когда стискивает свои ёбаные пальцы на моём плече, удерживая на месте с лёгкостью. Ему ничего не стоит молниеносно свернуть мою шею словно щенку, но меня не остановить, даже понимая реальную, нихуя не надуманную опасность затеи. Мне нужно, мне так нужно, мне слишком давно настолько не было необходимо чего бы там ни было достичь. Я упорное существо, пиздецки упрямое, и топлю до последнего, даже если не прав. Но приучил себя отступать время от времени, прислушиваясь к зову разума, чтобы близким не навредить. А тут тормоза вырывает с мясом. Тормозов просто нет. Меня несёт как с высокой горы. Я сука ёбаная лавина. Чёртов оползень. Даже если буду себе же вредить, не сверну с пути. Это невозможно. Процесс запущен и его не прекратить. Вампир что-то шипит, змеисто, проникая в мою голову как заточенный, раскалённый нож в кусок подтаявшего масла. Кажется, ещё немного и он вывернет меня наизнанку, просто выжжет мне нахуй содержимое черепной коробки, запечёт в собственном соку, жаль, что без сраного соуса. Меня душит его аура, то как сгущается вокруг тёмная магия, как окутывает, чтобы после словно в тисках раздавить, а я смотрю как в замедленной съемке на то как наваждение в дрогой шляпе поднимает свою чёртову голову. И мгновение растягивается. Мгновение длится сраную вечность. Я сразу вижу плавную линию челюсти, аккуратную, словно выточенную. Бледно-розовые губы, знакомые мне до микротрещин, так часто растягивающиеся в ухмылке и запретные, открываются мне словно шкатулка с секретом следом. Гладкая кожа щек, фактурные скулы, аккуратный нос и слегка прищуренные глаза, в обрамлении подкрученных тёмных ресниц. Взгляд, что пытал меня в воспоминаниях годами, мучил и с ума сводил. Взгляд, в который проваливаюсь, словно в персональную бесконечность, меня всасывает мгновенно в мерцающие алыми искрами почти чёрные глаза. — Всё в порядке, Гектор, отпусти его, — голос, густой и насыщенный. Глубокий, сука красивый и мелодичный, голос, который хочется слушать беспрерывно и подыхать как тварь от кайфа — проникает в меня — окаменевшего, приросшего ногами к полу, ахуевшего до такой степени, что язык прилипает к небу, а глотку сжимает невидимой рукой от шквала обрушившихся эмоций. Они как цунами сносят собой. Уничтожают. Шокируют. Травмируют. А психика сдаётся, психика больше не выдерживает. — Мы в здании аэропорта, нам не нужны демонстративные конфликты и выяснения отношений, — оказывается ближе в два шага, сам убирает с моего тела руку вампира. При этом внимательно, изучающе на меня смотрит, а меня как будто нахуй прострелило. Навылет. Разрывная угодила чётко в цель, разнесла к хуям всю грудину, нашинковала блядские внутренности, заставляя обильно истекать кровью. Не осталось живого места внутри, одни лишь ошмётки плоти с лохмотьями. И альфа больше не рычит, альфа воет и скулит, вторя моим ощущениям. Его от радости, шока, кучи всего разом просто разрывает на части. А я всматриваюсь в до боли знакомые черты, что казались мне навсегда утерянными, и чувствую, что реальность плывет, раскачивается, сужается до крошечной точки где-то между его бровей. — В прошлый раз ты утверждал, что опасности не существует, но мы оба знаем, чем всё закончилось благодаря ему, — не помню, чтобы слышал хотя бы однажды такие сильные вибрации в голосе кого-то другого. Этот сраный Гектор, что целовал его в самолете и касался словно имеет на это права, как ядерный реактор, гудящий силой, которой своим радиоактивным полем отгораживает от меня Кристиана. — Всё будет в порядке, обещаю, мы просто поговорим, не перегибай палку, пожалуйста, — каждый звук проникает в меня остро и словно на спицы нанизывает. Это такой силы боль и наслаждение в одном флаконе, что я не могу сосредоточиться на чём-то одном, утопая в океане пробудившихся чувств. Неадекватный насквозь. — Ясы… — Я скоро вернусь, — говорит ему — смотрит всё ещё на меня, даже тогда, когда этот уёбок к нему приближается, цепляет за подбородок сраными пальцами и снова касается губ, которые я всегда запрещал себе целовать. А меня обжигает ревностью. Перечно, словно в кровоточащие внутренности втирают специи. Обильно так, не жалея блять. Меня оглушает рычанием протестующего альфы. Меня ебашит сверхмощно от увиденной перед собственным носом настолько близко картинки. Меня выгибает от злости, словно кипятком облило, окунуло в него с головой, обварило к чертям. Я из последних сил сдерживаюсь от частичной трансформации и того чтобы откинуть ебучего Гектора от него и похуй на любые из последствий. — Дыши, Стив, тайна твоего вида может оказаться под угрозой, если ты сейчас потеряешь контроль, — первые слова, прозвучавшие в мою сторону. Приказ, даже не просьба, и воспротивиться бы, но у меня прилив странного удовольствия от его внимания. Пусть смотрит на меня, говорит со мной, уйдет отсюда, бросая этого ёбаного Гектора. Что угодно, только бы убрать нахуй эту древнюю пиявку, что напрягает своим посягательством на тело моей пары. Моей сука, моей, не важно, что когда-то убил, моей… я от него не отказывался, я себе хотеть его и будущее с ним же запретил, отсекая пути. Понимая, что если просто уеду из Нью-Йорка — это нихуя не изменит. Мы будем сталкиваться, я не смогу спокойно жить, постоянно срываясь к нему, он будет эгоистично рядом маячить и всё полетит в бездну. Наш случай не подразумевал под собой отношения на расстоянии, слишком сильно притяжение было, мы бы не выдержали. Оба. Он горел от чувств, позволяя мне всё, игнорируя, когда отталкиваю. И это привело бы к трагедии. Я поступил ужасно, но у меня был стимул — спасти от этого безумия и последствий своих родных. А теперь он рядом. И это полный пиздец. Абсолютный. Дважды в воды, что должны были освободить, мне уже не войти. Я сдаюсь со старта. Он сука победил. Воскрес и присвоил мгновенно. Не хочу бежать. Хочу к себе приклеить и обжираться им до тошноты, в надежде, что в один из моментов просто разорвёт от кайфа. Сердце не выдержит. Тело тоже. — Выйдем отсюда, здесь неподалеку отель, где мы сможем спокойно поговорить. Мы бронировали несколько номеров, чтобы была возможность комфортно переждать сутки до рейса. Так что есть возможность цивилизованно обсудить сложившуюся ситуацию, — он так спокоен, уравновешенный, собранный, внимательный и далёкий словно… а меня блять просто трясет. Вибрирует каждый нерв, натянуто звенит, кажется, ещё мгновение и вырубит от эмоций, закоротит нервная система, не выдержит. Кровь шумит в ушах, в груди бурлит, крупно пузырится кровь, выкипает к чёртовой матери, сердце готово разорваться на части. Как он может быть таким, неужели не трогает совершенно? Отболело? Пережил? Пошел дальше, переступив всё, что было? — Стив? — Веди, — единственное, что удается выхрипеть. Я мира вокруг не вижу, глаза к нему прилипли не соскрести, всё остальное тупо фоном, мешающими помехами, неважными, незначительными, не стоящими и крупицы внимания. Слышу, как Лиам удерживает Кайдена от того чтобы сорваться за мной, как успокаивает и просит не вмешиваться. Слышу, как Лейла спрашивает у них, что происходит. Слышу, как хрипло и часто дышу, следуя за неспешно удаляющейся спиной Кристиана, глядя на его лопатки и прямую спину, на плавность движений, а сам еле переставляю ноги, словно нахуй деревянным стал. Мышцы разом потеряли эластичность, шок держит под контролем всё тело, волк к нему рвётся с сумасшедшей силой, волк в истерике бьётся, волку всё равно, что вокруг люди, а когти то прошивают мои ладони, пуская кровь, то становятся короче, приходя в норму. Меня хватает до лифта в отеле, где я бью по кнопке кулаком, чтобы тот замер между этажами и вжимаю Кристиана в зеркальную стену, стискивая ладонь на его бледном горле с той самой ёбаной цепью скреплённой волчьей мордой. И от ощущения его кожи под пальцами меня пьяно ведёт, отбрасывая к сотням однообразных картин, когда вот также впечатывал его, размазывал собой и сжирал по кускам, потому что позволял, не оттолкнув ни единого раза. — Какого хуя, Кристиан? — Слишком много смысла в этой фразе, прозвучавшей на грани истерики. Сорванным шёпотом, сипло, словно придушило. В один озвученный мной вопрос вмещается около десятка и он не глупый, никогда таким не был, понимает со старта, что вложено в два простых слова и его имя: Какого хуя ты здесь, если я видел как ты умер? Какого хуя ты это от меня скрыл? Какого хуя не давал о себе знать несколько лет? Так и бегал бы годами? Какого хуя ты с этим Гектором вообще? Какого хуя он целует тебя как свою собственность? Какого. Блядского. Хуя?! Я рычу рядом с его лицом и кажется, что у меня из носа валит пар, как и из ушей. Напряжение нарастает. Я как уличный пес, что подхватил бешенство и теперь не в силах этот процесс остановить. Обратить его. Прийти в норму. — Боюсь ошибиться в дюймах, Бушар, — тихо слетает с его губ, на которые я залипаю, на каждое их движения, на плавный изгиб, сглатывая копящуюся от нарастающего голода слюну. Хочу почувствовать их, но уже по привычке — что давно выработана — себе запрещаю, сжимая его горло сильнее, заставляя задрать голову выше, вдавливаю кадык, обхватывая под челюстью. Встречаю взгляд почти чёрных глаз, клубящийся водоворот из тьмы, в котором штормит алое море. Мерцают алые искры, словно молнии, а я себя насквозь больным чувствую. — Я же убил тебя своими руками, — утверждение, не вопрос, тут спрашивать не о чем, я слишком хорошо помню то ощущение, когда он сгорал, как я в ахуе смотрел на пепел, в который превратилось тело, которое совсем недавно бесстыдно голым было подо мной, податливым и принимающим. Глубоко, с болезненной одержимостью и страстью, которая кроваво выплёскивалась. И вот он рядом стоит. Живой — не мираж, не игра разума, его видел не только я и ровно каждый подтвердит. Целый и невредимый. Только… как такое возможно? — Тебе стоило слушать более внимательно, тогда ты бы запомнил, что пеплом меня можно ослабить, но лишь колом убить. В следующий раз старайся лучше, — тень ухмылки мелькает на побледневших бескровных губах. Я не даю ему сделать ни вдоха, они ему в целом и не нужны, но лицо теряет краски. А меня ведёт от близости, от понимания, что он рядом, от гладкости кожи, в которую утыкаюсь носом, не в силах удержаться. Шляпа падает на пол. Его длинные кудри рассыпаются по плечам. А я судорожно выдыхаю, опуская дрожащие веки. Носом в изгиб шеи, за ухо, в волосы лицом и ближе к нему, напирая всем телом. Альфа рычит. Альфа скулит. Альфа требует его. Альфа хочет почувствовать любимые длинные пальцы в своей шерсти. Альфа так рвётся к нему, что у меня по телу волнами скользит магия. Я чувствую кровь Кристиана на пальцах, прошивая его горло когтями. Знаю, что причиняю боль. Знаю, что лишнее. Я виноват перед ним. Очень сильно. И это никак не искупить. Можно обвинять его до бесконечности в том, что он держался вдали. Но, правда в том, что я совершил непростительный поступок и он был в своём праве двигаться дальше, вычеркнув меня из жизни. Это не он ушёл тогда, я — переступая пепел — уходил, не оборачиваясь. И мои нападки и претензии смехотворны и неуместны. Но меня сука просто не остановить. — Какого хуя, Кристиан? — Смотрю в его глаза, нос к носу, так близко, что его дыхание ощущается на влажной коже наспех облизанных губ. — Дыши, Стив, ты же не хочешь сейчас перед камерой превратиться? — Спрашивает, намекая на то, что в каждом лифте есть такая. Отель не из дешёвых. Риски велики. Он прав, но как же сложно прислушаться. — Глубоко вдыхай — медленно выдыхай, контролируй зверя. Нам завтра утром нужно попасть на рейс, который нельзя пропустить, потому что в Суринаме нас ждут к конкретному времени, все обговорено, и в этом всём замешано очень много людей. Важных людей, Стив, а тебе нельзя подвести своих друзей, понимаешь? Дыши, сопротивляйся этому, будь разумным, мы сейчас поднимемся в номер и нормально всё обсудим. — Меня бесит его спокойствие. Бесит, что он говорит так вкрадчиво и тихо. Что он стабилен и наша встреча на него никак не влияет. Мне плохо, нет — мне хуёво, потому что просыпается глубинный, давно спрятанный страх, что ему станет похуй. Я купался в чувствах и эмоциях, что он транслировал. Я в его откровенности плавал, как в океане. Он ничего не скрывал, он себя отдавал, он был. Моим был. А теперь стоит так близко, но далекий как ёбаные звёзды. Ещё красивее. Хотя и без того в моих глазах — как бы я не сопротивлялся и не отрицал — идеальным был. — Я всё это время тонул в чувстве вины. Боролся с собственной сутью и бунтующим альфой. Пока ты развлекался с Гектором? — С рычанием спрашиваю, не отводя взбешенного взгляда, въебав по кнопке, даже не вздрогнув, когда лифт снова приходит в движение. — Почему он касается тебя так, словно имеет на это право, и ты ему принадлежишь? — Мы женаты, — отвечает настолько просто, словно эти слова не имеют и капли смысла. — Пел мне о любви, чтобы после в кратчайшие сроки оказаться связанным с другим? То есть настолько быстро? Фальшивка ёбаная, — это больно. Это удар, от которого нереально оправиться. Это жестоко. Волк воет, волк вторит, волк сейчас просто скончается от слишком сильных эмоций. Ревность разъедает будто кислота. Омерзительное чувство. Чудовищное по своей силе. — Мы женаты уже несколько сотен лет, Стив, — звук раздвигающихся створок, заставляет нехотя отстраниться от него и выйти из лифта, чётко за ним ступая. Следы крови на его шее как сладкий нектар для путника, что иссыхает от жажды. Хочется слизать их до капли. Хочется его до одури. Хочется уронить на простыни, размазать и присвоить. Хочется всё и сразу. Хочется, нет сил себя сдерживать. Меня душит и ревность, и обида, и желание. Хочется блять, и я ловлю его за руку, как только заходим в номер, дёргая ближе, когда за нашими спинами щёлкает дверной замок. — Когда ты собирался мне об этом рассказать? — Не вырывается, стоя совсем рядом — на расстоянии вдоха, сам не идёт на контакт. Не провоцирует как это было раньше. Не тянется прирученным, помешанным, зависимым существом, не видна его нужда во мне, больше нет. Всё, что происходит, кажется просто навязчивым чересчур живым сном, игрой подсознания, миражом. Он весь будто призрак. Слишком красивый и нереальный. Слишком не мой. — Как ты себе это представляешь, Бушар? — Приподнимает тёмную бровь, прошивая взглядом, где не мелькает ни капли эмоций. — Мне нужно было прийти и сказать: привет, Стив, у меня есть муж? Он добивался меня дольше, чем ты живешь на этой земле. Примерно в десяток раз. Я связан с ним кровными узами и клятвой, он взял надо мной покровительство, как и над моей семьей, когда мне было около трёх сотен лет. Его любовь абсолютна, как и преданность, но он знает, что я на тебе целиком помешан? Это мне нужно было озвучить? — А ты помешан? — Жалко. Отвратительно жалко вопрос звучит. Меня бросает от беспомощной злости — в откровенное отчаяние. От полыхающей ярким огнем в груди ярости из-за того, что он скрывал от меня и мужика и то, что жив. Ярости, что не мой теперь, а еще не тянется — в боль, купает в ней, топит как щенка. С ёбаной головой. Притяжение аномальное, ещё более сильное, чем раньше, а желание захватывает контроль. Мне он сейчас пиздец нужен, просто занырнуть в него как в омут, чтобы так сильно, что до истерики. В которой уже начинает скручивать всё внутри, потому что почти жутко от мысли, что когда я открою глаза — окажется, что просто обезумел окончательно и меня уже и вправду не спасти, а события последних часов привиделись. — Дыши, — слышу его сквозь пульсацию в ушах, теряя контроль над телом. Альфа желает прорваться. Альфа вырывает контроль, стремясь к своей паре, в нём разумности крохи, сдержанности вообще больше нет. Понимания тоже. — Дыши, Стив, тебе нельзя сейчас обращаться, ты не сможешь потом вернуться обратно в настолько огромном эмоциональном дисбалансе. Держи себя в руках. — Твёрдо, приказом, почти жестко звучит. — Я никуда не денусь, альфа, — мягче, намного мягче чем мне, он всегда с волком был запредельно нежным, ласковым, отдающим себя. У них ёбаное взаимопонимание во всём. Это со мной… — Ты уже не делся на несколько лет, сука, — грубо обрываю его, — где ты был всё это время? Почему не пришел ко мне? — А должен был? Ты убил меня, Стив. Ты хотел от меня избавиться — избавился. — Но ты здесь. — Не из-за тебя, — спокойно, глядя в мои глаза. Всё ещё не вырывая руку, что я стискиваю словно в наручниках, оплетая пальцами запястье. — Я просил Кайдена не брать тебя с собой, но он упрямый и решил по-своему. Моя цель — обеспечить его безопасность, и помочь Лиаму с исследованиями. Всё остальное — стечение обстоятельств. — То есть за всей этой хуйнёй с опытами и прочим дерьмом стоишь ты? — А ещё Эмили и зелье. И не одно — несколько. Он был в курсе всего. Он и её, похоже, знал. Чувствовал на ней мой запах. Видел в её мочке серьгу. И ничего не изменил. Какой пиздец… — Малышка Эмили была для тебя прекрасной партией. Правильной, — расплывается в улыбке, которую сразу же слизывает с губ, одёрнув себя. — Чистокровная гамма из сильного рода, ещё и влюблённая в тебя по уши. Всё как ты и хотел, Бушар: чтобы семья в порядке и волчица под боком, чтобы волчат свора, чтобы по всем правилам и канонам оборотней. Чтя традиции, не нарушая запреты Великой Матери. Ты же ради этого меня убил. Чтобы жить дальше. Я слегка тебе помог в этом, ограждая от мести моей семьи, охраняя покой влюблённых. — Ты сумасшедший, — выдыхаю шокировано. Не представляя каково было бы мне: вот так наблюдать и знать. Не приближаться. Если ему настолько больно, то он мог отомстить и даже не своими руками. Если ему всё равно, к чему тогда эта защита и прочее? Зачем оберегать, но при этом держать в секрете, что жив? В чём логика? — Зачем это всё? — Что конкретно? — Сбивает меня с мысли своими чёртовыми ресницами. Каждый взмах лишает по капле рассудка. Я хочу его ещё ближе. Поцеловать, пусть и всегда запрещал, но микродозу после стольких лет… нужно критически сильно. Тянет. Как же, чёрт возьми, тянет. Не ослабело ни на грамм. Наоборот усилилось. — Исследования? Лиам сможет изобрести зелье, которое сумеет разрушить связь, освобождая альфу от запечатления. Если всё получится, вскоре мы оба будем свободны, Стив. И ты сможешь вернуться к Эмили, построить семью, наслаждаться привычной волчьей жизнью. Или найдешь себе кого-то ещё. Милую, красивую, мягкую самку. — И ты вот так просто отпустишь? — Наступаю, заставляя его снова облокотиться на стену. Наступаю, выпуская из хватки запястье, но прихватывая подбородок пальцами. Поцеловать его хочется просто пиздец, но его губы облизывал ёбаный вампир и мне сука брезгливо, внутри всё бунтует, я не хочу почувствовать чужой вкус, это прикончит остатки выдержки мгновенно. Зато влипнуть в его шею, лизнуть тёплую кожу, вдохнуть сладкий цитрусовый запах чересчур естественно и выходит само собой. Блять… вкусно. Как же вкусно до головокружения. Целовать место биения пульса, надавливать языком, кусать, впиваясь клыками, раня и слизывая его кровь, закатывая глаза под опущенными веками от кайфа. Чувствовать как по его телу прокатывается дрожь, как запускает обе ладони мне под футболку, касаясь кожа к коже, гладит с нажимом от поясницы и до лопаток, прогибается навстречу. Реагирует всё так же остро. Реагирует, сука, реагирует же. — У меня нет выбора, Стив, — слышу тихое. — Ты сам выбрал такой расклад, я не хочу больше давить. Хватило того, что спровоцировал знакомство и всё остальное. Это утомляет. Односторонние чувства — худшее из существующего. — Не односторонние, но я никогда не произнесу этого вслух. Мне не хватит смелости признаться, что мы оба в этом горим. Горели раньше, что происходит сейчас сложно сказать. — Судьба уже не раз давала мне знаки, что стоит прекратить вмешиваться. Я спас тебя тогда в лесу ещё ребенком, оказывался часто рядом, наблюдал и охранял. Но такие игры, похоже, наказуемы. Тебе нужна самая обычная волчья семья, значит, она у тебя будет. — Мне нужен ты — пульсирует в висках. Клокочет в груди. Увидеть после стольких лет скорби и тоски, после осознания ошибки, после того как мариновался в чувстве вины, смирившись, что погибну безумцем, с огромной дырой в груди — полный пиздец. Неописуемый. И теперь взять и отпустить? Невозможно. — А где будешь ты? — Хрипло спрашиваю, игнорируя все, что он сказал. Плевать, что он спасал. На все плевать. Прошлое — в прошлом. Важнее то, что он снова рвётся исчезнуть. — Если так сильно не хотел сталкиваться, мог избежать этой встречи. Я бы и дальше думал, что тебя нет в живых — ты бы следовал плану. Но нет, ты эгоистичной сукой показался мне на глаза. Эти свои грёбаные губы, уродливые волосы, которые ненавижу, и волчья морда на шее, серьёзно? — Не то. Ровно противоположное тому, что есть на самом деле. У меня сотня не озвученных фраз приправленных восторгом. Болезненно-пульсирующее внутри восхищение и ярость, что принадлежит не только мне. Вернее, не принадлежит мне и вовсе. И кто-то другой касается его губ, его красивой шеи, выделяющихся ключиц и волос, чёртовых длинных кудрей, таких густых и приятных на ощупь. Блять… — Буду там, где меня не будут ненавидеть, Стив, очевидно же. А это подальше от тебя, — ухмылка мелькает вспышкой, провокация искристо сверкает в тёмных глазах и я не выдерживаю, вгрызаясь в его губы. Мягкие, сочные, тёплые губы с пьянящим привкусом сильной крови. И кто угодно на его месте уже попытался бы свалить, избежать порции боли, но не он. Не он… Его руки наоборот прижимают ближе, а дыхание сбивается. Его пальцы впиваются в мои бока, скользят по спине, а громкий выдох остается на моих губах, вместе с каплей — разбавленной слюной — крови. — Со своим ёбаным мужем? — Чудовищной силы ревность руководит мной, альфа не просто рычит, у него уже алая пелена перед глазами. А меня тянет к его рту, тянет как сумасшедшего, крыша отъехала нахуй и сопротивляться этому нет сил. Его кровь пьянит, от неё ведет, а внутри разливается сила, вены в первобытном кайфе напитываются. Его кровь смешивается с моей и это блядски правильная субстанция. Самая верная идеальная формула. — Даже если с ним, тебя это уже не будет касаться, Бушар. Я дам тебе свободу и мы разойдёмся в разные стороны. — Ты принадлежишь мне, — нет, не принадлежит, но мне этого хочется. Всегда хотелось. И теперь, когда я лечу в новое место, где намного больше свободы, отсутствие четких рамок и наказуемости. Где не будет висеть угроза — навредить собственной семье спорными действиями… я мог бы рискнуть и попробовать. С ним попробовать. Только он от меня бежит. При этом зачем-то дразнит. — Я принадлежал тебе, Стив, — поправляет надменно, смотрит на меня дерзкой сукой, снова получая укус, я мстительно сжимаю на его губах зубы, оттягиваю и выпускаю. Провожу, не сдержавшись по кровоточащей ранке языком, проглатывая рычание, зарождающееся в груди. И как завороженный смотрю на то как затягивается его губа. Тянусь и слизываю стекающую к подбородку каплю крови. Широкими мазками. Смакующими. Проходясь по губам, прикусывая за линию челюсти, следом голодно, жадно влипая поцелуем в шею, которую он послушно прогибает, подставляясь. — Но ты меня убил, — заканчивает едва слышно, заставляя замереть и уткнуться в его прохладную кожу щеки носом, хрипло, сорвано дышать приоткрывшимся ртом, беспомощно опуская веки. Мне бы стоило попросить прощения. Оправдаться. Объяснить. Но я сам себя оправдать не способен в данном случае. Вероятно, тогда действительно был иной выход. Был… Но теперь всё потеряно? А проёбанное время не вернуть. Не переиграть события прошлого. Судьба в эту самую минуту словно даёт второй шанс, но сомневается достоин ли я на самом деле этого. — Ты ведь понимаешь почему я это сделал. — Потому что ненавидел меня, нашу связь и собственное влечение. Это очевидно. — Нет. Меня останавливала угроза для моих родных, и их, и моя смерть, если всё раскроется. Ты вампир и ты мужик. Законы суровы в этом случае. А у меня мать, отец, братья, невестки и племянники. — Ну, пойми же, блять. Пойми меня… Смотрю в его тёмные глаза, в то как они наливаются алым, как закручиваются водовороты. Он завораживает, всегда таким был. Но сейчас, когда я так истосковался, сгорел от вины, обезумел, скучая, кажется и вовсе просто невероятным. — Поэтому я и хочу тебя освободить… — шепчет, глядя на мои губы, чуть подается навстречу словно в наваждении, тянется поцеловать, но останавливается на полпути и отстраняется, снова откидываясь затылком на стену. — Тебе лучше хорошо и плотно поужинать и выспаться перед самолетом, а ещё связаться с Кайденом, чтобы он не думал, что я тебя здесь съел как волчью закуску. Когда прилетим и расположимся в Сипаливини, сможем обсудить ситуацию, если захочешь, а пока прошу меня извинить, но мне нужно идти. — Ты никуда не пойдёшь и сидеть в самолёте будешь со мной — не с ёбаным Гектором. Я не отпущу тебя, Кристиан, а если ты сейчас демонстративно свалишь, то завтра я не появлюсь в аэропорту. Меня не будет в сраном самолёте. А значит, Кай тоже встанет в позу и откажется лететь и в итоге никто из нас не окажется в Суринаме. — Альфа снова бунтует внутри, требует ласки от пары, требует внимания и близость, требует-требует-требует, ему глубоко похуй на прозвучавшие слова. — Забавно, что ты считаешь, словно в силах меня удержать против моего желания, Бушар, — на грани слышимости с тенью улыбки на его вкусных губах. Этот блядский рот хочется сожрать, забив на всё. Съесть его. Целиком. Только он словно ветер резко ускользает из моих рук, оказываясь в двух метрах со шляпой в руках, которую демонстративно надевает. Смотрит на меня, чуть покачивая головой, прикусывает губу и кажется ещё секунда и он исчезнет, а я увижу лишь распахнутую оконную створку, и разметавшиеся как от порыва ветра полупрозрачные занавески, оставаясь в одиночестве. — Если ты не вернёшься ко мне ночью, это будет не просто угрозой или манипуляций. И что ты мне сделаешь, а, насильно попробуешь в самолет затащить? И как ты объяснишь это Кайдену, который так для тебя важен? — Засовываю руки в карманы джинс, чтобы не дёрнуться к нему снова. Стиснуть его в объятиях — почти непреодолимое желание. Стиснуть, а после швырнуть на постель неподалеку и придушить бледное горло, пока буду трахать его так, как только мне сука позволено. Именно мне, никому кроме. Хочется стереть с него чужие прикосновения. — И зачем я тебе здесь, Бушар? — Склоняет набок голову, взгляд из-за чёртовой шляпы становится острее лезвия. Смотрит на меня выжидающе. Смотрит так горячо, сука. И дёрнуть бы к себе. Сейчас же. Но… — Я буду тебя трахать, — выдыхаю, облизав пересохшие губы и вновь удлинившиеся клыки. — Самоуверенно, — хмыкает, но блеск алого в его глазах отвечает мне намного откровеннее. — А ты будешь подо мной скулить, — заканчиваю начатую фразу, глядя, как и вправду пятится к окну, не говоря в ответ ничего. Смотрит не в глаза мне даже — на рот, что растягиваю в ухмылке, чувствуя, как подергивается взбухшая на виске вена. Тикающий, мать его, механизм, который вскоре рванёт. А после исчезает, разметав в стороны занавески, наплевав, что сейчас светлое время суток, зачем-то рискуя, но избегая ко мне подходить и пытаться уйти через дверь. Трусливо сбегает. Но что-то мне подсказывает, что он вернётся и не только из-за угрозы. Его взгляд напомнил мне то, что происходило неоднократно. Как бы остро и безжалостно не жалил его язык — тело подчинялось моей воле. Однако… уходит. Показав мне красноречивее некуда, что всё это время был рядом лишь потому, что сам этого хотел. Ведь в любой момент мог с лёгкостью освободиться или и вовсе меня прикончить. А я стою посреди комнаты и внутри такой пиздец, что я едва различаю оттенки. Наверное, это и есть пресловутый шок, не удивление, не растерянность, не что-то ещё… шок, который невозможно контролировать, потрясение, что травмирует своей неожиданностью и силой, смешиваясь с удушающей болью и нестерпимой жаждой обладания. Но он жив, а значит, в моём будущем теперь существуют различные варианты. Не одно лишь одиночество или безысходность. Будущее может у меня быть. С ним. Если я смогу поймать блядски ускользающий ветер. Если я смогу его убедить в том, что хочу и достоин быть рядом. Если он поверит в то, что в моих руках ему может хорошо быть.