Нейромедиатором по струнам души

Стив

Быть средним сыном — никогда не стать сильнее старшего брата и не быть любимым больше младшего. Это тень, что бросается сразу с обеих сторон, заставляя оставаться в слепой зоне тупо незамеченным для многих. Быть, естественно, незаменимым помощником, понимающим сыном, выручающим братом, но никогда не слышать в полной мере ни похвалы, ни признаний от чистого сердца. Быть средним сыном — купаться в ревности. Перманентно. Пытаться с этим справляться. В одиночестве. Долгие годы, пока не приходит осознание, что этого не изменить, значит, следует поменять собственное отношение к происходящему, пока бесконечная гонка за одобрением не свела с ума. Я родился на шестой лунный день, двадцать восьмого ноября и роды у матери тогда были стремительными настолько, словно её пронзило насквозь. С борьбой, агрессивно — и как можно скорее желая оказаться в этом мире — я вырвался из утробы так быстро, что повитуха едва успела принять меня. С момента начала схваток прошло не более часа, а я уже лежал на материнской груди и широко раскрытыми глазами смотрел на шумящий вокруг нас лес, втягивал промозглый воздух. Молча. Так и не закричав в первые часы, как бы не провоцировали. Мать говорила, что дети забывают свои первые годы жизни. Ни момент рождения, ни то как учишься держать голову или спину, как делаешь первые шаги или произносишь первые слова — мы не запоминаем. Процесс обучения стирается из подсознания. То как падаем, стёсывая колени, давимся первым твёрдым куском или захлёбываемся слезами от прорезающих дёсна зубов. Мать говорила, что это выдумка, просто приснилось или разбушевалась чрезмерно яркая фантазия. Что я мальчик с живым воображением, которое путает меня, убеждая в том, что мелькающее в моей голове — реальность, а не попытка сбежать из неё. Мать ругала, слыша мои рассказы о том, как я бродил в высоких горах, выл на луну и кого-то бесконечно искал, ждал, вглядываясь в тьму ночи, вслушиваясь в шелест ветра, и всё никак не находя себе покоя. Мать отводила меня к шаманам, поила травяными настоями, кричала, чтобы я никому не рассказывал, а после шептала отцу под треск поленьев в самодельном камине, что со мной что-то не так, что не стоило тогда просить спасти срывающуюся беременность, что прибегнув к помощи людских врачей, они испортили своего сына. Сильная бета, из старого рода, чистокровная, глубоко верующая, поддерживающая во всем мужа и мечтающая об огромной семье, с прекрасным именем Сильвия была не готова к тому, что я окажусь испорченным, странным, непонятным и пугающим. Внешне ничем не отличающийся от других оборотней, я отчего-то отличаться умудрялся сутью. Я родился в день, когда в мир стремятся те, кто желают разрушать стереотипы, менять привычки и жаждут свободы. Чувствительные, немного нервозные, не способные подолгу сидеть на месте, мечущиеся от сомнений и миллиарда скопившихся в голове мыслей. Растущая луна словно подбадривала с первой же минуты, она призывала реализовать себя, бороться, агрессивно вырывать у судьбы шансы, поощряла инициативу и взращивала внутри воинский дух. Только помимо прочего наделила упрямством, рвением к победе и ничему кроме, к первенству, которое недостижимо, лишив при этом главного — контроля над ёбаными эмоциями, что мне с детства пиздец насколько необходим. Мать говорила, что я истинный волк. В отличие от рассудительного старшего брата или послушного и тихого младшего — у меня внутри бушует ураган, в крови течёт лава, а вместо сердца — вулкан, что однажды выкипит и уничтожит и близкого мне человека и как итог меня. Целиком. А я помнил боль в непривыкших к ходьбе ногах в своих девять месяцев, помнил самые сложные первые шаги, самые громкие звуки в момент рождения, а ещё светящиеся магией глаза матери, что надо мной в ночи молилась и умоляла дать мне достойную жизнь. Я помнил, как слушал её громкое дыхание и стук сердца, будучи в утробе. Помнил ярчайшие сны, где стремился сквозь густой хвойный лес, забегал на горы, пружиня мягкими лапами и чувствовал путающийся в моей шерсти ветер. Я помнил то, чего не мог. Помнил то ли прошлую жизнь, то ли часть чьего-то живущего внутри меня сознания, порой просыпаясь посреди ночи и глядя на тёмные тени, что растягивались вдоль стен и потолка, слушал шум с улицы и пение сверчков, ненавидя эту чёртову особенность, что выделяла и отдаляла от собственной семьи. И именно это ощущение инаковости в конечном итоге привело меня к Кайдену, которого остерегались и недолюбливали по причинам, которые от него не зависели. Мы сдружились ещё совершенно сопливыми и откровенно глупыми пацанами. Носились по лесу, лазили по деревьям, получали множество травм, одна из которых едва не стоила мне жизни. Мы нарывались на наказание от моего отца и старшего брата, слушали выговоры матери. Моей. Ибо Ханна Блэк своего первенца не шибко ценила. Мы первое превращение проживали вместе, проживали вместе первое убийство и зажжённый костер, первую охоту. Откровенность на грани безумия, понимания с полуслова, найденный брат, что ближе тех, с кем связан и утробой и кровью. Я смотрел в его наливающиеся лунным светом глаза, чувствовал необъяснимую силу, превосходящую остальных и тянулся, понимая кристально чисто, что девчонки вокруг ни в какое сравнение не идут с ним и его густыми чёрными ресницами, что так хотелось сжать между губ или лизнуть языком. Я помню как осознал, что смотрю на его крепкое тело, на сильные мышцы под золотистой кожей, на крупные кудри, что завивались на затылке и над ушами, на губы, что он вечно кусал и не хочу обращать внимание ни на одну волчицу, пока рядом он. Влюбленность ошеломительной силы. Первая и самая шокирующая. Больно бьющая по сознанию, вместе с материнскими молитвами надо мной, пока думала, что я сплю. Её сердце чувствовало, несмотря на то, что со мной из всех своих детей она была меньше всего близка. Любила, заботилась, была рядом, но не понимала. Её сердце подсказывало, а она плакала, тихо, едва слышно всхлипывая и затыкая свой рот ладонью. А после спрашивала то ли у самой Великой Матери, то ли у Господа Бога, в которого верили люди, почему я не родился девочкой, что ей показывал пусть и барахлящий, но аппарат УЗИ, на котором она хотела увидеть будущего ребёнка, потому что её организм меня отторгал и она не один раз страдала от кровотечений и ухудшения состояния. И врач объяснял, что изначально все дети в утробе женского пола, что яичники это будущие яички мальчика, если начнут опускаться и много других тонкостей. Но мать далёкая от медицины и без того нарушившая запрет связываться с кем-то из врачей, кроме знахарей в стае, не верила им. Сильвия ждала дочь. Гамму или бету, об омеге больше не мечтал никто. А родился крепкий альфа. Идеальный экземпляр. Внешне. С червоточиной внутри незаметной никому, кроме тех, что всегда находился рядом. Мать почувствовала, мать увидела, мать рассвирепела и начала запрещать мне общаться с Каем, грозила тем, что запрёт в четырёх стенах и выпускать будет лишь в полнолуние под чутким надзором братьев и отца. Мать боялась, что прознав об особенности сына, меня уничтожат, от дефектного избавятся, как это было с другими. Мать молила меня, сжимая дрожащими руками мои пальцы, чтобы я никогда не смел переступить черту, чтобы не оказался в точке невозврата и не смел ни при каких условиях открыть свой рот и признать то, что меня тянет не к сладковато пахнущим волчицам, а к терпкому и соблазнительному волку. Я терпел. Ждал. Молчал. Дружил как мог, скрывал свою суть, смотрел на него и сходил с ума от одной лишь игры мышц в его взрослеющем теле. А Кайден вытягивался, Кайден возвышался уже почти на целую голову, Кайден дерзко ухмылялся хвастаясь бицепсом и острыми клыками, хлопал своими блядскими длинными смоляными ресницами, от которых меня до тошноты укачивало и ничего не понимал. Кайден оказался моим запретным, запредельно сильным желанием. Тянущей болью. А чувство к нему копящейся нерастраченной энергией травило. Я понимал, что чем дольше сдерживаюсь, тем мощнее последует взрыв. Что долгие годы бок о бок, предельная откровенность, но крошечная, постыдная тайна, уничтожат меня рано или поздно. Я знал, что нельзя об этом говорить, потому что существует риск вопреки близости, потерять его навсегда. Знал, что подобное наказуемо. Но не смотреть, не желать, не тянуться… не мог. Как и прятать накрывающее возбуждение, сжирать рвущуюся из меня ревность, срываться после где-то в лесу и орать в глотку, пока не начинал хрипеть голос. Орать и в частичной трансформации длинными когтями раздирать стволы деревьев, стёсывать о высокие скалы, промораживать тело в ледяной воде. Вулкан внутри просыпался, а я глушил его как умел, не в силах подолгу контролировать свои эмоции, не умея сдерживать чувства, трансформируя их в дружеские порывы, заботу и преданность, какой не заслужил больше никто. Я привык к тому, что борюсь с собственным волком большую часть своей жизни. Сразу этот уёбок отказывался спать с женским полом, воротил нос и уводил, пытался вызывать внутри отвращение даже к запаху самок. Альфа словно издевался, альфа всегда без исключений мучил, своенравная сука, с поведением под стать неприрученной стерве — гамме, омеге, не суть, но он всё чаще истерил совершенно не по-мужски, наводя меня на размышления о том, что молитвы матери могли иметь смысл. Альфа успокаивался слишком редко, словно уставал от бесконечной вражды и давал мне передышки, чтобы после разъебать установившееся шаткое спокойствие очередным пиздецом. Альфе в стае было тесно. Тот самый редкий случай, когда волк, что обязан стремиться быть внутри стаи, к единству и братству, к семье и потомству — мечтает о свободе и том, как ни от кого никогда не станет зависим. Своенравность волка прорывалась сразу в мелочах, в жажде знаний, в стремлении оказаться хотя бы временно подальше от коммуны. Альфе было скучно, а меня сжирал собственный мозг, яркие сны, странные и нереальные, странные мысли, что посещали без повода, странные желания и ненормальная тяга в неопределённое место. Так я и оказался сразу на вступительном экзамене в учебное заведение, а после переведённым на очное обучение, вместо проведённых заочно двух лет. Школа в Сквамише была дерьмовой. Усреднённая. Обветшавшая. Бедная и непривлекательная. Школа только для оборотней, созданная у нас в коммуне, с обучаемостью совершенно не тому, чему обучали людей. Мне было мало. Мне хотелось вырваться из этого порочного круга. Увидеть мир, а не сидеть как вросший корнями в землю сорняк. Меня несло как ветер во все направления разом, расфокусировав внимание. Тащило и утащило, я сумел убедить отца, отец уговорил мать меня отпустить. Братья смертельно обиделись, в непонимании отдалились, но после приняли как факт. Это же Стив. Стив всегда был странным. Не не шибко любимый, но свой. Я не могу сказать, что у меня были дерьмовые отношения с семьёй, это будет стопроцентно неправдой. Все праздники, важные даты, события и многое другое мы проводили своим узким кругом и были искренни и в чувствах и в привязанностях. Но время шло, а я как с рождения выделился среди них, так ничего и не изменилось. Уолт пытался давить силой, авторитетом и тем, что на три года старше. Твердил, что самое главное — место в стае. Собственная ячейка, наследник и уважение вожака и правящей семьи. Уолт с придурком Дональдом как органично звучащая флейта всегда неразлучным и сонастроенным был. И если бы меня спросили, кто станет главным помощником, правой рукой, лапой — не суть важно, и далее по списку, когда Дон встанет во главе стаи после отца, то сказав Уолтер я бы не ошибся. Они родились в один день, они превратились в один день, они принесли клятву Великой Матери в один день, и я вряд ли ошибусь, если ещё кучу вещей сделали после вместе. Уолт надеялся, что я пойду по его стопам, что его пример меня вдохновит и вместо чёртового изгоя, я выберу себе в друзья к примеру Дэна или Дениса, да хоть ещё кого-то из альф, главное не Блэка. Уолт всегда был против больше других, когда высказывался о нашей с Каем связи. Нейлу же было похуй. Младший брат рос как трава в поле. Естественный, сумасбродный, спокойный и уравновешенный, понимающий, добрейший или просто ёбаный психопат, который не умеет чувствовать, а тупо притворяется. Я ни разу за всю жизнь не слышал чтобы он повысил голос, злился или выходил из себя. Даже его альфа какое-то аномально стабильное животное, хищник, которому тупо всё равно. Зато я — кипящая бочка с лавой внутри, что если неправильно тронешь рванет. Я люблю свою семью, я убью ровно за каждого из них и всегда — в любых условиях и ситуациях — буду стоять плечом к плечу, даже если напротив будет враждебен весь ёбаный мир. Но я не хотел прожить эту жизнь в небольшой коммуне, не получив ни образования толком, не имея возможности заработать на собственные желания и нужды, не получая удовольствия, что доступно другим. Им было на многое похуй. А меня унесло в Нью-Йорк. А меня унесло нахуй, когда я столкнулся на охоте с вампиром, который был слишком смел, а ещё не пах, не ощущался, его будто не существовало. И пусть я ранее уже встречал кровососов… этот был совершенно другим и оттого манящим, но чертовски пугающим. Вампир соблазнил строптивого волка, что оказавшись рядом с этой пиявкой вдруг стал необъяснимо покорным, ласковым, нежным, послушным, словно ручной пёс. Моё сознание раскалывалось. И без того живущий в дисгармонии с альфой, я вдруг осознал, что этот уёбок нас обоих погубит. А ещё он намного слабее перед мужским полом оказался, чем я, только всё это время этот изъян скрывал. Я не знал, что он умеет так кого-то хотеть, что он может настолько этим наслаждаться, что все ощущения, которые были позволено мне попробовать — вдруг сотрутся за своей незначительностью и сама связь с мужчиной настолько поглотит. Вместе с тем вызывая острый прилив ярости, ненависти и отторжения. Потому что нельзя чего-то, кого-то так сильно хотеть. Кристиан… Даже его имя звучало как порок. Даже его улыбка была как нечто запретное. Его чуть хриплый тихий смех. Утробное рычание, с которым он отдавался альфе, не раздумывая прогибаясь, подставляясь… Откровенный в своём желании, с горящим взглядом, словно давно меня знал, словно успел изучить, словно эти глаза преследовали с момента рождения, в тех чёртовых снах, где я на склоне гор, покрытых пушистыми шапками снега… выл в тёмное небо. Выл на каждую звезду, потому что ждал, искал, нуждался. И вот оно в его глазах, что наливаются магией, где алые водовороты кружат вокруг точки зрачка. Я наблюдал, пока волк брал его, я впитывал этот образ, я бы хотел абстрагироваться, но я понимал, что это моя смерть. В длинных непослушных кудрях, что рассыпались вдоль его прогнувшейся спины, по бледным плечам, закрывающие его беззащитную шею. Я умирал от силы удовольствия, в котором купал меня альфа, показывая, что это именно то, что так сильно нам обоим было нужно и лучше уже не будет ни с кем. Альфа выбрал и выбор его был беспощадным, обидным, разрушающим и меня и нашу с ним связь. Кристиан… Его губы выглядели как грех. То ради чего убивали. Бледные, скульптурные, темнеющие, когда он их покусывал и приливала кровь. Алые, когда клыки прошивали кожу и капли срывались, смачивая их. Сочные, и влекущие. Губы, которых я запретил себе касаться. Потому что целуют только тех, кто действительно нужен. Альфа же их беззастенчиво совершенно вылизывал. Всё его красивое лицо. Подрагивающие веки. Альфа тоном, не выдерживающим никакой критики и не требующим комментариев заявил, что хуй он куда уедет и не позволит уехать мне. Что о семье и Сквамише я могу забыть. Что вот она — главная звезда, луна, судьба, цель нашей к счастью не просранной жизни. Безапелляционно. Спорить было бесполезно. И без того расколотое сознание — разделилось окончательно. А я стал заложником волка, который переламывал мою волю и изводил. Кристиан не помогал. Кристиан прекрасно знал, что если моя стая узнает с кем я связался, то меня будет ждать смерть, а мою семью страшное наказание, клеймо изгоев или и вовсе изгнание, а если выяснится, что мать была в курсе, то её могут — как породившую дефектного — устранить. Смерти матери я не хотел. Позора для них тоже. Как и тени, что легла бы на Кайдена, которому и без того несладко жилось с придурком Кайлом и упоротой мамашей. Плевать, что к тому моменту повзрослеть успела Лейла и они всё чаще проводили время вместе отнюдь не как друзья. Младше нас, пусть и не намного, она была едва ли не единственной, кто способен удержать внимание Кая. И ревновать у меня не было желания. Потому что это не имело даже малейшего смысла. Я мог быть в него влюблён как в мужчину, мог любить как друга и брата, но никогда не посмел бы своим желанием и чувством осквернить. И вот Кристиан… Заноза. Острая как и его клыки. Вкусная, как сочное тёплое мясо, налитое горячей кровью. Соблазнительная. Я трахал его, причиняя боль, потому что сводил с ума, а сходить с ума из-за него было страшно. Моя жизнь рушилась. Наслаждение было отравленным. Риск неоправданным. Выбор волка губительной ошибкой, сука роковой. Всё летело в пропасть. А он не сопротивлялся. Ни боли, принимая и позволяя себе вредить. Ни удовольствию, когда падали барьеры и я касался не для того чтобы мучить, а чтобы смотреть как он прогибается, отдаваясь не менее жарко, чем альфе. Как тянется, как позволяет окунаться в густоту его тёмной ауры, не скрывая от меня свой возраст, но не пытающийся давить. Странно, но нет. Необъяснимо, но нет. Я для него был сопливым мальчишкой, просто насекомым, что он мог бы раздавить, но ни разу не почувствовал то, что он скрывает в себе, ни разу не был им принужден, а клыки не коснулись моих вен. Кристиан — боль. Потому что невозможно. Потому что запретно. Потому что наказуемо. Кристиан — грех. Тот который совершить хотелось до одури. Стирались желания, исчезали из головы стремления, пугало ощущение правильности, когда он был рядом и эта вибрация самой души, что проникает в сердце… невыносимый по своей силе кайф. Кристиан — зависимость. Кристиан — смерть. Потому что перед глазами стояла смерть матери. Отца. Обоих братьев. Уолт уже успел выбрать себе волчицу, у них родился первенец, его бета вынашивала второго ребенка. Уолт нашел то, что так хотел. У него была работа, небольшой, но крепкий дом, стабильность, уважение в стае и в будущем место заместителя и помощника Дональда, когда тот сядет во главе. Уолт и его жена с детьми заслужили получить желаемое. Нейл тоже. Каким бы отрешённым не был, нашел себя в рисовании, помогал шаману с воплощением великих картин, участвовал в жизни стаи и был ценным в их глазах. Отец гордился. Мать молилась. И я не мог их подвести. Я блять не имел на это права. Вот так взять и эгоистично перечеркнуть их жизнь. Просто разрушить одним единственным выбором, который не имел ни малейших перспектив. Я не смог бы привести его в стаю и назвать своей парой. Это недопустимо. Он мало того что мужик, а это уже смертельно наказуемо, так он еще и другой вид, и ладно бы человек, но сука вампир же! Наши предки с ними воевали. Шаманы на дух не переваривали, потому что те были пособниками практикующих тёмную магию. Дети ночи, зависящие от крови, беспощадные убийцы, скрывающиеся в тенях и водящие дружбу с самими демонами. Омерзительно. Ни капли уважения. Одно лишь отторжение и страх, вместе с желанием оказаться как можно дальше. Привести Кристиана в стаю было бы концом. Моим. Моей семьи. Моих близких. А ещё огромное чёрное пятно на всей стае, потому что рано или поздно, неважно каким образом, но молва прошлась бы и нас бы заклеймили. Я смотрел на него и понимал, что есть лишь один единственный выбор. Убить либо себя, либо его. Судя по ауре, которой он был окружен, по потокам магии и способностям, что он демонстрировал, вампир уже успел пожить. Нам не повезло. Не судьба. Так случилось. И я видел, что он просто так не отпустит, а если пойдет по следу, то будет пиздец, ведь что ему стоит навредить в отместку стае и моим близким? Вампиру я не доверял. Его одержимости мной тоже. Шепот о любви, о том как сильно он меня хочет, как он зависим от моего вкуса и запаха и желает втереть себе в кожу навсегда, лишь убеждали меня ровно в обратном. Он или сладко лжёт, научившись за века, что прожил. Или и правда в сказанное верит, а значит так просто не откажется. Я смотрел на него и отказывался слышать. Отказывался чувствовать. Выстраивал границы, возводил стены, мучился от боли, в которой купал альфа, разбивая моё сопротивление раз за разом. Я сбежал из Нью-Йорка так и не доучившись. Угробив возможность получить диплом, вместе с будущим и сердцем, что на огромные осколки разбилось, в момент когда Кристиан на моих глазах превратился в пепел. И если мне казалось, что я в дисгармонии и мучениях проводил годы, что альфа уже показал мне каким невыносимым дерьмом может быть, то я не имел ёбаного представления о том, во что эта сука окунёт меня, когда я вернусь домой с осознанием, что сотворил. Дисгармония превратилась в зачатки безумия. Собственные мысли, прокручиваемые на постоянной основе картинки убийства, вместе с часами страсти. Кристиан-Кристиан-Кристиан и громкий вой казалось не только волка, но и самой души, начали изнашивать. Мать чувствовала. Мать молилась. Уолт пытался разговаривать. Кайден поддерживать. Даже Нейл с отцом шли ко мне навстречу, словно чувствовали, что я сделал ради всех них. Мать чувствовала. Сильвия спрашивала откуда во мне так много стыда, пыталась узнать что произошло, затащила к шаману, пытала своей участливостью, надоедала невыносимо. Лесная, ни то нимфа, ни то богиня, она из-за близости с самой Великой Матерью стала утомительна. Меня душили рамки, стая, и не радовал лес, меня та — кто родила — собой душила. Мать чувствовала и отстала только лишь в тот момент, когда я бездумно бросился к Эмили, что давно смотрела своими огромными глазами, на каком-то чересчур наивном, детском, восторженном лице. Умная девочка, абсолютная противоположность, что Кая, который всё ещё вызывал что-то внутри, что Кристиана. Дисгармония превратилась в пытку. Альфа обращал насильно в любой из моментов. Причинял боль, долбил меня ментально изнутри, вгрызался в моё сознание, шумел как чёртов неизолированный провод. В груди вулкан бурлил, хотя казалось в момент смерти вампира, там был лишь застывший, окаменевший пепел. Вулкан пыхтел, кровь магмой разгонялась, ярость во мне скапливалась всё больше, а после вырывалась на охоте, в жёстком сексе с хрупкой Эм-с, что терпела и отдавала себя. Только каждый, сука ровно каждый, бесконечный блять раз у меня набатом било в виски, словно огромным молотом: не он, не так, мало, недостаточно, пресно, невкусно, не то, не то, не то, не то, не то! Кристиан снился. Кристиан мерещился. Кристиан будто преследовал, мне постоянно казалось, что если я посреди ночи открою глаза, то увижу его нависающим сверху. Кристиан чудился даже в порывах ветра, словно проносится мимо, как ускользнувшая мечта или звезда, что была в руках, но после упала. Кристиан налип на мой сучий язык, я мог обронить его имя случайно, просто позвать в тишину комнаты, в густоту тьмы непроглядной ночи, посреди леса, в звёздное небо, сквозь сон, в полубреду или кончая от собственной руки. Кристиан стал болезнью. Хворью, от которой не существует лекарства. Потому что болело не тело — заболела сама суть, всё моё существо оказалось им отравлено, душа. И ничто не отвлекало. Никто не был способен потушить этот ад внутри. Эмили просто как попытка заткнуть вечно донимающую своими переживаниями мать, и исключить закономерные вопросы со стороны других, потому что возраст вступления в брак и зачатия потомства я давно перешагнул. Даже блядский младший брат обзавёлся своей половиной, у старшего на подходе третий, отец светится от гордости. А я один. А я снова выделяюсь. А я с Эмили играю в чёртов спектакль. Правда она не понимает, что альфа рядом — сраный актер, из натурального во мне разве что оргазмы, потому что тело работает исправно. Как бы ни выёбывался волк, сбрасывать напряжение ему нужно, а пару я похоронил. Мне срочно требовалось забвение. Мне срочно захотелось потерять сознание и не на несколько дней — недель, месяцев… и надеяться, что как можно дольше не проснусь. Мне срочно нужен был контроль, чтобы не натворить дел. Мне казалось моя кровь чернеет и я окончательно перестаю быть собой, что нечто из прошлого воплощения, из страшного сна, хуй его знает откуда прорывается. Я становился хамелеоном, улыбаясь матери насквозь фальшиво. Просто инстинкт. Ненависть становилась органикой. К себе. К собственному поступку. К малейшему слову в мою сторону. Я начал срываться чаще. Начал понимать, что не хочу быть собой. Потому что просто сгорю и не как волк, как чёртов мотылек — тупо залезу в огонь и уничтожу себя, это переходит все грёбаные границы. У меня никогда не было врагов, кроме себя самого. У меня не было тех, с кем я мог бы бороться, кроме живущего внутри волка и расколотого сознания. Я начал доверять одним лишь инстинктам, рефлексам, бездумному. Я убил. Не себя. Кристиана. Но спустя несколько лет беспрерывной гонки от собственных чувств, вдруг остановился и начал смотреть вокруг, понимания что на глазах давно другие стёкла, что цвета успели покрыться несмываемым налетом, что реальность посерела. Выцвела. Словно покрылась некротической тканью. Я убил его и наконец осознал, что и сам не остался живым. Он превратился в пепел — я в ёбаное зомби. Несколько лет ненависти к совершённому поступку, который сука правильный на все сто, но не получается не винить себя, не получается не представлять как могло бы быть, если бы была возможность сделать иначе, жить иначе, сбежать из капкана в который превратилась и семья с её ожиданиями, и стая. Несколько лет, что износили меня, истончили, почти прикончили и внезапно всё начинает закручиваться словно воронка. Обман Эмили — доказательство, что моя жизнь окончательно превратилась в руины. И если раньше я был готов на всё, чтобы не остаться никем. Чтобы не сдохнуть нулём. Чтобы не остаться как все — лишь крохотной частью огромной стаи. Чтобы не быть одним из, а кем-то в собственных же глазах. То теперь мне всё равно. Я маскирую улыбкой боль. Я — долбаный мусор, что уничтожил того, кто теперь кажется идеальнее всех, кто когда-либо был вокруг. Я — сраный псих, у меня едет крыша, вероятно, уже съехала окончательно и вместо того, чтобы смотреть как пепел Кристиана начинает разносить ветер, мне стоило себя же там убить. Так было бы честнее. Обман Эмили — доказательство, что она никогда не смогла бы его заменить, никогда не стала бы настоящей парой, никогда не подарила бы мне сына. Я кончал в неё с упорством танка, затапливал своей спермой, вязал и присваивал, прогрыз её мочку и вставил серьгу, обещал жениться, но нихуя не вышло. И в целом, мне глубоко похуй, что она решила привязать меня какой-то там дрянью. Что опаивала зельем, была в сговоре с вампирами, колдунами и прочей нечистью. Мне насрать, мне так насрать, что я слушаю её с каменным лицом, а после молча ухожу. Меня не злит, что она сделала просто потому что ничего к ней не чувствовал, не чувствую и не планировал это менять. Меня не взъёбывает ложь, меня разносит и разгоняет как локомотив и даже не пытаясь себя сдерживать, я рвусь к ёбаной дельте. Он может вредить мне, испытывать свои разработки, заниматься этим дерьмом с кем угодно, пока это не касается Кайдена, который по шкале приоритетов в моей жизни, всё ещё стоит на первом месте вместе с семьёй. Я иду к Лиаму и умоляю себя же не навредить ему — потому что наврежу Каю. Ради него, из-за него, для него я сдержусь. И это выходит с огромным трудом. Ярость выплескивается. Ярость клокочет. Ярость требует выхода. Ярость выливается в приступ бешеного рёва в лесу, разорванные тела животных, вырванные с мясом когти и расцарапанные деревья. Я не могу успокоиться. У меня не получается. Даже тогда, когда рядом оказывается Кайден. У меня не получается и видеть его боль оказывается намного более дерьмово, чем сходить с ума самому. Я не понимаю как вывожу. Я нихуя вообще больше не понимаю. Мать чувствует. Как и всегда чувствует, словно в момент, когда я стремительно родился, даже перерезав пуповину, я всё ещё остался к ней прикреплен. Сука намертво. Сука навечно. Мать чувствует, мать впервые ничего не говорит, она находится рядом и внимательно смотрит глазами полными слёз и тихо шепчет: ты ведь скоро просто сгоришь, сынок, ты сгоришь здесь, ты уже догораешь. Мать чувствует. Мать всегда чувствовала. Мать о многом молчала. И откровенно говоря ещё до момента, когда Кай говорит о том, что они с Лиамом уезжают благодаря помощи какого-то там хуева вампира и Лейла улетает с ними, не стоит вопроса в том, поеду ли я. Ему не нужно просить или предлагать. Мой путь в Сквамише начался, но не закончится. Там тесно. Там я догораю. И когда с новостью я прихожу к матери, она словно уже обо всём знает и если в момент, когда я открываю рот, допускаю мысль, что она может осудить… то едва я произношу роковые слова, осознаю, как сильно ошибаюсь. Сильвия лесная, Сильвия волшебная, Сильвия потрясающая женщина с огромным любящим сердцем, умеющая любить и понимать, принимать, наставлять и видеть много, но молчать ещё о большем. Она отпускает. А если отпустила мать, то с остальными в семье не будет проблем. Отец всегда был покорён своей волчицей, а сыновья глубоко чтили, поэтому я знал, что даже Уолт не откроет свой рот в мою сторону. И всё готово, осталось несколько дней, которые я стремлюсь провести с ними. Всё стабильно, привычно, знакомо, каплю тоскливо, но с надеждой, что вдали от дома, где-то там на другом континенте мне станет немного, но легче. Смена обстановки, новые люди, другой лес. Свобода. И никаких ёбаных правил, с чем в кои-то веки согласен и волк. Всё готово, я даже собрал вещи и перенёс их в город. Накопления частично отдаю матери, вместе с машиной и мотоциклом. Закрываю счета, увольняюсь с работы, заканчиваю дела. Предвкушение как легкий голод, только урчит не желудок, а вечно болящий разум и даже сраный альфа внезапно притих. Только умирает Курук и именно мы с Уолтером те, кто чуют его кровь и срываются в темноту ночи, поднимая тревогу. Именно мы видим его вырванную глотку и решаем не терять времени и идти по следу. По запаху жертвы — не палача, а это значит лишь одно — убийца вампир. Они не пахнут ничем, они цепляют на себя сторонние ароматы, с тел которых касаются, с вещей, впитывают словно губки, но прекрасно маскируются. Они могут даже приглушать своё сердцебиение, не дышать вообще и по скорости никогда не уступали нам. И само понимание, что где-то там находится представитель одного с Кристианом вида, заставляет меня сгорать и от ненависти, и от понимания, и от боли, в которой скручивает сознание, а волк работает лапами, неся вперёд словно обезумевший. Я не чувствую его ауры. Я с трудом распознаю запах Курука. Я вижу лишь силуэт, что словно призрак быстро отдаляется. Я стремлюсь к нему, а в глотке клокочет сердце. Тело не устает — устала душа и в этой гонке, я словно что-то особенное проигрываю. Мне начинает казаться, что впереди не вампир — мираж. И то что он сотворенный как и Кристиан ритуалом бесспорно, ведь лишь они способны скрывать не только своё сердцебиение, но еще и истинный возраст. Они прячут тёмную ауру, магию, что сочится из их тел, они становятся ничем, пустотой, глядящей тебе в саму душу. Они пугают тем, что их почти нереально поймать, словно ветер, до них не добраться, зато они могут сами подобраться к тебе. Очень близко. Мы упускаем его, он ныряет словно чернильная тень вниз со скалы, растворяясь в тёмной воде, обрывая след. Он ныряет будто чёртов камень, имея несомненное преимущество. А нам нет никакого смысла пытаться дальше его вести. Результата не будет. Результата и нет. Но стая гудит. Стая словно улей. Отец на взводе, мать паникует, сдерживая слёзы, Уолт рвётся к Дональду поговорить. Всё вокруг закручивается, словно пружина, которая готова вскоре выстрелить. Хаос — который приносит за собой смерть шамана — для нас непривычен. В стае слишком редки подобные потрясения. Да, оборотни умирают, мы ведь не имеем дара вечной жизни. Но насильственно? Редкость. Это либо наказание за страшный грех, либо случайность. Но убийство со стороны? Даже война за территории не вызывала такие эмоции, потому что ощущалась чем-то естественным. А здесь какой-то неадекватный пиздец. Ещё и вампир. Вампир!!! И не простой, ритуальный, древний, один хуй как не назови. — Дьявол… — раньше сорвавшегося рычания, я чувствую знакомый до последней ноты запах Кайдена. — Лей меня никуда не пустила. Новости есть? — Это явно был вампир, очень сильный и очень старый вампир, который нырнул как ёбаный камень со склона в реку. — Умно, — хмыкает под нос, выглядит напряжённым и сосредоточенным. Вместо того чтобы свалить к своему сраному гению — ошивается в коммуне. И откровенно говоря, я хотел пойти с Уолтом к Дональду, чтобы быть в курсе происходящего и дополнить рассказ, при необходимости, но Кай стоит рядом и не планирует уходить, словно ему пиздец как нужно высказаться. — Крепкая же девка, Лейла — оплот стабильности, всегда уверенно идёт вперёд, игнорирует кучу всего, отстаивает перед семьёй своё право на личный выбор. Смелая и сильная, только теперь выглядит растерянно, а это заставляет теряться уже меня. И я понимаю причину — её пугает тоже, что и меня — скоро мы улетим и прежняя, привычная нам с детства жизнь навсегда изменится. Всё такое знакомое и родное окажется позади. И будущее, какими бы ни были нарисованы перспективы, всё же призрачное и покрытое тайной. Это порождает сомнения. Да я блять в ужасе! И бросать лес, который давным-давно стал частью нас — мучительно. Мне не так жаль уезжать от стаи, как не хочется убираться с родного места. Здесь сама земля помогает дышать, здесь чувствуется сила, магия, что пульсирует вокруг, — жестикулирует, так эмоционально изливая свою душу, что я заворожено смотрю на отблески в его глазах, внимательно слушая. — Луна ведь именно здесь светит нам особенно ярко и воздух пронизанный чем-то особенным, тем… что нам никогда не найти в любой другой точке мира. И мне больно от этого отказываться, как бы не стремилось сердце к Лиаму, как бы не радовалось оно тому, что он теперь исключительно мой, ради меня многим пожертвовал и принял как свою пару. — Тише, Кай, я понимаю о чём ты, но не всем это нужно слышать, — затаскиваю его за угол, бросив взгляд в сторону прошедших мимо членов стаи. Волнение за друга наслаивается за переживания после погони, вместе с чем-то странно бурлящим внутри. А альфа молчит. Альфа слишком давно перестал одаривать меня тишиной и это пугает. Когда он вот так решает притаится, после оказывается это было лишь затишьем перед пиздецом. — Мне невыносимо смотреть в сторону леса, Стив, он взбудоражено шумит и зовет к себе, как будто я его бросаю, как мать ребёнка, как любовник пару, как блять… я не знаю как объяснить. Мне просто отвратительно от ощущения совершаемого предательства. И это эгоистично, потому что Лиам пожертвовал базовой функцией самозащиты в виде даже малейшей незначительной лжи, понимаешь? Он стал тупо передо мной беззащитен и оголён. Это огромная жертва, это очень весомый и опасный шаг с его стороны. А мне придётся просто сменить место обитания. Всего лишь переехать, без каких-либо радикальных усилий. — Не согласен, — цокаю, всматриваясь в его обеспокоенное лицо. — Ты любишь лес, ты всегда его до безумия любил, как и охоту. Ты же само воплощение луны, — силюсь улыбнуться — выходит с трудом. — Это нормально, то, что ты расстроен. Ты же знаешь, что я всегда хотел больше свободы и вырваться отсюда, Лей тоже устала от давления и напряжения, что вокруг неё скопилось. Но ты-то нет. Даже несмотря на то, что в стае из фанатов у тебя только дамочки, что любят твой огромный член. — Заебал, — закатывает глаза, а я коротко хохотнув, бью его в плечо кулаком, видя, что умудрился-таки немного разрядить обстановку. — Всё будет в порядке, веришь мне? — Знаю, что верит. Всегда так было. — Ты ведь делаешь это всё ради шанса построить что-то серьёзное, глубокое и настоящее. Верно? Кай, не имеет значения кусок земли, имеет значение: любимый взгляд, тепло дыхания и взаимность чувств, близость, страсть. — То чего у меня нет. И не будет, скорее всего. О чём альфа в согласии на задворках сознания рычит. — Но так просто отпустить лес и единство которое с ним ощущается… не получается, — отчаянно звучит, отчаянно наливаются сиянием его красивые глаза, а мне на это сказать тупо нечего. — Теперь еще и смерть шамана, которая одновременно и злит, и шокирует своей внезапностью и скоропостижностью. Мне в целом на старика глубоко похуй, от него помощи никогда не было, лишь пространные мысли и сканирующий взгляд, что вибрировал под кожей. Но его убийство заставляет всех активизироваться и начать рыть носом, что помешает нам беспрепятственно свалить. — Уолт пошел к Дональду. — Зачем? — Настораживается, подобравшись весь. — Рассказать, что мы заметили во время погони. — А что вы заметили? — То, что я уже тебе озвучил. Или ты думаешь, что это мог быть один из тех, кто якобы помогают нам с переездом в Суринам? — Тише спрашиваю, практически одними лишь губами. — Сложно сказать, не помню, чтобы это входило в планы, в особенности наводить столько шума в тот момент, когда нам нужно тихо исчезнуть. Попахивает импровизацией. Курук не был святым, может старый чёрт успел перейти кому-то дорогу, или что-то узнал. Например, обо мне. А эту тайну собираются всеми силами хранить, — облизывается, задумчиво глядя куда-то в сторону. — Надо выяснить, но сейчас опасно уходить, так что утром надо будет сходить к Сильвиану, чтобы предупредить о своем отъезде, потому что он обещал не препятствовать и я намерен взять с него данное ранее слово. А после собрать остатки вещей и свалить нахуй до отлета в Сквамиш. Нехуй тут уже делать. Кайл только напрягает, а мать всем своим видом будит во мне чувство вины. — Мне жаль, — честно отвечаю, сжимаю его плечо, впиваясь пальцами в знак поддержки. — До утра тогда подождём, вместе сходим поговорить, ладно? — Договорились, пойду собирать вещи и скажу тоже самое сделать Лейле, чтобы была готова, а то мало ли, вдруг после произошедшего, нам придётся экстренно сваливать. — Отличная мысль.