Нейромедиатором по струнам души

Кристиан

Всегда удивляло неуёмное желание людей — узнать подробности собственного будущего. Готовность потратить огромное количество денег в погоне за гадалкой, ведьмой, колдуном, кем угодно, хоть воплощением горбатой старухи с крючковатым носом, чтобы получить свою порцию предсказаний, а после — намеренно запрограммировать себя на определенный исход. Содействуют тому, чтобы предсказанные события непременно произошли. В череде решений, зачем-то руководствуются нарисованной совершенно чужим безразличным человеком картиной дальнейшего развития их жизненного пути и в тот момент, когда могут резко изменить курс и переломить ход — боязливо выбирают то, что якобы «предречено». Банальнейший пример: женщине говорят, что она дважды выйдет замуж, и именно второй её брак будет идеальным. И, вместо того чтобы бороться за уже существующую семью: искать взаимопонимание с мужем, налаживать их жизнь, что ранее устраивала целиком — она опускает руки и становится безучастной. Всё равно ведь всё развалится, какой тогда в усилиях смысл? Правильно, никакого. И, конечно же, предсказанное сбывается. Зачастую лишь потому, что нацеленная на определенный результат женщина своими решениями, выбором, действиями, а точнее бездействием — получает закономерный исход. Если домашнее растение не поливать хотя бы раз в несколько дней — оно завянет и вскоре погибнет. С отношениями — к превеликому сожалению — происходит ровно тот же процесс. Если с партнёром не разговаривать, не участвовать в его жизни, не быть близкими в интимном плане, не погружать в то, что варится у тебя внутри — даже самый крепкий брак развалится. Тут не нужны ни предсказания, ни мудрёные расклады на картах ТАРО, ни брошенные руны или медитации и чтение линий жизни на раскрытой ладони. Лично я знать собственное будущее никогда не хотел. В особенности в юном возрасте, регулярно сбегая от прабабки, любившей бросать пространные фразы о том, что мне якобы предрешено и куда жизнь в тот или иной период взросления закинет. А местных колдунов, что смотрели в рот моему отцу — их вожаку, всегда остерегался. Методы, которыми они получали знания мне категорически не нравились, поэтому приближаться и тем более просить о том, чтобы они использовали мою кровь и приоткрыли завесу тайны, туманно выражаясь и пугая этим до дрожи? Нет, благодарю, удовольствие крайне сомнительное. В более старшем возрасте временами закрадывалась мысль, что парочка советов ясно видящих могли бы направить меня в верном направлении и помочь с выбором стези. Обнадёжить или как раз опустить с небес на землю, дав понять, что мои стремления чего-то достичь совершенно ничем не подкреплены, и собственная особенность — ценна лишь в моих же глазах. Больше ни в чьих. Но я сумел удержать любопытство на привязи. Тренируя силу воли и доказывая себе раз за разом, что способен держаться вдали от соблазна и просто жить. Я подобного — узнать будущее — никогда не хотел, о чём очень сильно в определенный момент жизни пожалел. Ибо настойчиво заскреблась внутри мысль, что быть может шаман, колдун или ведьма, сказали бы мне что-то о том, что не стоит плыть с отцом на остров, который изменил мою жизнь, проводя между прошлым и будущим черту. Быть может стоило поступиться принципами и заглянуть вперёд, делая в разы более осознанный выбор и ступая куда увереннее, отказываясь слепо доверять чужой воле. Никогда не хотел. Не хотел зря. Потому что в мгновение ока все неотвратимо, неизменно, навсегда стало иным. Мы — вся моя семья — стали другими. Это переписало нас заново, изменило состав крови, обновило тела, сделало зависимыми. И в этом была огромная часть исключительно моей вины. Отец претворил это в жизнь, взял орудие в руки и начал крушить нашу устоявшуюся реальность. Но это ёбаное орудие, проклятое и проклинающее других — именно я вложил в его раскрытую ладонь. Тау не стал вникать в тонкости заклинания — он одержимо воплощал свою мечту о неуязвимости и вечности, что подарит нам тёмный ритуал, навсегда переродив. Его не испугало то, что он принесёт себя в жертву. Буквально. Перерезая собственную глотку и истекая на алтаре кровью. Его не испугало и то, что он прикончил практически всё племя, кроме своей семьи. Те, кто выжили, переплывая южную часть океана, на две трети сократили свое число уже на острове, и лишь куцый десяток, сумел пройти обращение. Десятки жизней легли на сырую от крови землю. Десятки легли под неё. Десятки ушли глубоко на дно, не узрев воочию мечту, так и не дождались суши спустя недели изнуряющего пути. В прошлом большое племя, что жило в достатке и имело своё влияние, репутацию и прекрасные земли, прекратило существовать. Тау не предупредил о том, что на иссохшей коже старого аспида было упомянуто, что за дар бессмертия придется заплатить. И цена будет воистину огромной. Что даже у бессмертия есть другая сторона медали. А просто встать, мгновенно преобразиться, возносясь над смертными, не заплатив за это вообще ничего — невозможно. Последствия неизбежны. И ему стоило об этом сказать, чтобы те — кто слепо бросились к нему с острым желанием получить великий дар — задумались, а стоит ли оно того на самом деле? Нужно ли им это рабство до конца жизни, которая всё равно может быть прервана, если ошибиться и потерять бдительность? Тау опустил нюанс с солнечным светом и кровью, а ещё тем, что превращенные в ночных монстров путем тёмного ритуала существа, всё же могут умереть от кола из древа, что произрастает на этом проклятом острове. Редчайшее дерево, что невозможно встретить более нигде во всем мире. А вмешанное в неравной пропорции в зелье, вместе с сушёными перетертыми ядовитыми плодами Манчинелли с нашей родины и кровью колдуна в момент его преображения, оно сделало произнесённое заклинание уникальным. И потому те, кто выпил зелье той ночью, могут погибнуть лишь от кола из дерева, пепел которого был использован в момент ритуала, но его нужно дополнительно смазать или соком, или перетертыми плодами Манчинелли. А еще бить именно в сердце, не промахиваясь, иначе велик шанс отравить, но не прикончить. Я прекрасно помню — пусть и прошло бесконечно много лет — как пробудился глубоко под землёй спустя несколько суток. Глотка горела так сильно, словно я выпил не омерзительное зелье, а расплавленный металл, что выжег мне горло изнутри, оплавил и проварил. И только лишь, когда я прислушался к ощущениям своего тела, понял, что таким образом меня душил незнакомый, совершенно безумный по своей силе голод. Рядом шевелились мои братья и сёстры. Их касания чувствовались слишком необычно, как и вибрировали нервные окончания, вместе с анализирующим все до мелочей мозгом. Быстро. Очень быстро, словно изменилось само ощущение времени, мелькали яркими вспышками мысли, а сенсоры данные самой Великой Матерью стали оголившимися и сверхчувствительными. В огромной братской могиле было суматошно и тесно. Сестёр била паника, их дрожь вибрировала в моем теле и подгоняла начать вырывать нам путь на свободу. Голыми руками. Я разгребал грязь, что забивалась мне в глазницы, ноздри и уши, лезла в рот. От чего блядски мутило. Превратившийся в тошнотворное месиво песок, смешанный с обильно пролитой кровью, проникал в каждое труднодоступное место, вызывая омерзение и чёртов зуд, хотелось стянуть с себя одежду, а вместе с ней кожу и немедленно выполоскать в морской воде. Но я не смел останавливаться, подгоняемый руганью братьев и отчаянным паническим плачем сестёр, успокаивая себя лишь тем, что мы все живы и это главное. Мне казалось, что мир выкрутило на максимум, навсегда меняя каждый звук, что болезненно бил по перепонкам. Я чувствовал так много запахов, что часть из них не узнавал, не понимая, что получаю в разы больше информации, чем способен проанализировать. А что-то гнетущее, тёмное, безысходное подергивало внутри незнакомым болезненным нервом. Меня пугало, что мои руки ледяные, а стылая, влажная земля ощущается не противной, липкой и холодной, а одной со мной температуры, как и тонкие пальцы касающихся моего тела сестёр. Меня бросало в ужас от того, что я двигаюсь, чувствую, осязаю, способен думать и давать оценочное мнение, но остаюсь будто неживым. Меня тошнило все сильнее от привкуса крови, пепла и гнили, желудок сжимался спазмами и болел, его словно скручивало в спираль, выжимая остатки скудной трапезы. И едва я увидел над нашими головами лунный свет и наконец-то выбрался на поверхность, то не успев помочь своим близким — рухнул на колени и блевал, пока во мне не осталось ничего кроме сосущей пустоты. Незначительные остатки еды, которые отвергал мой организм, извергались из меня словно шершавые камни, которым внутри не место и меня испугало, что вероятнее всего я буду теперь не способен есть человеческую пищу, потому что человеком себя больше не ощущал. Совсем. Меня душило отчаяние, выбравшиеся из могилы сёстры продолжали рыдать, прерываясь на рвоту, закашливались и жались друг к другу, измазанные до черноты кровавой грязью, смотрели своими выбеленными белками и ярчайшими кристальными радужками. Подрагивающими губами шептали бесконечное: «больно, Ясы», а я беспомощно молчал. Казалось мой язык высох. Высохла глотка. До безумия сильно хотелось пить и я не задумываясь о последствиях рванул к пляжу, не сразу осознав, что вместо нескольких минут, потратил на путь с десяток секунд, не больше. И не успев затормозить — упал в ледяную воду, что до ритуала казалась колкой и промораживающей, а теперь не слишком отличалась от меня температурой. Я смотрел в откровенном ахуе на свои руки, смывая грязь и разглядывая насколько красивые капли. То, что они не просто прозрачные словно слёзы, в них есть крохотные пузырьки воздуха, а вода в самом деле не настолько однородна, насколько может показаться и имеет свой особый оттенок. Я завороженно прослеживал то как стекает по моей коже влага, каждую незначительную морщинку и складочку на пальце рассматривал будто под микроскопом, сгибал и разгибал пальцы, прислушивался к всплескам вокруг, вылавливал множество новых деталей и от шока вдыхал ароматный морской воздух распахнутым ртом. Открывшаяся картина предрассветного неба впечатляла. Я по сей день помню ту секунду, когда горизонт впервые ослепил меня незнакомой палитрой красок. Всего было так много. Накрывало так сильно. Что я поражённый до самой глубины собственного сознания, отмечал то, что был всю свою жизнь слеп, не замечая и пары процентов красот могущественной природы окружающей нас. Мир, даже его малая часть на этом проклятом — одном из тринадцати — острове, был поразительным, прекрасным, теперь совершенно другим. Я не был уверен, что именно жертва отца тогда так повлияла. Скорее всё же ему помогло то, как много было убитых вместе с ним соплеменников, но вся моя семья, все мои братья и сёстры вместе с матерью прошли обряд обращения, стояли бок о бок непривычно красивые, необыкновенно идеальные и пугали этим до ужаса. Восемнадцать единокровных детей от одной матери словно грязные куклы в изорванной почему-то одежде, сверкающие всеми оттенками багрянца глазами, рассматривали свои руки с удлинившимися ногтями и облизывали острые клыки. Они были нереальными, удивительными, но вместе с тем, несомненно, кровожадными монстрами, а по мне стекала морская вода, скользили мурашки по чувствительной коже, и как на привязи удерживала взглядом помолодевшая мать. Отец не говорил, кем нам предстоит стать, когда приказал собираться в путь. Не давал деталей, не озвучил нюансов, его решения не оспаривались и не обсуждались, а уверенность была как поражавшей и раздражающей, так и заразительной в равной степени. Тау не дал нам ответа на вопрос о том, чего стоит ждать. Но это мгновенно стало понятно по нашему внешнему виду, едва мы выбрались из общей могилы. Мы — племя Гуарани было в этом не первыми. Когда-то ещё будучи подростком я слышал о природе подобных существ, пусть их и водилось очень мало и лишь в более крупных городах и поселениях, где была своего рода «пища». Я никогда с ними не сталкивался лично, да и не смог бы, не покидая границы нашей территории из-за запрета вожака. Я не представлял насколько эти существа от нас — простых смертных — отличаются. И вот они мы. Вампиры. Дети ночи, что слонялись скрытые в тени или под светом луны. Только если она своих детей природы — оборотней одаривала и лелеяла, нас скрывала не по собственной воле и нам же она не благоволила. Я всегда был любопытен и цепок, потому начал изучать вопрос вампиризма, пусть не доставало и связей, и в чем-то элементарных знаний. Но природная харизма, умение наводить мосты и находить новых знакомых, открывали мне двери и дарили информацию, что помогла понять как минимум то, что вампиры — лишь попытка уравновесить несправедливый расклад навязанный Великой Матерью, которая для защиты шаманов (своего рода белых магов), дала им оборотней в качестве союзников. Они всегда жили и охотились вместе, оборотни практиковали магию, шаманы чувствовали себя на шаг впереди многих, окружённые плотным кольцом прирученных мощных хищников, что не подпускали к ним угроз. А колдуны, что отошли от привычных рамок и правил, переступили грань и раскрыли иной смысл и иных божеств, остались без соратников и единомышленников как таковых. Образовав узкую ячейку, заняв определенную нишу и гордо, а главное свысока глядя на трусливых «белых», искали выход из сложившейся ситуации, в которой они были меньшинством, пусть и мощным. Но порой в конфликте интересов решало как раз количество. Однако ни кровожадные и жестокие волки, ни мудрые сильные медведи, ни хитрые и быстрые кошки, ни остальные сверхсущества… за колдунами и их тьмой не захотели идти. Магия смерти и крови их не прельстила, не подкупила перспективой, не соблазнила, наоборот оттолкнула и вызвала враждебность. Особенный мир, сокрытый от человеческих глаз в тени, гудел от недовольства. Осуждение копилось, жажда того, чтобы подобное было наказуемо — нарастала, большинство доказывало, что кровь и тьма не может быть сколько-нибудь полезной и созидающей. Что если не придушить в зачатке осквернённое магическое дитя, то после расплатиться придётся не только сверхсуществам, но и миру людей и в итоге планета вымрет, отравленная скверной. Колдунов притесняли и злили, а они нашли для себя единственный из возможных выход. Методом проб и ошибок смогли отыскать верное рабочее заклинание и обратить простого смертного человека в создание неуязвимое, быстрое и наделённое определенным даром, помимо бессмертия — повышенной регенерации и невероятной силы. А то, что это создание после будет разрывать от голода чужие глотки и обескровливать… их волновало крайне мало. Как и то, что придётся искать выход из ситуации, чтобы вампир мог находиться ещё и под солнцем, а не сгорал от него заживо, превращаясь в симпатичную горку пепла. Вампиры — своего рода протест тёмных магов и доказательство их конкурентоспособности и очевидной силы. Они практиковали заклинания связанные со смертью и кровью не таясь, разозлённые гонениями и дискриминацией, всё же сумели выбить себе полноправное место в мире существ и неудивительно, что созданные ими вампиры, были воплощением тьмы, жажды крови и смерти. Смертоносная красота, обманчивая идеальность, и чудовищная сила даже в самых хрупких с виду телах. Я помню вкус первой унесённой жизни, как жадно пил, не в силах остановиться, осушая молодую девушку словно бутыль с вином, только этого было настолько мало, что казалось в мою глотку попало лишь несколько незначительных горячих капель. Помню как злился на колдуна нашего племени, что был близок с моим отцом. Как хотелось прикончить самоуверенного старика, который вопреки всему выжил, но при этом потерял все свои магические навыки с превращением. Он, безусловно, знал что делать, но не имел возможности претворить заклинание в жизнь, а я оторвал его чёртову голову впереди собственных мыслей, осознав, что она в моих руках, только когда меня обдало фонтаном крови. Колдун вскоре ожил, конфликт себя исчерпал, понимание, что мы и правда бессмертны ударило чересчур мощно, по казалось бы уже подготовлённой к подобному психике. Нам пришлось слоняться тёмными ночами, сливаться с тенями и добираться намного дольше обратно домой, потому что на острове закончились люди, а нам нужна была кровь. Критически сильно, почти до истерики. Сёстрам тяжело давалось новое амплуа, нестабильность нервной системы накрыла каждую, настроение молниеносно сменяло оттенки, дружелюбный разговор заканчивался скандалом или плачем с обвинениями, они то выбрасывались за борт, то заново забирались на корабль, сидя в мокром, налипшем на тело платье и недовольно поджимали губы, обсыхая под порывистым ветром, но не произнося ни слова. Было сложно. Всем. На двенадцать женщин нашей семьи — лишь семь мужчин, я и шесть моих братьев, что безостановочно гребли каждую ночь напролет, потому что днём никто не мог работать вёслами — мы просто сгорали заживо, а после оживали как чёртовы фениксы. Никогда не забуду, как все вместе благодарили богов за дождливые дни, когда солнце скрывалось за густыми непроглядными тучами, а мы под ливни плыли в сторону материка. Чтобы там экстренно разыскать колдуна и под угрозой смерти вынудить сделать кольца дневного света, что позволили нам не бояться солнца и почувствовать себя в разы комфортнее. Первые месяцы вампиризма были полны удивительных открытий. Мы словно гурманы, что попали в винный погреб — смаковали каждый букет, делились впечатлениями и чувствовали себя свободными. А вечно уставшая мать, чьё лицо успели испещрить морщины, вдруг стала выглядеть на десятки лет младше, едва ли не моей ровесницей и это было просто восхитительно. Сила, что бурлила внутри, возможности, что были открыты, кажущаяся вседозволенность, которой мы упивались — вели вперёд и давали ощущение, что нам подвластно всё. Мир покорится. Наша большая семья сможет всё. Нам не нужно быть привязанными к одному месту. Не имеет смысла цепляться за землю. Племени больше нет, но есть клан вампиров. Сильных, красивых, впечатляющих. Нам не нужны были крохи — нам нужно больше. И если нам это никто не давал добровольно — мы способны были это отнять. Потому что никто не мог противостоять сильнейшим из живущих существ. Это продолжалось десятки лет. Насыщение не наступало, мы вычерпывали из возможности всё, что нам так хотелось, но ранее не было шансов воплотить. Начали путешествовать по континенту всей семьёй, держась как никогда сплочённо. Нигде не задерживались подолгу на одном месте, мы как неизвестный смертельный вирус перемещались по городам, вырезая по целой улице, смакуя тёплую кровь насыщенную разными эмоциями, и открывая в себе уникальные таланты. Время сразу замедлилось, а после значительно ускорилось и лишь в тот момент — когда я впервые столкнулся с Гектором — осознал, что уже прошла пара сотен лет моей бессмертной жизни. Несколько сотен, которые я попросту не заметил. Оказавшись то ли жертвой, то ли счастливчиком в кровавом ритуале примерно в девятьсот двадцатом году, в начале десятого века, вдруг понял, что мимо пронеслись более трёх сотен лет и на дворе уже тысяча двести двадцать шестой год. Тысячи полных лунных циклов словно мгновение. В попытке познать всё, что встречается на нашем пути, мы так глубоко погрузились в изучение окружающих нас культур, современности и прочего, занимаясь образованием, заимствуя что-то у смертных, чем-то сами делясь, делая попытки кого-то превратить в вампиров, просто не замечали как протекают часы, дни, месяцы, годы… Время потеряло свой смысл. Время перестало быть единицей измерения и необходимостью. Гектор же стал определённого рода рубежом. Старше, что поразило. Тоже обращённый посредством ритуала вампир, только если его превращение в бессмертное создание было зафиксировано и одобрено, то наша семья оказалась нарушителем. Несанкционированно получившие невиданное преимущество в виде вечной жизни. Неподконтрольные и несущие в себе опасность. Гектор был послан чтобы урегулировать возникшую проблему, решить назревший вопрос, являясь одним из членов великого совета сверхсуществ, что следил за порядком в мире, стремясь оградить от вымирания людей, контролируя при это популяцию видов, чтобы не было сильных перегибов в сторону доминирования тех или иных. Меч правосудия, карающая длань, высшая инстанция. Он пришёл, собираясь уложить нас в заранее подготовленные гробы, в которых мы бы иссыхали до состояния мумий, всё ещё соображающие, но находящиеся на границе яви. Не имея в арсенале знания как именно, точнее — чем именно, нас убивать, он не стремился бы к истреблению. Совет не занимается геноцидом вида — он мучит, преподавая запоминающиеся на всю жизнь уроки, клеймит, в назидание остальным, демонстративно испытывает блядски ненавистной поркой, крайне редко принимая в свои ряды. Там существа имеющие за спиной чистокровные линии, огромное генеалогическое дерево, основатели крупнейших кланов и их пафосность, спесь, эгоцентризм подкреплён временем, ресурсами, авторитетом. В них не сомневаются. Гектор же неожиданно для самого себя с разгона в меня въебался. И это спасло нас: моих чуть поехавших сестёр и вечно тоскующую мать, с почти индифферентными братьями от печальной судьбы быть уродливыми полутрупами. Гектор на многое открыл мне глаза. Научил тонкостям жизни вампиров, делая мои действия более элегантными. Привил вкус к изыскам. Он был надзирателем, курирующим проблемную семейку, но вместо того, чтобы продавить и поставить на колени — научил улучшать качество собственной пищи, в том числе вовремя останавливаться, смаковать и иметь постоянных кормильцев. Всегда разный, не вампир — калейдоскоп, он менялся с годами настолько плавно и естественно, адаптируясь под окружающих нас людей и существ, что я с удивлением отмечал как оттеняются его волосы, меняя и цвет и длину. На плечах появляется или же исчезает шёлк, мочки оттягивают крупные камни в немыслимо дорогих сделанных на заказ украшениях, а мощные бедра обтягивает кожа или тонкая ткань. Гектор — хамелеон. Начитанный, образованный, знающий — без преувеличений — если не всё, то определенно многое, он тащил меня вперед как неразумное дитя, заставляя крутить головой по сторонам, замечать незначительные мелочи, запоминать даже то, что кажется несущественным и ненужным — глупостью. А ещё быть более въедливым и цепким, до безумия внимательным, жадным до получаемой информации и знаний. Он приучил меня любить мир. Ценить выпавший уникальный шанс и действительно полноценно и на широкую ногу жить, несмотря на то, что я — по факту — уже умер. Он с упрямством и упорством осла тащил меня к портным, выработав, в конце концов, у всей моей семьи крайне полезную привычку — соответствовать эпохе, времени, году в котором мы живем, стране и её культуре. Учить языки, разноображивать свой быт, оправдывая звание сильнейших, становясь при этом не паразитами на теле планеты, а созидающей бессмертной силой, которая способна на слишком многое. Гектор ввёл меня в тайную организацию, что занимается изучением видов, и держится в абсолютном секрете. Он, как оказалось, когда-то давно организовал это сообщество ученых, магов, умнейших сверхсуществ, которые хотели разобраться в природе феноменов, наладить межвидовые связи, обрести баланс и получить шанс на мирное сосуществование с другими — более слабыми — существами, что населяют земной шар. Благодаря ему я узнал, что не одними нами земля полнится. И не вампиры изначально бессмертные, а множество легенд о демонах, о тех, кто населяет ни разу не выдуманный ад, о падших, что рухнули с небес — реальны. Благодаря ему я ошеломленно смотрел на абсолютно безумное и ровно настолько же опасное существо — суккуба. Чувствовал этот сладчайший, наркотический, дурманящий, будто насильственно проникающий в меня запах и улетал в измененное состояние сознания. Задыхался от острого удовольствия, которым до боли пронизывало, кончая так мощно, что от этого стало мучительно и ни слова о чувственном наслаждении. Глядя лишь в горящие гипнотические глаза я измазал свои трусы спермой, а глотка изнутри высохла до состояния старого пергамента. Мне казалось, что меня высасывают до капли, что сила исчезает, что возбуждение — кара, абсолютное в своем роде наказание… меня трясло, пока моя визави просто снисходительно улыбалась, облизывая острый клык раздвоенным языком. А после Гектор её позвал и она потеряла ко мне интерес, отвернулась, убирая с моей шеи удушающую смертоносную хватку навязанной воли. Гектор разрушил мое мировоззрение, протащил по таинствам мира, показал то, что не стоит знать широкому кругу, а лучше как можно меньшему количеству существ. Есть вещи, что распространять наказуемо. Есть тайны, что охраняются. Есть определенные феномены, возникающие циклично, хаотично, предопределённо или чередой обстоятельств и ровно каждый из них нужно изучить, а помимо прочего ещё и использовать во благо, ведь всё происходит не случайно. Случайность в закономерном стечении обстоятельств и повторяющихся происшествиях нет. Зато есть движущая сила. Одна из которых — ожидание. А ещё Гектор показал, что при должной подаче моя кровь обладает особыми свойствами. Она способна вызывать — как наркотическое вещество — зависимость, вместе с тем ядом, что выделяется из желез, которые находятся в дёснах, а после стекает по клыкам, проникая в жертву. Ядом, который способен как причинить невероятное страдание, так и погрузить в эйфорию, особый вид феромонового, гормонального, секреторного кайфа, когда все рецепторы перевозбуждены и от этого восприятие становится более острым. Он сладко пел в мои уши, соблазнял и склонял попробовать с ним, оказать ему доверие, отплатить за многолетнюю помощь — подставить свою шею, что не делают в вампирском сообществе никогда. Это табуировано. Это унизительно. Это признание себя более слабым, ведомым, используемым. Это дает шанс кусающему проникнуть глубоко в твою голову, выдрать оттуда любую из тайн, оказаться внутри самым абсолютным способом, сконнектившись вот так в предельной интимной близости. Для вампира дать свою шею — важнее, чем даже произнести клятву перед ликами предков и совета. Дать свою шею — деликатно и допустимо лишь в рамках глубокой супружеской связи, потому что по ощущениям нечто более великолепное, чем обыденность секса и плотских утех. Дать свою шею — отдать себя, по сути, и это то, что он в меня вкладывал, а после возжелал получить. При этом он крайне посредственным тоном до меня донес, что моя кровь способна исцелять, если я несколько переборщил с кормёжкой. Но бежать сцеживаться в ближайший пункт приема крови — глупость. Вампиры контролируют каждую — абсолютно каждую — точку. У каждой есть свой куратор. Это своего рода обширный бизнес, сеть которого раскинута по всему миру. А ещё во имя баланса вампирам запрещено вмешиваться в естественный уклад вещей, в том числе отбор сильнейшего у слабейшего вида. Кровь может помочь многим, но тогда случится перенаселение, снизится смертность, будет численный перевес. Лишнее. Разумеется. Гектор стал наставником, воспитателем, соратником и очень близким другом. Первым из мужчин, которому я позволил за собой ухаживать, прежде отвергая подобное со стороны. Чужакам в нашей семье было не место. Игнорируя как таковое понятие инцеста, мы свободно занимались сексом друг с другом, за сотни лет бок о бок, успела уплотниться связь, стирая оттенки родственных чувств, мы стали близки на особом уровне и впустить кого-либо в этот узкий круг — казалось святотатством. Постоянно устраивали шумные вечеринки, где смешивали кровь с выпивкой, опаивали алкоголем людей и лакали прямиком из вены, а после трахались. Братья с сёстрами, не боясь запретных беременностей, понимая, что детям-мутантам не суждено будет родиться, ведь вампиры бесплодны. Братья с братьями не менее редко. Когда живешь в камерных условиях, где каждого знаешь насквозь, с ними же растешь и в итоге понимаешь, что внутри племени ты либо от безысходности выбираешь жену, либо остаешься одиночкой, без шанса удовлетворять сексуальный голод, когда тело мучимое гормональным взрывом умоляет о сексе или его заменителе. В племени ты или в семье, или сливаешь семя в кулак по ночам, прикусывая край подушки. Сбегаешь в глубину леса, куда-то на пляж, в уединение и сгораешь от стыда и наслаждения, ведомый игрой воображения и сочности фантазии. Я очень долго именно так и поступал, очень долго, все в моём возрасте уже обзаводились симпатиями и выбирали себе пару на будущее, не слишком заморачиваясь по поводу чувств. Ведь превалирующая цель каждой общины — потомство. Племена должны были расти, дети не всегда выживали, не всегда вырастали, погибали взрослые крепкие мужики с отличным генофондом и ровно каждый имел свои обязательства перед остальными. Я отлынивал изо всех сил, моя семья в целом не шибко стремилась связать себя узами и вогнать в рамки. То, что отец был вожаком и далеко не в первом поколении — ослабило удавку на наших шеях. Мы тянули время как могли. Отдаляя момент объединения семей племени так долго, как это только можно было сделать. Меня не тянуло к сверстницам, не тянуло и к тем кто младше, не хотелось постарше, да и они становились слишком быстро занятыми и «помеченными», недоступными. Меня не тянуло ни к кому в принципе, важной была лишь семья и на фоне моих сестёр и братьев, остальные казались недостаточно интересными, достойными, привлекательными. Меня не тянуло к близости с кем-то другим. Мастурбация стала спасением и своего рода зависимостью, рецессивный кошачий ген внутри сводил с ума гормональными приливами. Особенно худо было в ночи полнолуния и когда заканчивались сезоны дождей, спящая внутри суть напоминала, что у ягуаров брачный период начинается именно в этот момент. Меня ломало, мать помогала отварами, ослабляя, заставляя сутками отсыпаться в полунаркотической дымке от трав и это работало до определенного момент, пока не произошла роковая случайность. Я потерял девственность в свои полные семнадцать, сорвавшись в лес посреди ночи, ведомый луной, что туманила рассудок и сводила с ума тело. Припав к стволу дерева, игнорируя неудобства, привычно начал ласкать себя, прикусывая до крови губы и закатывая от кайфа глаза. Лихорадило, удовольствие тащило меня за загривок как котёнка, оглушая пульсацией крови в ушах. Я не сразу понял, что происходит, когда шеи коснулись горячие влажные губы, а в нос ударил знакомый до ноты запах старшего брата. Абаанги… Я был не в состоянии осознать, что он собирался сделать, возбуждение причиняло боль, здравых мыслей попросту не было и его широкий гибкий, мучительно прекрасный язык вдруг заскользил вдоль напряженной плоти. Расцветали метками — раскаляющие меня лишь сильнее — поцелуи на потной коже паха, его вдавленный нос в низ моего живота и вибрацией отдающееся в теле дыхание не оставили шансов на отказ. Он смотрел на меня так, словно голодал неделями, а я самый лучший, сочный и вкусный кусок мяса. Он смотрел на меня, а я запустил ладонь в его густые длинные волосы и лишь тогда веки Банги опустились и он отдался этому вожделенному контакту, утаскивая меня на глубину порочной пропасти. Бежать от него не хотелось, кровь вскипала, а тело плавилось. Отец запрещал связи между кровными родственниками видя какие последствия это способно за собой принести, наблюдая за мутациями в соседних племенах и презирая их за слабости. Нам вкладывалось с детства, что основа всего чистота и сила, а инцест каким бы выходом порой не виделся — дорога в никуда, ошибочный путь, выбор слабых. Однако под полной луной мне стало всё равно. Мне стало совершенно похуй на любые запреты. Мне стало мало. Всего. Это было слишком необычно, странно, ново и будоражаще, но так остро, что испуга не случилось, а ещё внезапно начался дождь, под которым он накрыл меня своим сильным телом, затыкая солоноватыми губами мой рот и проникая языком до самой глотки. Поцелуй оказался хмельным, опьянило так сильно, что трясло как в лихорадке. Я цеплялся за широкие влажные плечи, чувствуя под раскаленной кожей игру напряженных мышц, прогибался и в исключительном, безусловном доверии, стонал словно от этого зависит жизнь. Мой первый раз был где-то в глубине леса под дождливым звездным небом, на подостланной под мою спину и задницу мокрой рубахе. Банги трахал так долго, что я обессилел. Сорвавшись, дорвавшись, с жаждой совершенно животной, он так яростно присваивал, что меня после очередного оргазма вырубило под ним. Это было грязно, больно и очень хорошо, пусть и немного по пробуждению противно… Я стыдился того, что мы сделали с братом, потому что казалось, словно я своей кошачьей неугомонной сутью соблазнил родного, безумно важного для меня человека и это может ему чем-то серьёзным, а главное наказуемым грозить. И плевать, что я ничего не сделал на самом деле. Так вышло. Это случилось. А наша тайна прожила долгие годы. Нам хватало одного лишь взгляда, чтобы понять проснувшееся желание — вкусить друг друга и мы скрывались в лесу, где он жадно меня брал, а я отдавал себя без стыда. Совесть молчала. Мне казалось, что никто из семьи об этом не знал, потому что за подобное могли изгнать. Однако — как выяснилось позднее — в курсе были не все, но большая часть. В курсе была мать, что ограждала меня от гнева отца, который всё ждал, когда я сделаю внутри племени выбор, давным давно успев перерасти рубеж, когда создавать семью — необходимость и это не обсуждается. Мне казалось, мы с Абаанги неуловимы как ветер, у него появилась невеста, что послужила прекрасным прикрытием. Стало немного проще. Девушка была ведомой и страшно его любила, отдаваясь на тонкой шкуре, пока он смотрел своими тёмными глазами как я ласкаю себя в полутора метрах, незамеченный и тихий. Банги был мной одержим. Я упивался его страстью, болезнью, которой для него стал, безумием, что захватило. Он звал меня своим котёнком, что выпускает короткие коготки, но стоит лишь приласкать, как становлюсь ручным и очень покорным. Таким как он особенно сильно любил. Банги меня научил тому как приятно бывает от подчинения тому кто сильнее, что боль может нести сотни оттенков, и часть из них легко трансформируется в наслаждение. Банги научил меня терпеть. Ради и для него. Он безумно хотел, чтобы я был управляемым им и покорным, принадлежащим именно ему и никому кроме, потому лично отваживал от меня потенциальных невест, умело вешая лапшу и отцу и матери. А они прислушивались к нему. Старший ведь. Умный. И чересчур хитрый, что каждый из них упустил. Банги стал моим оплотом. А ещё внушил мне неважность того факта, что оборотней в племени кроме меня и матери не было, и я — несмотря на разницу видов — все равно всегда буду его мальчиком — самым важным и бесконечно любимым. Банги окутывал пьянящим облаком, обхаживал и баловал. А мать чувствовала своим обострившимся нюхом наши встречи. Не осуждала, порой казалось, что и вовсе была не против того, что двое её любимых детей заботятся друг о друге. Сама несущая кошачий ген внутри понимала всю сложность моего пубертатного периода и вероятно тоже не видела иного выхода, как позволить чему бы там ни было происходить. В конце концов, я не понесу от её первенца, наша связь безопасна по многим параметрам, а ещё облегчает сложное существование внутри поселения. Мне казалось мы с Банги особенные. Это была забота и страсть, чувства странные, определению слабо поддающиеся. Я не был в него влюблен, но я его до дрожи хотел и всепоглощающе любил, и это ровно так, как звучит — странно. Смешивающиеся понятия. Стертые границы. Но мы оказались в этом внутри нашей семьи не уникальны. И если я был оглушен гормональными всплесками и приливом желания ощущать внутри себя крепкий член. То старшие сёстры друг с другом баловались, отказываясь заводить мужей и тем более рожать потомство, считая, что предназначены для другого. В нашей семье изначально была червоточина. Мы не стремились к тем же целям, что другие. Мы отличались, пусть и казались обычными. Нам хотелось просто гармонии с самими собой, семьёй и природой, а ещё с удовольствием и свободно настолько, насколько возможно, жить. Хотелось наслаждения, эгоистично брать то, что по факту рождения нам дано — власть и силу. Потомство? Не наблюдал ни у кого, кроме нашей матери, такой одержимости продлять собственный род. Она словно отдувалась за нас. Сёстры не рожали, пусть некоторые и выбрали себе партнёра. Кажется, у кого-то из братьев родились близнецы, что не прожили и пары лет, погибнув пока мы плыли на остров, а после он об этом даже не вспоминал. Скорби не ощущалось. Мать словно любила сам факт семьи и ячейки, получала наслаждение именно от процесса вынашивания своих детей, горела идеей родить как можно больше, а ещё безусловно обожала своего мужа, поэтому была счастлива тому как он её благословляет, одаряя семенем, тёмной любовью и силой. Она горела в этом особом безумии за нас всех. Мы же с братьями и сёстрами не прониклись. Будучи няньками младших, сёстры не скорбели, что не имеют своих отпрысков, в тайне выпивая опасные отвары из ядовитых ягод, что в случае чего очищали матку, вызывая преждевременное кровотечение. Они не рвались искать себе мужей, пусть время от времени и седлали бедра соплеменников, но никому их них ни до, ни после обращения не нужна была пара. Когда мы обратились в вампиров, отсеклись от нас побочные ветви, оставленные позади, погибшие в ритуале, по дороге к острову или просто отвергнутые после из-за неадекватного поведения, они кучковались горсткой выживших вместе, пока мы колесили по миру. Не помню когда видел кого-то из Гуарани, они рассыпались и пропали с радаров, а нам не было нужды искать их, хватало того, что происходило внутри нашей семьи. Событий, эмоций, ситуаций, чувств и ненормальной ревности в каждом из членов семьи было столько, что находить нечто подобное на стороне казалось идиотизмом. В нас бушевал шторм, синхронизировавшийся. Мы в абсолютном резонансе существовали сотни лет и стоило лишь обратить на кого-то со стороны внимание — даже мимолётно — как разверзалась бездна и гремел громкий скандал, до не менее бурного примирения. Мы срослись этими кровавыми оргиями, превращаясь в существо с восемнадцатью головами. Стерлось понятие разности полов. Не было больше предпочтений. Либо ты впускаешь в себя, либо оказываешься внутри податливого тела. Острота ощущений, секс с привкусом разделённых эмоций и тайн, кровавая страсть, когда погружаешься в другого, кончая и телом и разумом. К людям больше не влекло. Ни к кому в самом деле, и я искренне считал, что так будет всегда. Что мы неделимы. Неразлучны. Варимся в общем безумии и стремимся к тому, чтобы это не заканчивалось никогда. Разумеется, в вакханалиях не участвовала лишь мать, закрывая на наши игры глаза и радуясь, что нам никто и ничто не угрожает. Отстранённая, ушедшая глубоко в себя, всегда спокойная, уравновешенная и будто уставшая, она не осуждала, не обсуждала, не призывала к ответу, но всегда была готова выслушать и неизменно вставала на нашу сторону в любом из вопросов. Главное — наше благополучие и получение желаемого. Остальное… пустое. Она пресытилась чересчур быстро. Интерес вызывало немногое после смерти обожаемого мужа, никто не привлекал в плане интима, её тело уснуло, отключило функцию возбуждения, либидо вырвали с корнем, словно сорняк, гормоны испарились. Кераны не говорила этого вслух, но каждый из нас прекрасно знал, что отец приходит к ней в особенно тёмные ночи, прорываясь с той стороны, только в кого он превратился, погибая в ритуале осталось загадкой. Гектор намекал, что с его сексуальной активностью при жизни и любви к тьме, великий Тау мог стать инкубом и вызванный нестерпимым желанием жены, сделал её одержимой и теперь позволял ощутить себя в бесплотном теле, даря как удовольствие так и боль. Я же склонялся к тому, что Кераны уже очень давно была душевно больна и рана её кровоточить с потерей Тау не прекращала. Для глубокой скорби не было срока. Не было шанса пережить эту боль. Смерть за ней не приходила. В бессмертии нашелся огромный, крайне весомый минус. Страдать, как и жить, приходиться вечно. Но Кераны любила своих детей. Всем своим разбитым скорбящим сердцем. В большей степени Банги и меня, ведь я всегда был её любимым седьмым ребенком, четвёртым сыном и все еще рецессивным, несмотря на то, что умудрился обратиться в вампира. А Банги первенец, дитя безумной страсти и зарождения великой любви. Она нас обожала также сильно как мужа. Но только мы с матерью понимали друг друга всегда немного больше остальных. Отличаясь. Выделяясь. И пусть её ген ягуара то ли оказался куда-то запрятан, то ли исчез, это всё ещё оставалось той самой нитью, как чёртовой пуповиной от неё ко мне. Но Гектор спутал все карты. Гектор мало того, что ввёл нас в общество пафосных, эгоцентричных, гордых вампиров, представив отдельным кланом со звучным Акоста. Так ещё и поставил не Банги, а меня во главе и затащил в совет как представителя образовавшейся ячейки, якобы рассмотрев дипломатические способности. По факту же он просто не оставил мне шанса от него сбежать, перекрыл отходные пути и окружил собой, не давая мне ступить ни шага в сторону, с первой же встречи почему-то начав считать своим. Одержимо следуя за мной, помешавшись и источая с трудом сдерживаемое желание, он как высоковольтный неизолированный провод искрил и напоминал насколько опасен. Прожив дольше меня на много сотен лет, он обязан был быть искушённым, пресытившимся и стабильным. Но по факту, он горел в агонии, когда смотрел в мои глаза, приходя в тёмноте ночи, нависая сверху и шепча мне в губы, глубоко целуя, что я его инкуб, инкубом при этом не являясь. Я не подпускал его ближе, дело заканчивалось предварительными ласками и сном в одной постели. Перепробовав слишком многое с собственной семьей я не был уверен, что мне действительно нужно впускать в себя кого-то ещё. Звучит ненормально, непонятно для многих, извращённо и в чём-то безумно. Но в храм моего тела вхожи лишь члены семьи. Буквально и фигурально выражаясь. Это было безопасно, привычно, приятно, естественно. Гектор же с его одержимостью мной? Нет. Он пугал, заставляя всегда помнить о том, кем на самом деле является и что в его руках тот самых ключ, что может запереть меня в гробу, где я буду лежать иссушенной оболочкой, что со скрипом двигает глазами. Он пугал, потому что я постоянно думал о том, что его пронзительный долгий взгляд говорит мне об этом без слов. Я буду или его. Или ничей. Я буду или в его постели, произнёсший клятву на крови и отдавая себя навеки. Или в гробу, но без кола в сердце. Гектор никогда не позволит мне умереть. Гектор помешан на мысли уйти или вместе или раньше, потому что такой силы потерю не переживет. Гектор признался тихо, но твердо, что теперь я его ожившее сердце, его суть, смысл и жизнь. Это уже не любовь. Это новый утвержденный закон самой природы и плевать, что Великая Мать никогда бы не приняла его, меня с натяжкой из-за кошачьего гена. Он пугал… Вместе с тем вызывая тепло как тот, кто будет терпеть от меня всё что угодно, оставаясь рядом. С семьёй я мог быть эксцентричным, эмоциональным, скандальным, страстным и истеричным. Фонтанировать эмоциями, чувствами, яркостью реакций, громким смехом. Многим. С Гектором я был другим. Тихим, внимающим, вслушивающимся, но строптивым и голод, что горел в глубине его зрачков десятки лет… сотни, искушал и в итоге… искусил. Началом конца моей спокойной и устоявшейся вампирской жизни я считаю далеко не встречу с Гектором. Он был удушающим, но заботливым, любящим, пусть и пугающим. Он был особенным, покровителем, великим умом и базой редких знаний, кладезем. При этом живым. Несмотря на то как долго по земле бродит. Только даже у таких как он бывают ошибки. И они — как правило — роковые. Кому-то позволительно совершить подобный просчет. Но не ему. Только Гектор всё же ошибку совершил — отвёл меня к своей младшей сестре, что практиковала чёрную магию и несмотря на то, что стала вампиром, не потеряла дар видеть будущее. И если части шаманов, что выражались мутно и чересчур пространно, я мог не до конца верить, то не поверить ей не получилось. Всегда бежавший от предсказаний будущего, от деталей того, что ожидает за тёмной вуалью, вдруг врезался в открывшиеся тайны, к которым оказался не готов. Абсолютно. Её звали Мойра. Со слов Гектора их мать в момент, когда впервые приложила к груди свою дочь, сразу чётко осознала, что она станет прорицательницей, которая изменит не одну судьбу после. Получившая свой дар от бабки, Мойра с малых лет безошибочно предсказывала ошеломляющие своими деталями события, которые в точности исполнялись. А ведь говорят, что будущее размыто, гибкое, постоянно меняется от нечаянно оброненного слова или взгляда, но пример Мойры показал мне то, что написанное в книге судьбы, предрешенное кем-то сверху или же в самом аду… сбудется, как бы ты не пытался сопротивляться этому. Сопротивление лишь заставит истратить и физические и моральные силы, заболеть душевно и свести себя с ума. «С предсказанным стоит просто смириться» — произнесла она ещё девочкой и со слов Гектора после подобного сильно и очень много болела. Её истощали видения, вещие сны и приходящие образы, сила из неё вытекала с каждым сеансом прорицания, контролировать это было невозможно. Будучи в трезвом уме она говорила или же рисовала пространные, странные, порой пугающие картины и знаки. Опоенная зельем встречала будущее во снах, тайны наполняли Мойру словно сосуд и рвались изнутри, тайны её сжирали хворью практически круглогодично. Поэтому она была даже смертной — бледной и тихой, а ещё периодически выпадала в пограничное состояние из которого её вытаскивали насильно, потому что с ней случались страшные приступы. Она несколько раз почти утонула, дважды падала с огромной высоты и оказывалась в логовах диких животных. Мойра сводила всех с ума будучи смертной, а став бессмертной — начала сводить с ума вдвойне. И день нашего знакомства я бы хотел навсегда забыть как и прозвучавшее с её уст, и будь у меня возможность отмотать время обратно — не переступил бы порог её обители, но уже прошла не одна сотня лет, а эта встреча, что перевернула всё с ног на голову наравне с обращением в вампира, не отпускает. Меня обрадовало тогда, что моя мать будет в порядке и проживет долгую насыщенную жизнь. А ещё всегда рядом со мной, где бы я ни оказался. Меня обнадёжило, что душа Кераны обретёт гармонию, скорбь наконец утихнет и мама познает счастье. Она его заслужила, выстрадала и отгоревала за сотни лет. Меня успокоила эта новость, но я не спросил прорицательницу про братьев и сестёр, о чём после очень сильно пожалел, но снова к ней за видениями не решился. Уверенный в том, что Кераны будет в порядке, я не ожидал, что из восемнадцати её детей наша численность сократиться вдвое. У меня осталось всего лишь два брата и шесть сестер. Павшие от рук осознания, что так долго жить им надоело и стало невыносимо — они — почти все — ушли добровольно и без боли или сожалений. От пресыщения и усталости, потеряв вкус и жажду, считающие что путь уже пройден — срывались на остров, где умирали от собственной руки или от руки того, кому доверились. Это было больно, пусть и понятно в каком-то смысле. Обиднее лишь когда они умирать не хотели, но погибали от доверия, что было оказано не тому, кому стоило и это в конечном итоге лишило навсегда жизни. Считающие, что нашли спутника, что вот она «судьба» стучится в двери — распахивая её — находили там не счастье, радость и благополучие, а смерть. Нас было восемнадцать, вероятно через несколько веков не станет еще нескольких. Или всех. Бессмертие не подразумевает, и никогда не подразумевало под собой «вечность». Мы все ещё уязвимы где-то глубоко внутри и можем оказаться в опасности или просто устать, потеряв всякий смысл. Вместе с рассудком. Наша слабость оказывается нашим же палачом. А слабость проявляться может слишком многим. Меня обрадовало тогда в прозвучавших словах Мойры, что я все же найду своё истинное предназначение. Цель, которая будет вести меня вперед и не позволит угаснуть огню внутри. Я буду пульсирующим сгустком энергии. Особенным. Одаренным после. Только в тот момент, я не понимал, с чем это будет связано. Я не уточнил. К сожалению, ведь если бы я только знал в чём хранится чёртов смысл, то отправился бы по следу своих братьев и сестёр — на остров. Так явно гуманнее. Мойра говорила много той ночью, говорила до рассвета пространными образами, рассказывая, что моя судьба будет найдена рядом с лунным волком, в густом лесу пропахнувшим мускусом и горячей пряной кожей. У судьбы будут чёрные глаза полные боли, норовистый характер, кровь среднего сына, а внутри альфа. «Моя судьба» по словам Мойры была в лице оборотня чью шерсть она рисовала словно в трансе, длинные темные волоски цвета тёмного шоколада, чей оттенок виден лишь под яркими лучами солнца как и его — «судьбы» — глаза. В ночи он чёрный. В ночи он не просто волк, а тот в ком я после утону, едва смогу поблизости ощутить. Она шептала о том, что вопреки воле волчьей, в моем случае окажется проще соблазнить зверя. А человек, вопреки сопротивлению после по следу придёт. Слова Мойры расстроили Гектора, который сверкал потемневшим багровым взглядом, злясь, что привел меня к сестре, но уже был не в силах ничего изменить. Цепочка событий оказалась запущена. Он упрямо верил, что она скажет о том, что нам суждено провести бок о бок сотни лет, и я никуда не денусь — соглашусь пройти ритуал, связывая с ним свою жизнь посредством клятвы, что заменяет в обычном человеческом понимании брак у вампиров. Но вдруг оказалось, что где-то появится волк, который изменит и перечеркнёт собой всё. Альфа, что моя главная цель и смысл. Сладкая боль, пряная страсть, любовь со вкусом и запахом безумия. Единственная, неповторимая, подарок и наказание. Мы друг друга измучим не в силах держаться рядом, но умирая в попытках отпустить. Чудовищное чувство, которым не награждают — им клеймят. — И тебя заклеймило, Тиан, — шептала она тогда, а я вздрогнул, вспоминая, как мать говорила, что не будь отец приверженцем легенд, назвала бы меня «небесным». Не просто «кусочком Луны», её отколовшимся осколком. Не «Луисоном» — животным в разумном теле. А «Тианом», что имеет китайское происхождение. А вне азиатских корней ещё и полную форму «Кристиан», который является последователем самого Господа Бога. Я вздрогнул и ощутил, как обжёг меня взглядом Гектор, прошипев, чтобы Мойра заканчивала, прекратив раскачиваться и нагнетать лишь больше. Что я — Ясы, Тианами пусть будут другие. А у меня внутри уже начинало что-то переписываться. Вокруг сердца чертились круги. Тонкие кольца, что обещали после сжаться, если я предначертанное не выполню и пару свою не найду. Мойра, игнорируя брата, объясняла мне ценность «лунных волков». То, что они представляют собой — превосходящую других — разновидность оборотней и таят в себе силу сразу нескольких чистокровных мощных альф. Обладают особым даром: кровью и частью своей плоти способны уничтожить или усилить любое — даже самое уникальное и сложное — заклинание. Они словно сосуд для магии самой луны, они мощь, заточённая в одно-единственное тело и если не давать ей выход, это может закончиться трагедией. Как и если подпустить к ним не тех — трагедия будет еще страшнее. Лунные волки — чудо, редчайший феномен, уникальный ресурс и тайна их существования находилась в очередной раз под угрозой и знание, вложенное не в то существо, способно привести к катастрофе для всего сверхъестественного мира. А ещё их нужно найти, потому что это всё изменит. И для меня в том числе. Колдунья тогда меня озадачила, шокировал и Гектор тем, что знал об этом, но если организовав встречу с суккубом, демоном, открывал мне многое, большая часть которого была запретна, то тут он промолчал, что заставило обдумывать, переоценивать и взвешивать каждое сказанное Мойрой слово. И, что удивительно, не сомневаться в прозвучавшем ни на секунду. Она безапелляционно заявила, что я должен быть тем, кто оберегает существование необъяснимой силы, что появляется с равным промежутком времени, заставляя вынюхивать волчьи стаи, чтобы феномен заполучить, не позволив прикоснуться не тем рукам. Мойра сама не понимала, либо в этом и был смысл, но сделала меня их палачами. Потому что когда я в очередной раз осознавал, что ещё одна ёбаная сотня лет пролетит в пустую, а предсказанного некровного, названного брата с почти чёрными глазами, того самого альфы — «моей судьбы»… рядом нет — я срывался. И в приливе болезненного отчаянного безумия — уничтожал их. Ведь если умирает лунный, то тайны больше нет, нет и лишних рисков. Все в плюсе. Я слонялся по всему миру, заставляя за мной же срываться то братьев, то сестёр, то детей — выживших после моих попыток обратить, потому что они нуждались во мне, а я стал одержим поиском. Я слонялся, бросаясь из крайности в крайность, понимая, что блядская жизнь стала зацикленным бегом, но сопротивляться этой ведущей вперед силе не мог. Меня будто заговорило. Прокляло. Закодировало, внося правки в сознание. Я бы и хотел сбежать, я бы хотел забыть, я бы хотел игнорировать, только ничего не получалось. А ведь всегда считал, что не слабовольный. Лунные волки — аномалия. Моё личное ненавистное проклятие. Мой же ориентир. Я рвался сквозь сотни лет. Находил, загораясь так ярко, что себя же слепил и раз за разом, крайне разочаровывался, теряя надежду. Гектор же чётко по следу шел, Гектор бдел, Гектор всё же стал мне супругом и оказался в моей постели, пока я разбитый очередным разочарованием коротал сотню лет то в беспорядочных связях, то пытаясь что-то между нами выстроить. Но чем дальше, тем больше понимал, что он для меня — наставник и друг. Близкий человек, доверенное лицо, хранитель тайны деталей кровавого ритуала, он — семья, его любят мои сёстры, с ним общается моя мать как со своим, а я всё равно бегу от него, и снова ищу лунного волка… потому что помимо бонусов, что он сам по себе приносит, с ним рядом обязан был появиться тот, кто всё прожитое «до» перечеркнёт. Я помню, как в очередной раз, попросил Мойру направить меня в какой конкретно стае искать пока ещё ребенка-оборотня. На каком материке родился тот самый «лунный», кого нужно будет оберегать, наблюдать за его взрослением и либо в двадцать семь лет разобрать на составные части, либо в кои-то веки обрадоваться, что пришел конец бесконечно долгому бегу, что максимально вымотал и утомил. Встретить наконец этот то ли подарок, то ли наказание небес, потому что искать «судьбу» — откровенно заебало. А еще заебало выслушивать от Гектора, что поиграться я могу на стороне сколько угодно, но принадлежать всегда буду только ему. Им, ибо моя семья оказалась с ним солидарна. Свобода же, которую я ощущал в начале пути вампиром, себя исчерпала, испарившись в их требовательных взглядах, что стали на мне тяжело висеть словно сдерживающие оковы. Я возненавидел тот день, когда оказался рядом с Мойрой. Возненавидел каждое произнесённое ей слово. Возненавидел вложенный в меня смысл, что испортил мне жизнь, изменил ценности и направление, внедрив особую программу — ожидание, которая начала методично сводить с ума. Цели казались недостаточно важными, стремления искусственными. Не жизнь — бутафория, фальшивка от начала и до конца, блядский спектакль в низкосортных декорациях, полный безразличных ко мне актеров. Я каждую встречу с лунными волками пытался переварить, изолируясь в одиночестве на несколько лет, исчезая с радаров, агрессивно охраняя личное пространство. И с каждым разом во мне лишь нарастало разочарование, что подкреплённое отчаянием, представляло собой отравляющий, очень хуёвый коктейль. И откровенно говоря в Сквамиш я летел без особых ожиданий, вальяжно двигаясь по густому тёмному лесу, вдыхая свежий воздух, рассматривал эту часть материка, где был когда-то давно, но не задерживался — не понравилось. Направляясь к местной стае, где веками во главе стоят известные многим Морин, что особо рьяно следили за чистотой крови и сильным потомством, хотел поговорить с их шаманом, что было не запрещено, пусть и не приветствовалось. Меня интересовало как много он знает, знаком ли с феноменом, тайну которого я сотни лет храню, истребляя носителей знания как чуму, вместе собственно с лунной аномалией. Я шёл, не особо рассчитывая, что в этот раз преуспею, но прежде чем добрался до коммуны, наткнулся на двух мальчишек. Один из них сорвался с дерева и оказался серьёзно ранен, рвано дыша и обильно теряя кровь. Второй же испуганно ревел с вывихнутой лодыжкой, но докричаться до поселения не смог бы, даже если бы очень хотел. Помощи им ждать было неоткуда. Помощью был я. И пахло в лесу пряно, а ещё мускусом. Слова Мойры прозвучали словно эхо в моей голове. Сотни лет поисков оказались закончены в мгновение ока. Маленькая плакса оказалась лунным волком, крохой-альфой с огромными голубыми глазами и длинными густыми ресницами, прямыми, смоляными и спутанными. Ребенок обещал вырасти настоящим сердцеедом. Его сила уже тогда ощущалась густо и концентрированно, а рядом с ним был альфа. Раненый, умирающий, с вкусно пахнущей багровой кровью, насыщенной и привлекающей невероятно сильно. Я реагировал, хотя давно к крови — любой — привык и спокойно сдерживал потребность, мог неделями не выпивать ни капли, не слишком в этом нуждаясь. Но тогда взбудоражило, пробудило голод такой силы, что сковало от жажды глотку, сжало словно в чьей-то крепкой хватке. Желание было по-настоящему непреодолимым, аномальным, незнакомым, даже пугающим, но я сдержался, потому что пить из ребенка — определённого рода табу, и в широких кругах запрещено советом. Смог перебороть наплывшую на сознание алую пелену, что подталкивала приглушить эту невыносимо громкую пульсацию внутри мальчишеского тела. Я вслушивался в стук его сердца, в то как циркулирует внутри него кровь, пытаясь понять есть ли кровотечение, что может грозить смертью. Вслушивался и как загипнотизированный смотрел на подрагивающую на беззащитной шее жилку, облизывая клыки и прокусывая собственный язык. И тебя заклеймило, Тиан… Звучало на периферии, а реальность пульсировала алым. Я не видел глаза мальчишки, но стоило мне его коснуться, как мгновенно оказались получены все необходимые ответы. Это оно. Ни с чем несравнимое чувство, когда выворачивает наизнанку, словно душа выблевывает все пережитое, опустошая себя. Меня очищало, вместе с тем порабощая. Аномальность происходящего вызывала ужас вперемешку с возбуждением. Мальчика хотелось надкусить как редкое лакомство и захлебнуться от эйфории, а после вылизать как огромная кошка нежную гладкую кожу, что пахла как редчайший сорт сильнейшего наркотика. Мальчика хотелось, но я к детям влечения никогда не имел, никто и никогда не вызывал во мне подобного и будь он не «тем самым», я бы испытал даже просто от мыслей омерзение, являясь первым в стройном ряду противников отношений с детьми. У меня не было времени всё обдумать, не было Гектора рядом, что к лучшему, иначе он бы его прикончил, как мне кажется. Жаль, но не было и сестёр, братьев. Их поддержка и близость позволили бы пережить роковую встречу более стабильно. Я пришёл в тот раз совершенно один, без сопровождения и сдерживающих меня оков чужого присутствия. И вопреки призыву разума, остановиться и не перебарщивать, не совершить необдуманного, не влезать туда, куда не следует, не открывать тайну своего вида пусть и перед испуганными детьми, не торопить события, не давать себе козыри, не провоцировать маленького волка, что может оказаться чувствительным к вампирской крови. А я не был уверен на все сто процентов как на него подействует, я не был уверен позволительно ли подобное, я не понимал ничего, разум был словно в тумане и всё же… Совершил рискованное, даже наказуемое — напоил маленького альфу своей кровью, слыша как замедляется его пульс, поднимая на руки и донося до территории оборотней, попросив лунного волчонка молчать о встрече и дотащить друга собственными усилиями. Я как сейчас помню, что стоял скрытый тенью и наблюдал, всматривался в не зашторенное оконный проем, как за — средним! — сыном-альфой ухаживает мать. Спасенный мной мальчик в какой-то момент повернулся, словно почувствовал и зачем-то посмотрел в окно своими тёмными, почти чёрными глазами, а у меня впервые за много сотен лет, тысячи пережитых полных лун, бесконечное количество преодолённых километров, ослабели ноги. Потому что, перешагнув порог в более чем тысячу лет, убив не одного лунного просто от бессильной ярости, находя себя в разных частях мира, исследовав едва ли не каждый угол, я наконец-то нашёл свою «судьбу» в лице маленького волка, который… подоспей я позже, мог просто из-за несчастного случая погибнуть. Действительно нашёл, запах и его пряная кровь не сбили с толку, я срегировал, потому что по-другому попросту не мог. А он мог умереть, если бы я вдруг задержался. И я бы даже не узнал, что он был так близко. И тогда всё также бежал бы вперед сотни лет, нихуя не зная. Мучился от неудовлетворенности, горел несбыточным, сходил с ума и в конечном итоге сорвался бы и натворил чертовщины. Или отправился на ёбаный остров и сам себя бы прикончил, как делала моя семья от этого всего устав. Или оказался бы иссушенным в гробу, потому что Гектор не позволил бы мне погибнуть. Я спас свою судьбу в возрасте семи лет и после наблюдал издалека, становясь вот так на расстоянии зависимым. Гектор шел за мной. Я прилип намертво к Сквамишу. Я начинал проникаться и привязываться к волчонку на расстоянии. Гектор тихо шипел мне в шею, что рано или поздно мне придется даже «свою судьбу» похоронить, а он навечно рядом останется. Альфа рос непропорционально моему безумному желанию быть как можно скорее рядом с ним. Гектор яростно блестел алыми глазами, срывался и исчезал на какое-то время, чтобы после вернуться и снова меня присвоить, вжимая в разворошенную постель, смешивая слова любви с неприкрытыми угрозами убить мелкую псину, что не заслуживает меня, и никогда не сможет заслужить. Волчонок же вытягивался, становился выше и шире, улыбка ярче и соблазнительнее, а чёрный как сама ночь волк с глубоким тёмным взглядом, вышиб у меня весь воздух из легких, когда я увидел его во всей красе впервые. Стив Бушар. Это имя отпечаталось у меня внутри как приговор без шанса его обжаловать. Смертельный. Бескомпромиссный. Ставший чем-то единственно-важным, единственно-необходимым, меняющим меня и превращающим в жадное, одержимое существо, что отказывается питаться, общаться, подпускать к себе близких. Потому что слишком увлечён растущей «судьбой», боящийся пропустить хотя бы незначительную мелочь и безумно злясь, когда приходилось прерываться в наблюдении на несколько дней, оставляя вместо себя кого-то из доверенных лиц, чтобы ни в коем случае не показывались, но беспрерывно охраняли их обоих и бдели. Он рос, а я уговаривал себя подождать ещё хотя бы немного, не приставать же к почти ребёнку, у которого не было никакого опыта в отношениях, что не определён в своих предпочтениях, что зажат и стеснителен. Гектор же не оставлял шанса его игнорировать, становясь всё более жадным и нестабильным. Стив рос. Рос и панический ужас потери в глазах моего мужа, росло его отчаяние, как и росла моя больная ревность. Меня выворачивало наизнанку от секса Бушара с волчицей посреди леса под полной луной, от его удовольствия, которым были до отвала забиты мои легкие. Стив пах так ярко, так насыщенно и вкусно, что у меня сводило скулы, а слюнные железы сходили с ума. Сходил с ума я весь и от ревности, и от возбуждения, от навязчивых запретных желаний, от собственничества, которого не чувствовал никогда прежде даже к семье или Гектору. У меня в постели успели побывать волки, кошки, медведи, гарпии, колдуны и ведьмы, поодиночке и несколько сразу. Я перетрахал много существ, многим дал себя же попробовать. Меня сдерживало лишь данное при прозвучавшей брачной клятве обещание, что кроме Гектора ни один вампир больше не проникнет внутрь моего тела, потому я прибегал к помощи кого угодно, кроме собственного вида. У меня в постели череда временных пассий перевалила немыслимое количество и очень быстро наскучило экспериментировать и пробовать. Но Стив… Юный волк пробудил во мне зверя, ягуар рокочуще шипел, рычал и стремился как можно быстрее пометить и присвоить, распробовать его, заласкать и залюбить, отдать свое тело и душу, вручить собственное сердце, что рвалось к нему с совершенно безумной силой. Я так как рядом с Бушаром никогда не чувствовал рецессивный ген внутри, Стив пробуждал его, вытаскивал из подсознания, усугубляя моё состояние всё сильнее. И я мог бы ждать, когда судьба с ним сведёт. А она свела бы. Я мог бы попросить Мойру дать мне совет как поступить наилучшим образом, стопроцентно рабочим. Но я сходил с ума, успев за эти годы растерять себя по крупицам. Пропитался им и выучил каждый изгиб повзрослевшего тела, запомнил оттенки будоражащего запаха, вслушивался в интонации. Изучил его повадки и вкусы, то как он просыпается, с закрытыми глазами садясь на постели, как выдыхает слегка дрожаще и пока не зевнет до хруста челюсти, не сдвинется с места. Я нависал над ним, всматриваясь в трепет ресниц, вдыхал прямо с кожи чёртову мускусную пряность и глаза закатывались от удовольствия. И мог бы не ускорять события, но не выдержал накала, устал ждать, устал терпеть и когда узнал, что Бушар за пределами стаи, пытается в сжатые сроки получить образование, вернее закончить профильные курсы, то подстроил всё и столкнулся с ним. Не случайно. Разумеется в лесу. Конечно же, в момент полнолуния. Мне нужен был волк, интуиция вела вперёд, не намекая, а давая прямой ответ — идти нужно к альфе — человек в тандеме вторичен в самом начале. Если альфа не примет, можно долго бороться и стучать в закрытую дверь, но ни черта не выйдет. Я сам спровоцировал знакомство. И откровенно соблазнил волка первее человека. Увлекая в глубину леса, дразня охотой, вызывая в нём инстинктивный ответ, поддаваясь на самом деле, подчиняясь и подставляясь, когда ощутил на своей загривке крепкую хватку сжавшейся челюсти. Я был с оборотнями. Но ни один из них не покрывал меня в теле зверя. Не хотелось. Не вставляло. Не заводило. Но Стив… Он сводил с ума в любом своем виде и это животное дикое рычание на ухо едва не заставило спустить в штаны. Я как в беспамятстве стаскивал с себя брюки, игнорируя кровь стекающую по шее от острых клыков, ведь он не щадил. Игнорируя боль от проникновения почти насухую, а кровь — хуёвая смазка. Игнорируя то, что это звериная случка, грязная, и не такой должна была быть… но мне было так нужно, с ним нужно, почувствовать наконец, наблюдая годами и доходя до крайней степени отчаяния, что даже на земле, царапая тело и беспощадно портя одежду. Даже с разрывами и внутри и снаружи, которые зарастали из-за вампирской регенерации, в сексе, что был похож в разы больше на насилие, чем на близость, интимное соитие и вкусное смакование друг друга… Мне было невозможно сладко ощущать его внутри. Такого горячего, по-настоящему раскалённого. Такого жадного зверя, что кусал и слизывал кровь, рычал и вдавливал собой, требовал. Такого обезумевшего взаимно в моменте, сверкающего золотом горящих глаз. Такого невозможно дикого и голодного, слизывающего кровь с моей задницы, с растраханной им дырки, что начинала заживать и стягиваться, после того как он нанёс мне очередную травму ворвавшись внутрь набухшим узлом. Слишком резко. Слишком. Абсолютно. Запредельно. А меня разрывало на части от ощущений, от эмоций, словно держу в руках сбывшуюся мечту. Вплетать пальцы в его шерсть было необыкновенно. Каким же сказочным и особенным показался контакт, когда он лизал мои губы, бодал меня мордой, тихо поскуливаю в шею, вдыхал и словно безмолвно извинялся. Как же трепетно было во второй раз, под светом полной луны, все также жадно, но в разы аккуратнее. Он зализал меня до оргазма, у меня по бёдрам слюна стекала и только потом неспешно вытрахал. Как же было, Великая Мать… Было непревзойдённо. Несравнимо. Моё давно остановившееся сердце, тысячу лет спокойно в груди находящееся, забытое… бешено рядом с ним забилось. Не насыщенное человеческой кровью, а разбуженное именно Стивом. Я помню ту ночь. Я помню как нашёл его на той же поляне спустя сутки. Помню как альфа ждал меня. Помню как тянулся, как нежился и ощущения совершенно непередаваемые накрывали. Мне казалось, что всё развиваться не могло бы лучше, что у меня получается, что я выиграл свою жизнь и оно того стоило, что все усилия, годы ожидания утонут в любви сильного существа, рядом с которым я не чувствовал свой возраст. Он исчезал. Цифра перестала иметь значение. Пока незрелый придурок не пришел ко мне человеком и не начал с порога перебарщивать. Я никогда не терпел. Ни с кем. Не прощал унижение и боль. Не получал удовольствие от секса до крови, до ссадин и побоев, до насилия, в которое превращался контакт. В моих силах было его сломать. Буквально. В моих силах было вырваться из хватки и свалить подальше, но я так хотел Стива, я грезил им, я был помешан и я терпел. Спускал. Брал все, что он готов был дать. Раскрывал себя нараспашку, наивно полагая, что это изменит его отношение и приглушит ярость. Я наглухо помешанным шёл по следу, отказываясь видеть как сильно его ломало после каждого контакта. Отказываясь признавать, что встрече с «судьбой» Бушар недоволен. Ему брезгливо, омерзительно, неправильно. Ему плохо. Ему дурно от происходящего между нами. Там удовольствие отравленное. Он словно вынужденный, будто под дулом пистолета подчиняется зову своего тела. Я никогда не думал, что решу сам спровоцировать Стива на убийство. Что раскрою ему тайну. Что даже намекну на то, где он может найти нужный пепел. Я никогда не думал, что слова Мойры о том, что моя пара, истинно-предназначенная мне настоящая любовь и судьба пожелает меня убить — будет так пугать и обнадёживать одновременно. Я никогда не думал, что в момент, когда Стив вытолкнет меня под опаляющее солнце, лишая защитного украшения и ослабляя пеплом, вместо триумфа — что Мойра была снова права — буду ощущать невыносимую, мучительную боль. Умирать от его руки было одним из худших событий в моей жизни. Я думал, что превращение переплюнет всё. Меня тогда плавило, перекраивало, ломало, уничтожало, перерождало и описать всю степень испытанного я не смогу, подходящих слов не существует. Но смерть от руки того, кто стал персональным безумием и зависимостью? Умножает эту агонию в сотни раз. Добавляя сюда истерзанное сердце от предательства и сожжённое до пепла тело, которое восстанавливалось бы чересчур долго, если бы не Гектор, что вопреки всему, всегда и неизменно со своей неумирающей сумасшедшей любовью — оказывался рядом и вытаскивал из любых передряг, находя выход там, где его не существовало. Он ради меня казалось, что сумел бы даже провернуть руками земной шар. И если Бушара я звал — «моя судьба», то меня Гектор называл своим «наказанием», «испытанием на прочность» и «слабостью». И вот он я стою в тени высокого дерева, почти целиком спрятанный за толстый ствол, смотрю в незашторенное окно, в котором не один раз видел растущего Стива. Скучающий, действительно тоскующий без его тёмных непримиримых глаз, осознаю, что вскоре отсюда уеду. Много лет наблюдения, одержимость, что с каждым годом лишь прогрессировала. Чувства которым нет объяснения и шкалы измерения. Я не просто люблю его. Я люблю его ненормально, убийственно сильно и от этого сгораю дотла ежедневно. Но вскоре всё изменится. Мне нужно сопровождать лунного волка и его пару крошку-гения с рецессивным геном внутри. Здесь — в Сквамише, останутся наблюдающие за Бушаром, подчинённые мне вампиры. Докладывающие новости о происходящем в стае. Здесь — в Сквамише останется моё сердце, что будет вдали от него болеть, пусть любовь Стиву — от такого как я — и не нужна. Здесь похоронена часть меня, моих надежд, ожиданий и слепой веры в то, что раз предсказания Мойры сбылись, то мы и правда когда-то сможем быть вместе. Не сможем. Осталось лишь дождаться момента, когда Лиам сделает зелье, что навсегда связь между мной и альфой разрушит. Стив станет свободен и сможет построить с волчицей семью. Я, вероятнее всего, придавленный в одиночку разрушительными чувствами, улечу на остров или лягу в дорогой гроб молитвами Гектора. Более тысячи лет бега по кругу — утомительная штука. Без цели, без стремления достичь, без жажды, что вела вперед, вкуса жизни не чувствуется. Есть лишь апатия, отчаяние, безысходность и ощущение тлена вокруг. Мне бы хотелось почувствовать себя в шкуре ягуара. Побыть зверем, понять Стива и то какого это жить инстинктами. Мне бы хотелось иметь хоть что-то общее между нами, что-то… кроме бесконечных противоречий. Что-то настоящее и мощное. Ступать мягкими лапами, охотиться, ощущать влияние луны. Вероятно, прожить в теле кошки с десяток-другой лет и умереть от старости. Или погибнуть в бою, если вдруг стану смертным. Но это не сверхважная мечта, просто одно из возможных желаний, что никогда не сумеет перебить невыносимую потребность быть с ним… В этом мире ничто и никто не способны соперничать с моими к нему чувствами. Жаль лишь, что это не нужно ему. Пока я сгораю вдали — он после того как убил меня… продолжает строить свою жизнь.