Нейромедиатором по струнам души

Старая шаманка, мучимая желанием помочь и оградить единственную внучку — раскачиваясь из стороны в сторону — рыдала в глубоком трансе, окропляя слезами подсыхающую — и слегка надорванную — кожу чёрного аспида. Не контролируя собственное тело, она вырезала на окровавленной шкуре длинными, скрюченными, острыми ногтями символы на древнем мёртвом языке. Ничего из происходящего не понимая, но отчаянно пытаясь найти в написанном спасение и ответ на долгие старательные молитвы. Священная змея — в прошлом её неизменная помощница — лежала ошкуренной, выпотрошенной и, разумеется, давно мёртвой. Длинное тело любимого питомца в полутора метрах от фигуры, что продолжала в трансе исписывать кожу, уже начало сгнивать, источая сильное зловоние, которое становилось по-настоящему невыносимым. В сыром воздухе небольшой тёмной пещеры стоял такой удушливый смрад, что любого другого вывернуло бы наизнанку или лишило чувств, но Араси не останавливалась, понимая, что если не сумеет найти выход сейчас, то не обнаружит его уже никогда. И ей бы стоило развести костёр и согреть онемевшие конечности, нагреть воды и выпить целебный травяной отвар, голодая уже которые сутки. Добыть огонь, пусть это и требовало много усилий, ведь из-за повышенной сырости, что-либо разжечь было почти невозможно. Ей бы позаботиться о себе, но Араси нравилось погружаться в долгие медитации, возвышаться над физическим телом, искать разгадки у высших сил. Искать помощи, молить их об этом и быть в абсолютной тишине, без потрескивающего хвороста и едкого дыма, от которого у неё всегда резало в больных, пересыхающих глазах и першило в глотке. Шаманка ни разу не сказала этого вслух за долгие годы своей жизни, но мысленно… множество раз прокляла свою мать, что дала ей имя богини «матери неба». Неба, что стало домом для великой Луны. Араси молча возненавидела судьбу, что привела её к Тупаа — собственному мужу, которого отец при рождении назвал в честь верховного божества их народа, праотца всех богов. Она стойко замалчивала свою боль, сожаление и обиду, а ещё отчаянно мечтала найти возможность вернуться в прошлое и тёмной ночью — в которую женихи выкрадывали невест в их племени — спрятаться. Просто сбежать в лес, прыгнуть с высокого склона горы или отдаться на растерзание хищным, вечно голодным и диким животным. Что угодно, только бы не повторить ошибок, озвученных в старой легенде народа племени Гуарани. Араси возненавидела почти всех своих детей, которых когда-то так сильно желала, что сочиняла исцеляющие песни, вместо привычных колыбельных, своими руками подготовила каждое ложе-колыбель и кормила несколько десятков полных лун грудью. Шаманка отдала себя семье, тратила всю свою энергию, щедро делилась внутренней силой, а после оглянулась и поняла, что взрастила потомство, которым не могла гордиться, а посеянные плоды оказались испорченными. Взошли не плодоносящие крепкие деревья и густые кусты, а сорняки, что лучше были бы вырваны, чтобы вместо них пришли другие — достойные отпрыски. Араси презирала то, кем стал её третий сын, которого она болящими от напряжения руками носила полсотни лун почти круглые сутки, пока он истошно орал и требовал к себе внимания. Она дала ему так много всего, что когда он вырос и покончил собой, не выдержав позора афериста, лжеца и вора, Араси едва не лишилась разума и ушла в отречение на пять полных лун. Питаясь лишь водой смешанной с рисовой мукой и травами, пока душевная боль не поутихла, а мысли — броситься в глубокие воды или с высоты птичьего полета — не покинули болящую голову. Она не понимала за что наказана. Верящая Великой Матери, её же восхвалявшая, шаманка чтила и густой лес с его обитателями, и магию, что разливалась вокруг, благодаря за малейшие блага и вознося молитвы, укладывая очередные подношения из выращенных своими усилиями цветов и фруктов. Араси гнала от себя даже мимолётные сомнения, отказывалась практиковать что-то кроме белой магии, не читала и не знала, не вникала в тьму, что притягивали к себе колдуны, не гналась за мощью и неизведанным, принимая благодарно то, что ей давала сама природа. Но, после смерти сына — Араси ждал новый удар. Не успела отчаянно мучающаяся мать вернуться с гор, закончив свою изоляцию, как узнала, что её дочери демонстративно отказались рожать от собственных мужей. Внезапно изменившись до неузнаваемости, назвали себя сосудами высших тёмных сил. Для большей убедительности они при всем племени совершили омерзительный в своей откровенности кровавый ритуал. Во время которого съели ядовитые ягоды и грибы, измазав себя кровью выпотрошенных священных чёрных аспидов и упали замертво с выбеленными глазами, из которых исчезли зрачки, а после иссохли и молодые лица. Стали грязными, седыми и тусклыми, в прошлом угольно-чёрные шелковистые локоны. Изломанными мёртвыми куклами дочери шаманки лежали на холодной земле две полные луны. От тел шло невыносимое зловоние, но даже падальщики не пробовали их трогать, избегали возможности подкрепиться и птицы. А вожак смотрел на это ровно до того момента, пока из тел не начала — вместе с гниением и смрадом — сочиться густым дымом концентрированная тьма. Это продолжалось несколько часов, в течение которых завывали звери, что бродили среди соплеменников. Рыдали дети, не в силах уснуть. Плакали вместе с ними матери. И молчали отцы. Семья же Араси словно окаменела и пока факел вожака не соприкоснулся с останками дочерей шаманки, никто не проронил ни слова и не совершил ни единого движения. В тот миг Араси показалось, что ещё не всё потеряно и судьба наконец смилостивилась, у неё всё ещё был старший сын — первенец, которым она гордилась. Ведь он был также мудр, как великий Туме Аранду, что по легенде стал величайшим пророком Гуарани задолго до того момента, как все они родились. Араси ненавидела мифологию своего народа, ненавидела ту боль и беспомощность женщин, которые рожали будущее поколение, рожали саму историю, их утробы давали начало пути множества судеб, что навсегда меняли их маленький укромный мир. Шаманка ненавидела старые поверья, легенды, истории и традиции, но была не способна открыто сопротивляться и поэтому позволила мужу самому называть их детей, с отчаянием глядя на то, как судьба ведёт их по тёмному пути, губя одного за другим. Но Араси обожала единственную внучку, которой две луны назад исполнилось четырнадцать, девочка стала способной зачать, у неё пошла первая кровь, превращая её в желанную девушку готовую к супружеству, а сын вожака огласил свою волю — выбор невесты, что должна была подарить ему детей. Внучку шаманки звали Кераны, в честь прекрасной богини снов, которую выкрал злой дух Тау и у них родились семь легендарных сыновей-монстров. Араси боялась, что любимая кроха повторит судьбу своей тёзки, будет также похищена, а после и унижена проклятым потомством. Старая шаманка была готова если не на всё, то на очень многое, даже поступиться принципами и непоколебимой верой, чтобы сберечь девочку, ведь не смогла помочь собственным детям, а ушедший пятнадцать лун назад муж, преданный огню и земле, перестал её сдерживать. Араси так и не смогла познать любовь мужчины, оставшись равнодушной и безучастной, никогда не горела желанием дарить нежность и ласку и казалась себе пустой и бессердечной. Судьба её не щадила. Судьба одарила лишь девочкой, чьи глаза были с рождения серо-голубыми, как разбавленные водой и песком краски, без ненужной яркости, но тем и впечатляли. Шаманка была в ужасе от мысли, что если Тау сумеет украсть её прекрасную малышку Кераны, то легенда снова оживет и тогда кроме мрака и чудовищ им нечего ожидать от будущего. Тьма всех поглотит. Тьма уже из своих объятий не отпустит. Араси не любила вражду, но действия вожака осуждала. В погоне за силой и суверенитетом, уважением и властью он стал одержимо суеверен, чтил божеств, да не тех, что следовало. Пренебрегал частью предков, практиковал страшную тёмную магию, пугал большую часть племени и отдавать его семье свою внучку шаманка — что всю свою жизнь возносила молитвы лишь Великой Матери природе, её помощнице Луне и отцу всего живого Солнцу — не хотела. Араси к тьме и крови не обращалась ни разу за всю свою долгую жизнь, избегала соблазна окунуться в это вязкое болото почти неуправляемой силы, пропитанной хаосом, жертвоприношениями и смертью. От этой магии тянуло мертвечиной, чужими страданиями, отсутствием воли и выбора. Она же была против подобного, только шаманку никто не слушал, а вожак относился к старухе снисходительно, давая поблажки лишь потому, что она похоронила большую часть своих детей и мужа, с которым провела всю жизнь. Араси длинную высушенную шкуру аспида хранила долгие годы, глядя на затирающиеся символы и сожалея, что не решилась тогда спрятать внучку. И Тау тёмной, освещённой полной луной ночью, всё же украл Кераны у родных. Прекрасная дочь второго сына шаманки, начиная с пятнадцати лет, рожала его детей. Дочерей называла как сама того хотела. Сыновьям же — а их было семь, как монстров у богини снов, в честь которой названа — имена давал Тау и никто не был удивлен, что они совпадали с древними существами легенд народа Гуарани. Араси ненавидела мужа внучки, глядя на то как страдает девочка, влюбленная во властного — ставшего вожаком после отца — мужчину. Отданная на растерзание семье, отданная колдуну, у которого глаза с годами стали чернее ночи, а ногти его приобрели землистый оттенок, превращаясь в когти хищной птицы, зубы — в острые клыки как у аспида. Тёмная магия его уродовала и изменяла. Он творил страшные ритуалы, в попытках найти заклинание, что продлит как его жизнь, так и сделает неуязвимыми сыновей и дочерей. Злой и страшный человек, что вытравил из себя любые из чувств, вожак стремился к величайшим знаниям, отправляя соплеменников плавать на далекие острова, чтобы отбирать у тех, кто их населял еду и тайны, которые передавались друг другу поколениями. Тау стал воплощением того духа, в честь которого его назвал отец. Он мучил и испытывал своих сыновей, дрессировал словно зверей и принуждал творить такие же тёмные дела, как сам. Кераны же ему потакала, ослеплённая чувствами, словно подверглась ворожбе, что печалило Араси. Но внучка старуху — которую считали выжившей из ума в племени восхищенных и откровенно почитающих и боящихся колдуна-вожака — не слушала, кивала и уходила, отмахивалась как от назойливого кровососущего москита и опаивала снотворным зельем, чтобы находясь в состоянии сна, шаманка до неё не добралась в очередной раз. Тау особенно сильно давил на своего седьмого ребенка, четвёртого сына, что родился в ночь полной луны в восемьсот восемьдесят девятом году, в конце девятого века по юлианскому календарю. Вожак назвал его Луисоном, считая, что каждый седьмой ребенок в семье рождается подобием бога смерти и ритуалов связанных с ним. Луисоном, ведь мальчик оказался рецессивным оборотнем, как и его мать Кераны, что хранила в себе спящего ягуара, которого Тау так и не смог даже тёмной магией пробудить. И если троих сыновей, Кераны позволила называть только мужу, даря имена их дочерям, то с четвёртым… особенным для неё мальчиком, она поступила иначе. В ту ночь ребенок стал не только Луисоном — он стал Ясы Йатере, что дословно значило — «маленький кусочек или же осколок луны» ведь родился в ночь с девятнадцатого на двадцатое апреля, в полнолуние. А ещё именно Ясы Йатере звали четвёртого сына легендарных Тау и Кераны и это был их единственный сын, что не стал живым воплощением монстра. Ясы был первым и последним из восемнадцати детей, что родила внучка Араси, который носил двойное имя и был как любим, так и ненавидим своей огромной семьей. Он выделялся с младенчества, его глаза меняли оттенки трижды, в нем было больше силы, чем у других, ведь рецессивный ген ягуара перенял от матери лишь он, остальные были либо простыми людьми, либо учились с отцом-колдуном особым тёмным знаниям. Ясы был тем, кому открылась Араси. Любимый правнук, что приносил прабабке свежее мясо и множество самых редких трав, которые сам же срывал и сушил. Ясы был тем, кто дарил ей детенышей чёрных аспидов, когда умирал прежний, растирал старые артритные кости, грел на огне воду, сцеживал яд, чтобы добавлять в мази, которые прогревали болящие суставы прабабки. Ясы же несколько лет втайне от отца и матери изучал старую шкуру, исписанную в трансе шаманкой, пытаясь понять в чём же смысл настолько страшного, кровавого ритуала, а Араси сбивчиво шептала ему хриплым, севшим от старости голосом, скрипучим и неразборчивым, что только так можно спасти его и братьев с сестрами от смерти и деспотичного властного отца. Что лишь прочитав эти слова и проведя ритуал, колдун навсегда сбережёт их от погибели — сделав неуязвимыми, но ему придется принести себя в жертву ради семьи. Ясы сомневался, ему казалось, что старая шаманка бредит. Что в её словах нет и толики истины и хотя бы капли чего-то здравого. Что Араси, как бы он её не уважал и не любил, уже готова уйти на покой к предкам и путает сны с явью, а правду с вымыслом. В слепой необоснованной вере в то, что есть те, кто может жить вечно, нужно лишь принести достойную жертву и правильно обратиться к тёмным силам (против которых всегда выступала), что временами согласны помочь. Ясы не понимал к чему это может привести, но рискнул и пришел к отцу с потрёпанной шкурой аспида в ночь, когда прабабка сделала хриплый выдох и навсегда затихла, глядя пустым взглядом в сторону полной луны, словно лишь её она и ждала, чтобы уйти. Ясы впервые увидел дрожь пальцев у властного непоколебимого отца, чьи глаза наводили ужас и вызывали колкие мурашки у загривка вместе с желанием быстрее покинуть его покои. Но упрямо стоял и слушал тихие всхлипы обеспокоенной, отчего-то паникующей матери, что смотрела широко раскрытыми глазами на принесенный то ли предсмертный дар, то ли проклятие от своей бабки-шаманки. А ещё до странного сильно сгорал от стыда перед Кераны, ведь она ему верила и, разумеется, не допускала мысли, что её любимый сын скрывал эту высохшую змеиную кожу уже несколько долгих лет. А Тау вчитывался, словно это было тем, что он ждал долгие годы, именно это беспрестанно искал, обворовывая соседские и более далекие племена, именно к этому стремился, позволяя тёмной магии глодать собственное тело, сжирать душу, вкрапляя тьму в саму кровь. Ясы отговаривал отца от безумной идеи плыть на далекий, указанный на старой шкуре остров трёх королей. На Манаватави — самый большой из тринадцати необитаемых островов, самый загадочный и смешанный с множеством старых поверий. Его звали «задыхающимся» и считалось, что тот, кто с нечистым замыслом ступит на эту землю — вскоре умрёт. В это странное место плыли те, кто хотели испытаний от самих богов и готовы были отдать себя духам, чтобы взглянуть с неба на землю, входя в состояние транса и возвышаясь над всем смертным. На этот остров не удавалось попасть почти никому, а те кто смогли — навсегда менялись до неузнаваемости и покидали привычные для них места, стремясь к иным ориентирам, оставляя после себя лишь вопросы. Но никто, ни единой души не обмолвилось с чем конкретно они столкнулись. Чего именно стоил этот путь, оправдали ли себя ожидания. Южная часть тихого океана погребла в своих недрах множество смельчаков, что умирали от штормов, голода, странных и вспыхивающих из ниоткуда болезней, словно сами боги были против того, чтобы кто-то добрался до священных тринадцати островов. Хотя боги ли? Ведь святыми они были для колдунов, что чтили смерть во всех её проявлениях и острова скорее всего были как раз-таки прокляты, если учесть какое конкретно их было число. Ясы был тем, кто неделями почти не спал и стоял каждую ночь, всматриваясь в сгущающуюся вокруг них темноту, вслушивался в плеск недовольных волн, мечтая наконец-то увидеть сушу. Они потеряли часть племени. Обезумевший от идеи «неуязвимости» отец погнал всё поселение от стариков до детей, забирая с собой всё, что они имели, вплоть до животных, которых резали и готовили и лишь потому не погибали от голода, ведь магия хранила свежесть овощей и фруктов, а домашний скот держался живым до поры до времени. Они плыли долго и те, кто были слабее других — умирали, отправленные за борт кораблей без песнопений и почестей. Племя гудело от недовольства и боли, поняв, во что оказались втянуты своим вожаком и даже магия, которую практиковал не один лишь Тау, не помогла выжить каждому и к моменту, когда они достигли Манаватави их осталось две трети. Измученные пятинедельным плаванием люди с трудом переставляли ноги — замертво падали старики, едва их ноги касались проклятой земли острова. Сумевшие выжить в борьбе со стихией, а их раскачивало словно на волнах даже на суше, страдающие от морской болезни и потерявшие с десяток килограмм от постоянной рвоты, обезвоживания и истощения — отвергались новым местом, что проводило своей естественный отбор. И в первую же — удивительно безлунную тёмную ночь — под свет от горящих факелов, Ясы вместе с молодыми мужчинами и братьями хоронили своих людей, раскапывая могилы подальше от берега, чтобы после их не размыло. Тау же было наплевать. Достигнув того места, что обязано было подарить бессмертие его детям, вожак бросился искать самое редкое древо, пепел которого собирался использовать в ритуале, помимо плодов смертельного дерева Манчинелли, что они привезли с собой высушенными и перетёртыми в ступе до состояния пыли. Тау не спал три полные ночи — беспрерывно медитируя и принося в жертву мелких грызунов и животных, разводил дымные удушливые костры, что коптили чёрным и воспевал на древнем языке молитвы, доводя себя до приступа, в котором разговаривал с теми, кому поклонялся вместо привычных всем божеств, закатывая глаза и светя испещренными капиллярами белками. Тау пугал, хотя вожак обязан был быть тем самым оплотом здравомыслия, силы и уверенности. На него должны были полагаться, ему же беспрекословно доверять, но племя гудело от страха и беспокойства. После долгого пути им хотелось отдыха, а не охоты. Им хотелось стабильности и надежды, а не ужаса от перспектив, что рисовал стоящий во главе их заметно сократившегося племени. Радость от обещанной вечности, вместо короткой жизни полной боли и ограничений, окрасилась в алый и чёрный. Тау начал — впав в свой безумный транс — убивать неугодных, сливая их кровь в огромные деревянные чаши, смешивал с глиной, в которой измазал всё свое тело и длинные кудрявые волосы. Его глаза почернели. Почернела кожа вокруг них. Посерело лицо и изменился голос. Сила — что завладела им — игнорировала любые из законов самой природы. Тау перестал ходить по земле, его словно подняло мощное нечто, стопы были приподняты на пару тройку дюймов и скрыты густым тёмным дымом. В то мгновение Ясы четко понял и со скрытым удовольствием осознал, что отцу осталось недолго. Подобная практика использует тело подчиненного как сосуд, а когда тот наконец иссякает, оставляет лишь опустошённой оболочкой. Это время можно было использовать для сверхсильного ритуала, но без надежды на то, что проводивший его выживет или же останется прежним. Он давно не обманывался по поводу родителя, относясь скорее как к вожаку, чем к кому-то близкому. Просто присматривал за младшими братьями и сестрами. Проживший на земле с три десятка лет и насмотревшийся на худшие проявления характера отца и мягкосердечность в его отношении матери, понимал, что беды — рано или поздно — не миновать. Спорить же с Тау не собирался, понимая бесполезность затеи, зная непробиваемое упрямство отца и уважая его выбор и волю. А еще Ясы очень хотел оградить семью от последствий решений Тау. Кераны на острове словно проснулась. Всю жизнь откровенная и искренняя со своими детьми, она собрала их всех вместе и по взгляду матери им стало понятно, что сейчас время сплотиться, а никак не идти друг против друга, какими бы ни были спорными решения и поступки. Кераны шла во главе, удерживая за руку своих старших дочерей, скрывая за спинами всех остальных, готовая если придётся отдать свою жизнь в жертву, только бы спасти их, только бы каждый из восемнадцати выжил и благополучно вернулся домой. Туда, где выросло не одно поколение народа Гуарани. Кераны была доброй, но смелой, а ещё ради сыновей и дочерей решительной, понимая, что потеряла в этот момент любимого мужа и после произошедшего — тот уже никогда не станет прежним, даже если останется жив. Кераны без сомнений и страха согласилась на ритуал, стоя рядом с Тау, подставляя ладонь под острое лезвие ножа и отдавая свою кровь, вместе с каждым, кто участвовал. Остатки выжившего племени, отчаянно нуждающиеся в силе и стойкости, тянулись к изменившемуся вожаку, рыдая в голос и умоляя позволить выжить, глядя на устилающие землю вокруг импровизированного ритуального алтаря тела любимых ими людей. Колдуны же, что практиковали вместе с Тау, выжившие до единого, в абсолютном восхищении и восторге от происходящего — даже не смотрели в сторону потерянных навсегда, их прельщала сила и знания. Людское стало им чуждо. Не ставшие еще чудовищами — они превращались не в бессмертных, но в монстров, темнея не только душами — телами и сердцами. Пить приготовленное зелье из огромной чаши было почти невозможно без рвотных позывов. Горькое, словно мёртвая сгнившая плоть. Склизкое, будто там не кровь с пеплом и травами, а гной выдавленный из ран давно почивших. Солёное из-за воды из океана. И кислое из-за высушенных плодов смертельно опасного дерева, оно с трудом проталкивалось в глотку. Тело отвергало вмешательство подобной магии. Тело сопротивлялось и спазмировало. Но всех, кого при вожаке рвало, он — даже не прикоснувшись физически — убил, взмахом руки разрезая их глотки, из которых на саму землю сочилась кровь, а воздух — несмотря на то, что они находились на открытом пространстве острова — становился более густым и удушающим. Кераны удерживала взглядом каждого из своих детей, казалось, что делилась собственной силой, только бы они смогли внутри себя удержать странное зелье. Кераны опустошила свою голову и мысли, оставляя лишь одно единственное намерение — восемнадцать бьющихся сердец рядом должны остаться живы, вопреки всему тому ужасу, что происходил. Ей было не жаль себя. Ей было не жаль безумца-мужа, которого любила каждую минуту своей жизни, а её утроба покорно дарила ему детей. Ей было не жаль умирающего племени, она хотела чтобы был шанс у её сыновей, крепких красивых молодых мужчин и парней. Чтобы шанс был у прекрасных, необыкновенных дочерей. Ясы же вдохновленный силой своей матери, крепостью её духа, не сводил с неё глаз, даже в момент, когда собственный отец проткнул его сердце седьмым по счету, укладывая в разрытую могилу вместе к уже лежавшим остальным. Он навсегда запомнил то ощущение пронзённой древом плоти, как накрыло болью, а после утянуло в вязкую тьму. Ясы никогда и не думал, что хотя бы что-то сумеет с моментом превращения сравниться. Когда ломались и плавились кости, растягивались, лопались и заново срастались жилы, а вены выкипали… ибо меняла состав сама кровь. Таких мучений он думал, что никогда более не испытает, но спустя тысячу лет и бесконечное количество лун, оказался убитым тем, кого до безумия сильно полюбил и роковую ночь на проклятом острове вспомнил мгновенно. Вспомнил её, когда под раскаленным диском солнца превращался в пепел, глядя в почти чёрные глаза Стива Бушара. И нет, Ясы его не простил.